7.
5 июля 2024 г., 01:08
Вас когда-нибудь выбивало из обоймы внезапно открывшееся от порыва ветра окно, грохнувшее так, что внутри у вас всё перевернулось, из горла рвётся вопль, но вырваться не может, потому что это самое горло забито воздухом, густым и плотным? И вроде как это страшно, и сердце колотится дико, но в то же время ощущение такое, будто тебя несёт порывом этого воздуха и захватывает дух до потери осознания. Выбивало?
Меня тоже нет. Но я думаю, что ощущения от этого где-то примерно такие же, как если тебя вот так хватает кто-то сказочно притягательный, к кому ты хрен знает как относишься, прижимает к себе и начинает терзать твои губы яростно и отчаянно, словно мстя или торопясь, что отнимут. И мозг такой — бля, да что за хрень?! А тело такое: мм, приятненько, сожми волосы сильнее… да-а, и по шее… А душа такая: я хочу домой, а не вот это вот всё! И только сердце старательно выбивает себе рёбра — и все дела. В общем, разброд и шатания, анархия и мама, роди меня обратно — полное.
Кажется, я начала отвечать на этот сумасшедший поцелуй, когда Сонхва вжал меня в стену и, стиснув крепко, полез мне в рот языком. При этом я как-то отстранённо понимала, что целую того, кого никогда в жизни не должна была встретить и поцеловать, а ещё вернее — он никогда не должен был вот так ко мне лезть и так бесстыже лапать меня, вылизывать мне губы и тем более — оставлять на шее жуткие пошлые засосы. Но внутри всё трепетало, это возбуждало до томной, неправильной и ужасной слабости, я невольно гнулась в его руках и поддавалась на всё, что он делал, словно на самом деле этого хотела. И то лохматое и жуткое, что внутри меня жило, оно скреблось по душе когтями и рычало, стонало и требовало взять контроль на себя: с силой схватить этого альфу за плечи, перевернуть под себя, налечь плотнее, вцепиться в шею, там, где был аромат, сводящий с ума, зубами и кусать-кусать-кусать… лизать, пытаясь вылизать до дна, целовать упругие губы после, прося прощения и обещая нечто большее…
Это не я, это точно была не я! Я никогда так не… никогда! Твою ма-а-ать! Это был мой первый поцелуй! Мой, сука, первый поцелуй! Не считается то пьяное лизание с Серёгой, мы всегда только друзьями были, только друзьями! Нет! Не-е-ет!
И я, выдохнув это самое безнадёжное уже «Не-е-ет!», оттолкнула Сонхва что было силы, вывернулась из его рук и заскочила за стол, который надёжно отгородил меня от него, тяжело дышащего, смотрящего на меня исподлобья хищным, диким взглядом, облизывающегося так пошло, так откровенно…
— Не подходи! — прошипела я, пытаясь привести в порядок горло и дыхание. — Не смей!..
— Что, уже не нравлюсь? — всё ещё тяжко выдыхая, прохрипел он. — Ты же хотела этого, хотела сама! Ну же, давай! — Он выпрямился и сделал ко мне шаг, от чего я отпрянула дальше, к окну, и выставила руки на всякий случай. — Давай, Юни, не тормози! Как тогда, давай, прямо здесь! На этом диване, чего там! Давай, тебе же понравилось, верно? Я буду грубым, я буду, как ты хочешь, обещаю! Ну, ты же снова услала милашку Уёни, да? Хорошая девочка! Так чего ты смотришь так?! Почему нет?! — Он выкрикнул последние слова полным ярости и отчаяния голосом. — Не хочешь, чтобы я — возьми меня сама уже, и дело с концом! Возьми — и оставь его в покое!
«А-а-а, — мелькнуло у меня в голове, — вон оно чего, Михалыч… Благородно, сучий альфа, ах, как благородно!..»
Сонхва между тем снова и снова наступал, пытаясь догнать меня, двигающуюся вокруг стола от него, и продолжал цедить сквозь стиснутые зубы:
— Не дури, Юни. Я твой, слышишь? Чего ты там от меня хотела? Я буду рядом, я замуж возьму, если это ещё нужно! Ты не любишь Хонджуна, не любишь!
И снова его голос медно звякнул отчаянием и болью. Он остановился и уставился на меня, прожигая и умоляя взглядом.
