супрематизм

От керамической раковины отлетают небольшие осколки, стоило Манджиро ударить по ней, намеренно усиливая боль от саднящей раны на запястье, сладостно пронизывающей тело. Он совершенно не помнит, в какой момент умудрился ее получить, но был не против почувствовать эти увечья, на пару мгновений создать иллюзию в голове, что ещё не разучился хоть что-то испытывать. Обреченно-пустыми глазами смотрит на стекающую по руке струйку алой крови, постепенно достигающую кончиков пальцев и выразительными каплями падающую на пол. Манджиро обманывает себя, вторя раз за разом, что весь процесс ощущается явственно, и вкус жизни не утерян, пока существуют даже такие болезненные чувства. Он не сразу замечает, а может и не хочет замечать, как его исполнительный сторожевой пёсик вторгается в ванную комнату моментально, с ужасом в глазах оценивая полученные королем травмы. Манджиро намеренно прикрывает веки, когда его мягко подталкивают к краю ванной, побуждая хотя бы опереться на нее, в лучшем случае — сесть. Он повинуется, потому что не видит смысла в отказе, его восприятие реальности искажено до такой степени, что притупляются не только чувства, но и рассудок. — Не больно? — ненавязчиво тихо произносит Санзу, бережно промывая кровоточащую рану, подставляя чужую руку под поток холодной воды из шарового крана. Манджиро молчит, не совершая лишнего шороха, давая разрешение своему верному псу с его глупо округленными щенячьими глазами обработать физические увечья. В чем прок от подобного проявления заботы, если она только восстанавливает это бесконечное состояние отчуждённости? Нет боли — нет чувств — нет жизни. На ментальном уровне ничего не представляет ценности, поэтому в последние годы Манджиро ищет отдушину в физических повреждениях. Он не делает это с собой целенаправленно, просто время от времени позволяет кому-либо несколько раз ударить себя прежде, чем ответить тем же. Позволяет каждому. Кроме Санзу. Манджиро плывет, плывет по терзающему течению обыденности; за всю недолгую жизнь на его глазах умирали враги и друзья, неизмеримо близкие и абсолютно незнакомые люди. Смерть не страшит, но в то же время не послужит исцелением для его внутренней противоречивости. Он праздно прожигает дни и больше не мечется в поисках определенности. Терпеливо дожидается, когда Санзу, стоя перед своим королем на коленях с этим дурацким встревоженным видом, наконец перебинтует бессмысленные раны. Свободной рукой приподнимает его за подбородок, вынуждая пёсика смотреть в свои пустые, отрешенные от реального мира и ярких красок глаза. И Санзу испепеляет взглядом, наполненным нескрываемым благоговением и искренней любовью, из-за чего Манджиро необъяснимо начинает мутить, и он принимает ещё более упадническое расположение духа. — Ты моя тульпа. Я ведь могу полностью управлять тобой, но прикончить совершенно не получается, — произносит на выдохе, безразлично перебирая крашеные пряди волос своими длинными холодными пальцами, едва ощутимо переходя колкими касаниями на щёки и выразительный нос. А Санзу только и рад получить порцию безлико равнодушной ласки, подставляясь под чужую руку, подвластно и с болезненным трепетом ластясь к ней. — Ты просто не пробовал сделать это, босс. Одно слово — и я самолично с собой расправлюсь, — верный сторожевой пес и воображаемый преследователь по совместительству робко целует тыльную сторону ладони короля, проходясь губами по каждому пальцу, задевая выступающие темно-синие венки. Манджиро с силой оттягивает его за волосы, вынуждая не отрывать от себя восхищённо зависимый взгляд. — Нет. Только мне дозволено лишать жизни существо, что подпитывает мое сознание, — Санзу очарован искренностью босса до мозга костей. Он не совсем осознает, что именно значат эти слова, однако