Обо мне ещё услышат

      И хотя ресторан всё ещё был погружён во мрак вьюжной ночи, а кухня реяла в блеклом свете наполовину гаснущих свечей, Шаст посчитал не лишним будет обзавестись и подручным фонарём. На случай, если света миниатюрных свечек будет недостаточно и придётся пробираться сквозь кухонный гарнитур в полумраке, не говоря уже о возможных препятствиях по пути.       Парень уже не первый десяток минут искал Арсения, который с наступлением «сумрака» бесследно исчез. Отсутствие официанта в такое неудачное время Антона весьма напрягало. Как напрягал и тот факт, что даже с такими чудовищными условиями работу начальство отменять не собиралось. Часики на стенах по-прежнему тикают, но при этом ощущение времени совершенно утратило свою фундаментальность, а вместе с ней пропало и чувство собственного восприятия. Шаст даже перестал считать шаги пока крейсировал по кухне. Сначала он считал, но после столь долгих блужданий по пустоте со счёту сбился. По ощущениям казалось, что парень уже избороздил целый аэродром, не зная сколько и как долго он уже блуждает, но Антон так и не пришёл ни к какой финальной точке.       Складывалось впечатление, будто бы помещение постоянно видоизменялось и преобразовывалось — перестраивало свою проектировку, вынуждая студента блуждать словно по Кносскому лабиринту минотавра. Только неизвестно ещё было, встретит ли он того самого минотавра, уткнувшись в очередной тупик из невидимой преграды, или же его разум уже был отравлен, находившись под тлетворным влиянием химерного чудовища, принявшего образ коварной темноты, проскальзывающей в корку сознания, чтобы увлечь в свои хищные объятия.       Парень напрягается ещё сильнее, когда осознаёт что, вместо того чтобы прийти к какому-то определённому пункту, он упирается в очередной тупик. Только на сей раз из металлической стены — предположительно, комната-холодильник, — хотя по планам стройки здесь должна была быть лестница вниз. По крайней мере, так запомнилось Шастуну. В смятении он озирается по сторонам, не подмечая никаких отличительных признаков ни холодильного помещения, ни разделочной стойки, ни посудного шкафа, ни тебе двери, ни даже ручки. Словно бы вокруг не было ничего из того, что напоминало бы атрибутику ресторана, кроме одной единственной стены. Пустой. От неё слабо реяло холодом, который нисходящим туманом подкрадывался сквозь одежду и обвеивал изнеможённые ноги, оставляя на коже ледяные ожоги длани.       Мороз был беспощаден, пробирая тело до костей. Он бесцельно дрейфовал по земле дымным маревом и постепенно взвивался вверх пока не завис в воздухе где-нибудь на уровне шеи, делая лёгкие всё более чувствительными к ознобу, а каждый новый вздох — ещё надсаднее.       Даже заплечный над головой потолок совсем перестал ощущаться, словно тот уже давно растворился в глубине беззвёздной мглы. Только через время, когда Антону надоело гранить мостовую и ориентироваться в темноте как слепой котёнок, он случайно подмечает выпирающие из-за стены перила где-то в метрах пяти от себя, а после узнаёт и лестницу — ту самую, что вела в подвал.       Стояла тишина.       Антон задышал как-то неестественно и рвано, уже стоя у подножия лестницы и бросая мутный взгляд в непроглядную тьму подвального помещения, которой, казалось, не было конца — сколько фонарём не свети. Она углублялась по мере того, как долго в неё всматриваться, и каждый новый миг делал её всё более бездонной. Некогда студёная дымка, ползущая из-под дверей морозильника, неспешно спускалась вслед за тьмой, бледным туманом обрамляя попранные ступени. Будто дорога в подвал вела не к обеденному залу, а напрямую выстлана в Ад. И темнота за спиной ощутимо сгущалась, стала теснить своим мнимым весом и вжимать в пол, отчётливо указывая на то, что путь лежит только в одном направлении. Вниз.       Стало холоднее.       Тьма, она же кромешная, подползала со всех углов и прельщала, увлекая за собой в безудержном желании поглотить. И Шастун, не чувствуя угрозы, поддаётся ей.       