— Не тронь его, не смей! Он заслуживает кого-то лучшего, чем мы с тобой! За что ты так с ним? Он не виноват в том, что рядом с ним оказались мы — такие твари, которые готовы использовать его, чтобы сделать больно друг другу. Он омега, пощади его! Не уничтожай его жизнь, пытаясь отомстить мне! Я говорил тебе, что это жестоко и непростительно! Пусть и я поступил подло — но зачем тебе опускаться до моего уровня?! — Он неожиданно закрыл лицо руками и сжал их, так что слова его зазвучали глухо, но боль, звенящая в них, стала лишь яснее: — Я сдаюсь, слышишь? Я признаю свою вину, я прошу… я умоляю тебя, пожалей его. Я видел вас сегодня — и понял, что проиграл. Ты сможешь завлечь его, ты воспользуешься им — и сделаешь ему смертельно больно, убивая меня этим. Ты молодец, ты выиграла: он, кажется, поверил тебе, почти сдался тебе! Оставь его, прошу тебя, это я, я тебе сдаюсь! — Он оторвал руки от лица, снова сделал шаг ко мне по кругу и сказал тише и мягче: — Не беги от меня, слышишь? Я хочу тебя. Всегда хотел. Ты же знаешь… Ты ведь знаешь?..
— Врать не умеешь, — тихо, дрогнувшим голосом сказала я. Его губы сжались до светлого, и он быстро отвёл взгляд. — И это прекрасно, Сонхва.
Он вскинул на меня глаза и беззвучно прошептал жалкое «Пожалуйста», в котором я не нуждалась. Он был так красив, так захватывающе притягателен в своём отчаянии, что на миг — короткий и жуткий — внутри меня взметнулась волна торжества и руки невольно дёрнулись — схватить добычу, принять его капитуляцию, замять под себя и уничтожить!..
— Убирайся, — с силой выдохнула я, стискивая внутри не свои страсти, не свои чувства, — слышишь? Ты не нужен мне больше. И с Ким Хонджуном мы расстались. Только что и по взаимному согласию. Так что… — Дальше слова дались мне с особенным трудом. — …не будь идиотом, забери его себе. Только не сейчас… и не сразу. Погоди, не пугай его. Он всё равно тебе не доверяет. Иди и… — Я застыла от того, каким перепуганным и несчастным стало лицо Сонхва.
— Ты что же, — выдавил он, — трахнула его? Ты… Ты силой, что ли… ты…
— Знал бы ты, как мне этого хотелось, — сквозь зубы процедила я и отвернулась, закрывая глаза и сжимая пальцами пластик подоконника. — Убирайся Сонхва. Пока можешь и пока не поздно — убирайся. И оставь меня в покое.
Несколько томительных мгновений в кабинете было мертвенно тихо, а потом Сонхва сказал едва слышно, но твёрдо:
— Если ты лжёшь сейчас — мне наплевать. Я буду считать, что ты меня освободила только что. И отдала мне его — всего, с потрохами. И ему так и скажу, что ты от него отказываешься и теперь он только мой.
Я слабо усмехнулась и подумала: «Надеюсь, что он тебе за это знатно съездит по морде. Иди, а то исчезнет мой Хонджун, и я ещё свидетелем стану, как вы с ним сосётесь… А это уже прямо перебор будет».
Я не поворачивалась и молчала, но Сонхва отчего-то не уходил, мялся там, за моей спиной, а потом так же тихо сказал:
— Спасибо. — Голос прервался, словно он глотнул лишнего воздуха. — Прости меня. Прости, я поступил подло. Нельзя было всю вину сваливать на тебя. Просто… я испугался. У меня никогда не было с альфой, я не знал, что это может меня так… Прости.
Дверь открылась бесшумно, и лишь пахнУвший чуть сильнее каркадэ, тут же начавший медленно таять в воздухе, подсказал что Сонхва ушёл. Только тогда я повернулась, почти на ощупь добралась до кресла и рухнула в него, чувствуя себе обессиленной. Странное ощущение… Словно торнадо отбушевал внутри, перемолов сердце и совсем не затронув душу. Все чувства, которые я испытывала, были сторонними, я могла за ними наблюдать как бы сверху — и понимать, что они должны были вымотать меня, что они вымотали меня — и всё же будто не задели до глубины.