и не собирается интересоваться их смыслом. Манджиро говорил редко, а если и говорил, то почти всегда — разную абстрактную неразбериху. Санзу привык и не требовал разъяснений, выражая щенячью преданность в каждом совершаемом поступке. По прихотям короля он заменял своим телом пуфик для ног, выгибаясь по струнке и вытягивая спину, по несколько часов кряду не издавая ни единого шевеления словно оловянный солдатик, буквально захлёбываясь в распирающих сердце эмоциях, чувствуя чужие тяжёлые лодыжки на своих плечах. В какие-то моменты Манджиро вынуждал спать с ним в одной спальне, но никогда — в одной кровати. Поэтому после бесчисленных поцелуев, собственнически оставленных песиком на бледной фарфоровой коже в период, когда Сано окончательно утопал в себе, а грани ощущений реальности в его голове множились и стирались без шанса на возвращение в обыденный мир, он бережно накрывал его тело одеялом и ложился рядом в ногах с блаженной улыбкой и блеском в глазах. Санзу ничего себе не подстилал и мог завалиться прямо в своём деловом костюме на холодный пол, не снимая одежды, и не спать до рассвета, вечно поглаживая свои разнеженные поцелуями губы, прокручивая в голове каждую реминисценцию о проскользнувшей в сознании крупице тепла во времена их единения. Манджиро ненавидит тактильные ощущения, потому что они возвращают воспоминаниями в полностью увядшее прошлое, но изредка позволял своей тульпе касаться себя. — Подай-ка пушку, — не просит. Приказывает. Этим своим прожигающим внутренности равнодушным тоном. И Санзу незамедлительно подчиняется, доставая холодный пистолет из заднего кармана и протягивая его боссу, ощущая тонкое секундное соприкосновение пальцами. Манджиро чувствует приятную тяжесть на неперебинтованной руке и с исполинским спокойствием взводит курок, подставляя дуло оружия прямо к чужому горящему лбу. Податливая голова с округлёнными восхищенными глазами и вымученной улыбкой. Санзу ожидает дальнейших действий, и страх перед смертью не сковывает, не леденит нутро. Он сможет умереть от рук своего короля, покорно глядя в его потухшие стеклянные глаза с отсутствующими ореолами. Раздаётся оглушительный выстрел. Полотенце вместе с подвесным крючком слетают с петель. Его самый преданный пёсик остается сидеть в ногах, даже не дёрнувшись от заполонившего холодную ванную громкого звука и не зажмурив веки. Этот пленительно-рабский взор и приподнятые краешки губ вкупе со шрамами на истерзанном лице. Манджиро отбрасывает пистолет в сторону, наблюдая как он с тяжелым звоном отлетает от кафельный плиты, и закидывает ноги на плечи склонившегося над ним бесстрашного пса. — Я попробовал. Только что. Не могу. Ты галлюцинации, поэтому не могу, — Санзу вновь выдаёт слабую улыбку. Он ничего не понимает, но сильно хочет переиначить эти слова. Манджиро не может уничтожить его, потому что пёсик, его эфемерная оболочка заполоняет мысли в одной из множеств дробящихся реальностей. Хозяин убеждён, что не умеет привязываться. Ему легче признать, что живой человек со своими эмоциями и думами — тульпа, воображаемое существо. Санзу не против, если королю действительно будет легче воспринимать внутренний раздрай в ощущениях. Поэтому его подчиненный старается не реагировать на эти отвлеченно психологические моменты, невинно оставляя на чужом теле невесомый поцелуй в области щиколотки, не отводя взгляд от равнодушного лица. Манджиро наблюдает, с какими теплотой и трепетом Санзу нежит его ноги в своих объятиях, разминая каждую косточку, как можно удобнее устраивая их на своих крепких плечах. Он неотрывно следит за каждым действием своего пса и в какой-то момент подхватывает юношу за ворот рубашки, вынуждая встать с колен и опереться обеими руками на края глубокой ванной. Санзу невольно