Безусловно, мысль, что все эти галлюцинации и прочие иллюзорные элементы вокруг — всего на просто последствие выпитого вина, которым его не так давно угостили. Хотя, если рассуждать здраво, то от такого ничтожного количества алкоголя в крови Антона вряд ли бы захлестнул такой психотропный эффект. Чего уж греха таить, парень по юной неопытности и белочку ловил добрых пару раз ещё со времен старших классов, но ни разу ничего подобного он в жизни не испытывал. Даже близко. Честно сказать, на фоне всего этого сумасбродства, пара-тройка алкогольных делирий в школе казались крошечной пылью в сравнении с тем, что он переживал сейчас.       Только его нога отрывается от земли в намерении сделать первый шаг, в ту же секунду мысль как обухом по голове ударяет в самое сердце мозгового центра, и Антон вспоминает цель своей вылазки: найти Арсения. Всё, что его по-настоящему заботило сейчас, это поиски Арсения. Вот только, что-то его малость отвлекло от поисков и начало манить совсем не в ту сторону. С приятием приходит и осознание, и парень, вернувшись в реальность, разворачивается на пятках в противоположную от лестницы сторону, а потом ударяет челом в уме за то, что вовремя отговорил себя от дурной затеи.       А вокруг по-прежнему темно.       Не проходит и секунды после перестройки маршрута как Шаст тут же напарывается на кого-то на развороте, по ощущениям, явно матёрого. Фонарь, естественно, вылетает из рук и катится куда-то в сторону, но всё так же продолжает светить откуда-то из-под стеллажей. Студент насилу жмурится и болезненно хватается за пострадавший в результате столкновения нос, в который не хило так въехали, учитывая то, как не слабо у него поплыло в глазах. От недуга он натужно рычит пока все ещё наблюдает перед собой плывущие пятна калейдоскопа, начиная от рдяного-красного и заканчивая цветами индиго. Субъекту, напротив, по слуху удар пришёлся втридорога, так как тот и сам протяжно зашипел. Он вдогонку чертыхается свойским «ну Шаст, блять» и скалдывается чуть ли не пополам. А Шаст думает, послышалось — не послышалось ли ему это краснобайство, и параллельно с растерянностью, но с некой надеждой в голосе, вопрошает, — …Арс, ты?       Последствия удара быстро сошли на нет, ибо резь отпустило почти что сразу, а нос уже совсем скоро начал улавливать знакомый мускусный аромат, который Антон после третьего и (хотелось бы верить) последнего коллапса больше ни с чем не спутает; аромат, которым он выжег себе образ где-то на периферии сознания ещё с самой первой встречи, и уже точно не забудет; обольстительный аромат, откровенно дразнящий и распаляющий даже самый зверский аппетит, извлекая наружу самые бесстыжие мысли; аромат, которым он ещё долгое время будет упиваться внутривенно и до удушья.       Антон узнаёт знакомый абрис тени, отброшенной на стене, а вместе с ней и лик её хозяина.

На ловца и зверь бежит

      Его превосходительство распрямляет правые плечи и, немного погодя, саркастично отрезает, — Нет, Шаст, злобный начальник.       Шастун выдохнул с облегчением, когда Арсений, со всё ещё прислонённой к лицу ладонью, съязвил, но уважил его своим характерно рецензионным взглядом — таким, каким он обычно бранил студента за самый банальный прокол. Очевидность ноток сарказма в голосе и нелестного взгляда Антона крайне ободрили. Вплоть до той степени, что даже густо сгущенные — почти что чернильные — пятна стали наконец вымываться и обретать свои прежние краски. И тьма вокруг, казалось, начала рассеиваться, а восковые свечи по углам загорелись будто бы ярче, демаскируя кухню в её истинном обличии. Подлинном. Словно бы Антон всё это время наблюдал в пространстве сквозь призму сновидения, полностью исказившей восприятие, ненароком запетляв в снастях собственного сознания.       — Что ты здесь сделаешь? — интересуется Попов с интонацией, не привычной его ехидной натуре. Ни яда, ни единой желчи, голос его звучал беспокойно, но не столь тревожно, сколь искренне. Заботливо. И этот бережливый тон Антона весьма тешил.       — Как чт-… тебя ищу. — Шаст после такого теплящего тона малость растерялся, поэтому ответ получился шатким, — И где тебя только носило?       — Прошу прощения? — высмеивает он, — Это я тебя всюду ищу. — брюнет шатко опровергает слова помощника, сбитый с толку, что после всех попыток сыскать студента, именно его соотнесли к потерянным. На секунду Арсения заставили усомниться в неопровержимости собственных убеждений и действий за последние пару часов, но только на секунду.       