Я усмехнулась: говорят, омегаверс нравится, потому что там все эмоции сильнее, ярче, не такие нудно смазанные, как в обыденной жизни. Но они так пугают — такие вот чистые, ничем не разбавленные эмоции, когда не можешь их контролировать. И так от них устаёшь… Ладно. У меня есть дело. Я поискала на столе Сон Юнны устройство, при помощи которого можно было вызвать Уёна: наделась, что он мне поможет найти мои же записи о том, как именно я влияю на дела отца Хонджуна. Однако ничего похожего на это устройство не было, так что, вздохнув и кряхтя старушкой-бабушкой, я встала, подошла к двери и открыла её, набирая в грудь воздуха, чтобы позвать своего секретаря.
Воздух так и остался в моём горле, так как от картины, увиденной мною, у меня в очередной раз захватило дух. Прямо посреди моей приёмной стоял высокий мощный парень, который сжимал моего Уёна в объятиях и страстно его целовал. А тот, беспомощно свисая с его рук, цеплялся за его плечи и покорно подставлял ему своё лицо. Парень словно пил Уёна, хрипло постанывал в поцелуй и держал его почти на весу. А тот вдруг обнял его крепче в ответ и сладко-сладко простонал:
— Са-а-ан… отпусти, нельзя здесь. Са-ан…
«Охрененная спина у Сана, — подумала я, быстро и осторожно прикрывая дверь. — И, чёрт возьми, это не должно меня так возбуждать! Боги, мне срочно надо домой! Думала, что будет стрёмно, но… твою мать! Так нельзя. Ну, пожалуйста! Я ведь сделала всё, что могла! Домой!»
Сердце колотилось почти болезненно, я снова опустилась в своё кресло и прикрыла глаза рукой. Тут же перед ними услужливая злодейка-память вывесила картинку: гибкое тело одного красивого парня в руках другого красивого парня. Ну, отлично. Раньше всё это было только моей больной фантазией, теперь эта фантазия получила поддержку. И что мне делать теперь с этим? И боязливо прислушивалась, боясь, что сейчас из-за двери послышатся какие-то совсем уж непотребные звуки вроде тех, что порой издают мои соседи по общаге сверху, когда теряют бдительность и совесть. Однако там было тихо. И через некоторое время я поняла, что больше не могу вот так — просто сидеть и пялиться на вечерний Сеул, который был виден из моего окна. Я снова прокралась к двери и выглянула: пусто. Секретарь Чон Уён забил на свои обязанности и свалил в закат под руку со своим парнем. Завтра же уволю к хренам собачьим. «А вот завидовать не на-а-адо, не надо, — потянул мой внутренний голос и как-то странно хмыкнул. — А не пора ли нам подкрепиться?»
За что себя уважаю, так это за то, что мой внутренний Карлсон никогда меня не подводит и всегда напоминает о чисто корейской щепетильности в приёмах пищи. Может, поэтому меня и выбрали?.. Сегодня, правда, этот Карлсон вроде как дал сбой, но, кажется, пропеллер снова починен и готов к бою. Я почувствовала, что на самом деле хочу есть. И не чего-то там рисово-острого, а обычной такой, нашей, родной, картохи с мясом и солёным огурцом. Которые, конечно, взять было неоткуда, но от этого хотелось не меньше.
Вздохнув, я поискала ленивым взглядом сумочку, не нашла и пошла открывать всяческие шкафы, в одном из которых её и обнаружила. Весьма хорошенькая, видимо, дорогая, хотя лейбл я не узнала. Что, безусловно, неудивительно. Открыла: деньги, косметика, таблетки… О, отлично. Вчитавшись в мелкую вязь букв, поняла, что передо мной те самые блокаторы, прочитала дозировку: по одной раз в день. Глотнула, не запивая, и чуть не подавилась: горечь несусветная! Шикнула на нерадивых производителей, хватанула воды прямо из графина и присела на край стола.