окольцовывает безжизненное тело, утыкаясь носом в жесткие волосы. У короля никаких ощущений от этих касаний, будто обнимается с фантомом. Манджиро с силой оттягивает его за небрежно собранный хвост и приковывает к своему лицу, вгрызаясь в чужие обветренные губы с требовательным, расточительным поцелуем. Овладевает ртом целиком, прикрывая глаза, вновь и вновь отдаваясь бездумному течению. Оттягивает зубами нижнюю губу, с силой впиваясь в нее, высасывая кровяные сгустки из образовавшихся ранок до последней капли. Санзу не чувствует боль. Только привкус холодного металла на языке. Переводит заворожённый взгляд на Манджиро, чьи губы перепачканы его кровью. В груди все моментально замирает, дыхание спирает, и пёс больше не может контролировать себя, целуя без разрешения, обхватывая лицо босса своими тёплыми руками. Манджиро поддаётся, позволяя слизывать со своих губ остатки чужой крови. Юноша с лицевыми шрамами переходит горячими поцелуями на область шеи и плеч, проводя языком по выпирающим ключицам. Хозяин крепко держит его за волосы, зарываясь в них и наматывая глупый розовый хвост на кулак. Санзу сдавленно стонет, оторвавшись от своего занятия, чтобы снова взглянуть в эти пустые глаза. — Отнеси меня в кровать. И он подчиняется без лишних разговоров, бережно взяв на руки худощавого Манджиро, уткнувшегося лицом в его грудь. По пути в спальню проводит пальцами по выпирающим позвонкам, осязая, как хозяин отчаянно сжимает края его рубашки. Санзу хочет уберечь его от остального мира в своих объятиях, желает, чтобы в сознании Манджиро Сано существовала лишь единственная реальность, та самая, в которой его преданный пес с вечно округленными глазами и безудержно влюбленной улыбкой занимает все мысли и заставляет чувствовать себя живым. Полноценным. Восполнить все ощущения, которые он так давно потерял, запутавшись в гранях действительности. Харучие мягко опускает холодное тело на кровать, незамедлительно нависая сверху. Берет несколько секунд для того, чтобы вновь оглядеть красивое осунувшееся лицо под собой, пока его не увлекают в очередной болезненный поцелуй. Манджиро нравится кусаться. Нравится кусать Санзу за язык и чувствовать чужую боль вперемешку с глубокой искренней любовью. Сано откровенно завидовал, потому что не мог ощущать такой огромный спектр эмоций. Снова тянет Харучие на себя, окольцевав ногами его бёдра. — Кто же ты? — спрашивает шёпотом, отстраняясь, чтобы перевести дыхание после длительного поцелуя. Санзу гладит его по волосам, чувствуя как его голову тут же обхватывают двумя руками, вновь заставляя отвечать на обременительные вопросы. Однако он не делает этого, занимая рот чужими тонкими пальцами, покрывая их целиком. Манджиро с присущей проницательностью следит за каждым движением языка и губ, и в один момент совершенно не сдерживает себя, издавая приглушённый крик. Грани сознания стираются вновь, и он хочет безудержно застонать ещё раз, довольствуясь ощущением собственной значимости. Харучие склоняется над ним, нежно очерчивая носом скулы хозяина, его податливые губы и мягкий подбородок. — Нет-нет-нет, — отстранённо вторит Манджиро, и юноша, чмокнув его холодные губы в последний раз, останавливается, встречаясь с Сано взглядами, — ты не тульпа. Лишь неотъемлемая часть меня. Потому я и не могу убить тебя в себе. Сегодня они впервые засыпают на одной кровати, и до того момента, пока тёплые руки Санзу не окольцовывают его талию, собственнически прижимая к себе, Манджиро не предполагал, что в его жизни, во всех заполнивших мыслительный вакуум реальностях, ещё остались хоть какие-то приятные чувства. Он поворачивается к мерно сопящему Харучие вполоборота и оставляет лёгкий, едва ощутимый поцелуй на щеке прежде, чем провалиться в безмятежный, идиллический сон.