И как бы не облекая доверием слова старшего, Антон с подозрением смерил того глазами. Сказать, что бы у официанта где-нибудь в наличии был какой-либо фонарь или хотя бы мобильный со вспышкой было трудно, заставляя Шастуна задуматься, а как именно Арсений его искал? Возможно ли, что Арс его случайно выронил при встрече? Или, так вышло, что он изначально не имел при себе фонаря…       — Ищешь… Блуждая в темноте?.. — валко слетает с языка младшего, и Попов торопится отвести взгляд.       Что-то здесь явно не сходится. Как это они оба искали друг друга, навёрстывали круги в одном и том же промежутке, и в то же время, так и ни разу не пересеклись? Смахивает на одну из тех теорий про квантовую запутанность или другие феномены, твердящие о пространственно-временных выбоинах, в которую ненароком мог угодить один из парней (если не оба.) Не исключено и то, что они по-прежнему могли стоять на той же оси времени, только располагаться по разные её стороны. Как и не стоило отрицать, что один из них мог быть лжецом.       Немного погодя, словно бы подбирая слова, Арсений выдает следующую фразу, отдалённо напоминавшую ответ, — Как и все мы.       Антон не знает, было ли это в метафорическом, риторическом, поэтическом, в любом другом переносном смысле или буквально, но в одном он точно был убежден: стоящий перед ним не мог быть Арсением.       Миниатюрные свечи, едва освещавшие стены кухни, резко замерцали и ясно вспыхнули в последний раз перед тем, как погаснуть одной артелью, всецело погрузив помещение во мглу.       Если бы на кухне всё ещё горел натуральный свет люминесцентных ламп, вместо свечей, ей-Богу, те бы точно так же начали попеременно мерцать и нить накаливания бы лопнула со звоном.       От страха, что их могут разделить, Антон интуитивно цепляется за Арсеньев рукав, чуть ли не наощупь выхватывая того из темноты, и, чтобы вновь не потерять, прижимается к брюнету теснее. Пальцы левой руки крепко вжимаются в правый рукав полиэстерового пиджака, а другой цапают измятый ворот пока парень напуганным голосом подвывает чужое имя.       Помимо осязаний, Шастуну как никогда сейчас нужно было поддерживать словесный контакт. Хоть Арсений и находился рядом, телом, буквально прижатым к студенту, но неспособность видеть в темноте и отличить даже собственные ноги Антона весьма удручали. Будто бы те, ватными, расплылись и слились с тьмой, оставляя невесомо дрейфовать в суррогатном космосе, где некогда мерцавшие звезды бесследно погасли. И с каким облегчением он выдыхает, когда слышит над ухом утешающее, — Тут.       Через мгновение в воздухе раздается хлёсткий звук сцепляющегося кремня, а затем перед глазами загорается небольшой огонёк зажигалки, что была зажата между ювелирных пальцев скрипача. Тех самых, что постоянно протягивали предмет помощнику, который извечно вымаливал инструмент у официанта на их (и не обязательно) смене; когда на чужой вопрос «и где же твоя» он элементарно соврет, что снова где-нибудь оставил или просто не взял с собой, а потом нарочно забудет её вернуть, спрятав в нагрудный карман жилетки.       И сейчас эта самая зажигалка была их единственным путеводителем во тьме, где они блуждали уже вместе.       Хотя, Антона терзало любопытство…       — Арс.       — Угу.       — Я задам вопрос?       — Задавай.       — Почему не мобильным?       — Потому что разряжен.       Лаконично.       По правде, звучало не особо убедительно, но парень не стал дискредитировать чужие слова и решил просто довериться.       — Ясно.       Они молчали ещё с какое-то время, бесцельно озираясь по сторонам. Хотелось бы верить, что оба усердно пытались вернуть ресторану электричество или хотя бы найти выход из этого проклятого лабиринта без возможности свернуть куда-либо, но на деле просто замерли на месте, как если бы они вдвоём, не уславливаясь, распорядились одним и тем же принципом «усердие превозмогает и рассудок», и поэтому не силились ни искать, ни тем более что-либо там чинить. Только настороженно прислушиваться к завываниям метели. Шарахаться от страха. И липнуть один к другому.       — Шаст.       — М?       — Я, конечно, всё понимаю, тебе не по себе и всё в таком духе. Но, может быть, ты уже слезешь с меня?       Что-то в этом изнеженном тоне вынудило Антона негодующе развернуться к нему лицом, но он и не рассчитывал, что Попов равным образом вздумает сделать то же самое, сократив расстояние между ними в долю миллиметров. В нос сразу ударяет терпкий запах афтершейв геля и одеколона, вяжущий скулы. Краешки носа, едва ли соприкасаясь, щекотали чутьистую кожу, вызывали волнующее, покалывающее чувство, пока расслабленные губы обдают раскалённым дыханием напротив — надрывистым и влажным. Ещё секунду такой опасной близости и Шастун Богом клянется: произойдет нечто нелегальное и именно он будет к этому причастен. Но он как обожжённый спешит отстраниться от брюнета, неловко отвлекаясь на подъятые манжеты на запястьях, начав их неуклюже поправлять.       Они вновь затихли, стеснённые нависшей паузой. Только через пару мгновений надсадный вздох официанта разрезает тишину.       — Антон, я ж говорю: можешь отпускать.       — Так я не держу уже. — возмутился младший.       — Тогда будь добр пояснить, почему твоя рука всё ещё на моем плече?       — К-какая ещё рука?..       — Твоя-…       Арсений замолк на полуслове, не в силах озвучить ту неврозную мысль, что подтвердила бы его опасения. Уж слишком ему не хотелось потакать больной фантазии.       Мурашки поползли вверх по спине, задели каждый позвонок и пробежались по вздыбленному загривку, которым Арсений отчётливо ощутил истошное дыхание постороннего. И дуновенье это леденило кровь.       Ужас растекался по его жилам, постепенно подбираясь к рассудку. Сам разум невольно начал саботировать здравый смысл пока брюнет убеждал и разубеждал себя, что, кто бы ни был там за спиною — это не мог быть Антон. Антон он вот — стоял прямо перед ним, с обеими его руками, дрожащими и пригвождёнными ко рту, побледневшим от страха и почти не дышащим, но по-прежнему перед ним. Его испуганный взгляд был устремлён, отнюдь, не на Арсения, а на то, что находилось позади него.       И всё тело свело судорогой.       Затаив дыхание, Арсений с практичной осторожностью оборачивается назад и краем глаза замечает число чёрных пальцев, поочерёдно перебирающих его правое плечо. В панике он испускает вопль, изворачивается и смахивает с себя чужую ладонь как прокажённый. Запутавшись в собственных ногах, Арсений спиной падает на Антона и валит его вместе с собой, однако успевает занести зажигалку в последний раз перед тем, как та, бешено замерцав, выявляет чужое обличие, а затем окончательно тухнет.       Подкошенные ноги Антона не в силах были удержать вес их обоих, и поэтому парни с грохочущим шумом и под аккомпанемент надрывных криков, падают на кафельный пол, а в случае Шастуна — в что-то мягкое. Он с ужасом осознаёт, что в их совместном рёве выкраивался ещё чей-то возглас, не принадлежащий их узкому кругу. Затем послышался глухой удар и мерно чередующийся рокот, постепенно отдаляющийся куда-то вглубь. Так могло звучать только нечто тяжёлое, покатившееся вниз по лестнице.       Антона сейчас до жути пугали две вещи: что после всех их стараний им так и не удалось выбраться из этой замкнутой петли, закольцованной у подвала, и они по-прежнему плутали в темноте; и что он случайно столкнул Арсения в подвал. А когда грохот внизу стих — паника захлестнула его с головой.       Как это бывает в фильмах ужасов, перед тем как появится свет, светодиодные лампы попеременно замигают несколько раз с потрескиванием. Что и последовало. Мгновением позже на фоне заиграли и динамики, из которых доносилась никак не музыка, а какие-то зловещие помехи сродни белого шума. Будто бы те не собирались проигрывать встроенный в программу плейлист и настраивались на определённую станцию. А когда наконец настроились, то, первое, что прозвучало из аппаратуры, это строчки из песни «Only You» группы «The Platters», а именно …only you can make this darkness bright.       