День был не просто сумасшедшим — день был разгромным по всем фронтам. И на данный момент мы имели весьма неприятные перспективы завтра встретиться со всеми, с кем сегодня я налажала, плюс туманные представления о том, что надо делать дальше, плюс уже начинающая забирать всерьёз тоска по Москве, уютной комнате на двенадцатом этаже общаги и унылому преподу по истории Азии и Африки, которому надо будет сдавать зачёт через месяц. Об этом месяце я думала там, в Москве, с ужасом, а вот сейчас он мне казался таким невыносимо желанным, таким лёгким и приятным, что я чуть не завыла от тоски по нему — со всеми его бесконечными конспектами и вопросами, которые ещё понять надо было. Потому что по сравнению с объяснениями перед родственниками из-за отмененной свадьбы, какими-то там разборками с заводами в неведомом и далёком Пусане и двумя огнями в лице Джуни и Хва, между которыми — я уверена — я всё равно пока нахожусь, — по сравнению со всем этим зачёт по Азии (прямо в тему!) мне казался чем-то незначительным. О, где вы, мои решаемые проблемы! Заберите меня обратно — и я клянусь, что больше никогда не стану жаловаться на вас и хотеть вырасти и повзрослеть!
Мысли эти были глупыми и инфантильными, как вы понимаете, а между тем вечер за окном густел и начинал сверкать заманчивыми ночными огнями. Мне всегда нравились прогулки по вечернему городу, так что… Надо пользоваться тем, что я пока в Сеуле. Это же моя, мать её, мечта! Пусть и не совсем это был тот самый Сеул, но какая мне-то разница, я же тот самый не видела.
Однако сначала надо было смыть с себя тяготы дня, как говорилось в книгах. Так как я представления не имела, где живёт Сон Юнна, я решила снова воспользоваться её служебной ванной, выкупалась, и мне и впрямь полегчало. И даже навязчивый аромат каркадэ, который я теперь, наверно, любить перестану, меня не раздражал. Так, подбешивал чуть, но было терпимо, тем более, что и выбора не было. Почти не глядя, я быстро высушила волосы, напялила клетчатое платье, которое на удивление хорошо село, быстро подкрасила ресницы и, взяв сумку, решительно вышла из кабинета.
Куда я собиралась? Просто прогуляться. Просто пройти по этим улицам, которые видела в дорамах, и вдохнуть воздух — пусть и не того самого, но всё же — Сеула. Сначала, однако, мне всё же надо было попробовать найти Хонджуна, чтобы он меня поддержал. Вот так, да. Я отпустила его как Сон Юнна, но как настоящая я — хотела ещё раз взглянуть в его глаза и услышать от него, его бодрым голосом, что всё будет хорошо. Каприз одинокого человека, дамы и господа: у меня не было никого, кроме него, в этом месте и в этой жизни, так что — почему нет?
Помешать мне в этих планах могло примерно всё, что угодно: начиная от того, что время было позднее, заканчивая тем, что вообще-то у него были планы по встрече с изобиженной мною роднёй… что-то вроде того. Плюс Сонхва, минус моя уверенность в том, что я поступаю логично и правильно. В общем, классический отличный, надёжный, как Швейцарский банк, мой план.
***
Хонджун спал. Его секретаря не было на месте, жалюзи были опущены, и в кабинете горели только две настольные лампы и пахло очень приятно: чем-то лимонно-свежим и в то же время словно печёным. Хонджун лежал на большом диване, запрокинув голову на согнутую руку. Мягкая тень окутывала его тело, скрывая лицо, но зато хорошо было видно, что одежда его была в странном беспорядке: рубашка расстёгнута на три пуговицы и краем выправлена из-под брюк, на которых был расстёгнут ремень… И туфель на ногах не было… О, боги… Не может быть! Я едва подавила вскрик и зажала рот рукой. Сонхва… Сука, нет! Неужели он посмел… О, нет, нет, нет! — Джуни! — Голос мой сорвался, я присела рядом на диван и склонилась над ним, осторожно касаясь его плеча. — О, Джуни, очнись… Пожалуйста, Джун! Парень вздрогнул, всхрапнул и распахнул совершенно бессмысленные огромные свои глаза. Мутным взором он нашёл моё лицо и уставился на меня испуганно, а потом вдруг дёрнулся и схватился за рубашку, пытаясь прикрыться, а вторая рука его поползла к шее, и я, невольно проследив её движение, успела заметить то, что он попытался скрыть: два красных, откровенных пятна, два засоса на светлой коже. — Директор Сон, — прохрипел Хонджун, в панике бегая своим взглядом по моему лицу и пытаясь привстать. — Прошу, я… Я только так… я не это… — Джуни, это он? — тихо спросила я, сжимая кулаки. — Это эта сука Сонхва? Он тебя… Он тебя силой?.. Он тронул тебя?.. — Нет, нет, — замотал неожиданно испуганно головой Хонджун, — нет, я не знаю… Он сказал, что вы… Я понимаю, как всё выглядит, но это не так, поверьте, я не хотел, я хотел выяснить всё сам, но он говорил, что вы отказались от меня, что отпускаете, что даёте свободу, и только после этого… Просто он сказал — и я почему-то… я поверил, я… Он бормотал всё это дрожащими губами, а я смотрела на него — и не верила тому, что вижу. Это… Это был не мой Ким Хонджун, нет… Передо мной был… омега. Его глаза блестели от испуганных слёз, губы, алые и манящие что-то во мне так сладко и крепко, дрожали, он дёргал свою рубашку, пытаясь её застегнуть, и я понимала: у них с Сонхва было на самом деле если не всё, то почти всё. И вот с таким — омегой — Хонджуном это было до ужаса понятно и естественно. Но… когда? И главное: как? Да нет… не может быть… — Взбодрись, Джуни, хватит ныть, — прервала я его бормотанье, и он замер, глядя на меня огромными своими, чудными и такими чужими глазами. Но верить мне так не хотелось! И я продолжила: — Разве ты не чувствуешь аромат чхонъянгского перца чили Хонджун захлопал глазами, и на лице его появилась паника. — Что? — Он пролепетал это едва слышно. — О чём… вы? — Действительно, — с оборвавшимся сердцем пробормотала я себе, поднимаясь и отходя к его столу, чтобы опереться на него и прикрыть глаза. — О чём это я? И в это время дверь распахнулась и в кабинет стремительно влетел Сонхва. Глаза его тут же зажглись нехорошим огнём, и он… зарычал. Натурально — зарычал! Глядя на меня, он оскалился, и я вскрикнула от ужаса: его верхние клыки неожиданно стали расти — как у вампира, честное слово! — и он снова зарычал. И в ответ на это вызывающее рычание вслед за страхом ко мне пришло странное осознание, что это вызов, что этот вызов надо принять — и драться… да, драться с этим дерзким мерзавцем за обладание… Я подобралась и, не веря себе, сжалась, словно на самом деле готовясь к броску или... — Что ты делаешь здесь, Юнна? — хрипло и страшно прорычал Сонхва, перегораживая собой мне подходы к так и продолжающему сидеть на диване Хонджуну. — Ты обещала! Я так и знал, что ты… — Нет! — Это вышло странно сломанно, но я нашла в себе силы усмехнуться и даже разжала стиснутые до боли пальцы. Что со мной! Бред, какой же бред! — Вот теперь точно можешь забрать его! Тем более, что он, кажется, совсем не против! Сонхва снова оскалился, его ноздри трепыхнулись, и он неприязненно скривился в ухмылке. — А аромат тебе зачем? — отрывисто кинул он. — На охоту собралась? Я нахмурилась и невольно принюхалась: ничем вроде не пахло, кроме его чёртова каркадэ и мягкого, свежего аромата лимонного чизкейка… О, да, вот, что это было, а то я всё думала… Сонхва снова зло сощурился и кивнул на дверь: — Вам пора, директор Сон. Вас ждут сладкие омежки и податливые альфы — их так много там, за пределами этого здания. Не теряйте времени и… больше не приходите сюда вот так — низачем. — Я всё ещё директор этой компании, начальник Пак, — высокомерно ответила я и вскинула голову. Да что эта зараза себе позволяет?! — Я буду ходить сюда так часто, как мне будет нужно. Как и везде, где захочу. Так что если не хочешь вылететь отсюда, захлопни пасть. Береги силы на своего омегу. Поверь, где-то в глубине его натуры живёт настоящий тигр, и, когда он проснётся, тебе, зайка, ой, как не поздоровится! Я чувствовала, как в груди разрастается что-то горькое и обиженное, словно меня бросили, словно — предали. Не глядя больше на них, я быстро вышла и торопливо пошла к лифту. «Выпить! — сформулировалась странная для меня мысль. — Вот именно в таком состоянии люди хотят напиться и забыться. Только вот куда. Надо найти, надо».