Пока на заднем плане слышались отголоски песни, Арсений всё ещё не мог отойти от произошедшего, глупо выставив руку вперёд и лихорадочно вбирая ртом воздух. Антон с напрягом взирал на то, как брюнета по-зверски трясло. Никогда ещё он не видел его таким напуганным. С чуткостью в сердце юноша потянулся к нему, желая привести в чувство, едва ли задев подушечками пальцев сжатые лопатки. Этим жестом он ожидаемо вынудил официанта содрогнуться. Тот посмотрел на парня отсутствующим взглядом, а его некогда небесно-голубые глаза сузились до неузнаваемости, делая их прозрачными, почти что стеклянными. Словно он не приведение увидел, а нечто более безобразное.       Какое-то время они неотрывно глядели друг на друга, ища утешения в собственных глазах, покуда мысли опять не собрались до кучи.       — Я слышал, как что-то свалилось в подвал. — на одном издыхании выдаёт младший.       — Я думал, это был ты. — оторопело отвечает Попов, и был чертовски рад, что оказался не прав. Настолько сильно, что тот чуть ли не на автомате провёл ладонью по чужой исхудалой щеке, жестом своим показывая заботу и беспокойство, но вовремя себя сдержал.       "А я думал, это был ты, " пронеслось в голове у Антона, и следом "и как хорошо, что не я." Он был рад, что ни Попов, ни он сам не угодили туда вниз, а то не хотелось бы сейчас оказаться на чужом месте, размазанным по полу, кто бы там ни был. Правда, пианисту бы стоило упомянуть, что «что-то свалилось» в подвал не без его помощи. Должно полагать, что кто-то стоял у парня за спиной, на время послужив в роли подушки безопасности, которую он позже всем своим весом впечатал в стену.       Тогда, поднимается вполне резонный вопрос: кого столкнули в подвал?       С дикой неохотой, просто не желая оглядываться вниз, заведемо зная, что они там увидят, дуэт с опаской всё же высовывает головы в лестничный проём и оба подтверждают свои наихудшие опасения. На полу и вправду лежала фигура. А растрёпанные блондинистые волосы сразу дали понять, кому принадлежало тело.       Из уст Арсения вырывается безнадёжное «бляять» и эта брань вполголоса повторялась ещё сотню раз, когда он, подорвавшись с места, мчит к пострадавшей и в два прыжка оказывается у её тела, совершенно позабыв про свой недавно оживший кошмар. Ведь хуже теперешнего просто быть не могло.       Антон был в полном замешательстве. Мысль, что разбилась именно Оксана и что бедняжки больше нет, шла вразрез с внутренним мироощущением, где пианист упорно доказывал себе обратное. Сразу за этим он испытывает внеочередной эпизод и начинает буквально задыхаться: частота сердечных сокращений трижды превышала норму, от пульсирующего сердцебиения гомонило в ушах, а лёгкие попросту не успевали качать кислород, сжимая грудную клетку до перелома костей. Шаст думает, что такими темпами он скоро потеряет сознание и присоединится к Оксане, точно так же рухнув вниз. Но это будет подло по отношению к официанту: оставить на него уже целых два трупа, с которыми придётся разбираться; и поэтому относительно быстро пришёл в себя.       Парень спускался с какой-то излишней осторожностью, нервно пересчитывая каждую пройденную ступеньку и выделяя кое-где оставленные в процессе падения кровоподтёки. Сознание как диапроектор уже по которому кругу прокручивает одну единственную картинку с различными её вводными, зато всегда с неизменным результатом; картинку, которую Антон вот-вот настигнет вживую собственными глазами. Но сколько не воображай, сколько не предсказывай, сколько теорий не выстраивай, сколько ожиданий не строй, а реальность всё равно не будет такой, какой мы её предвещаем. Просто, согласитесь, иногда становится легче, если подумать, что это наша естественная реакция защитного механизма. Только вот кто защитит этот механизм от неисправности в роковой момент?       С каждым проделанным шагом близилось неминуемое.       И с каждой секундой спина Арсения скрывала всё меньше.       И он уже видит, как золотистые локоны волнами ниспадали в багровую лужу у височной кости.       Как некогда белая рубашка вобрала в себя распластавшуюся лужу крови, пачкая безупречный ворот и манжет на рукаве.       Как одну из конечностей несуразно вывернуло в сторону, изуродовав тело до безобразия.       И как Арсений с полным отчаяньем пытался растормошить безжизненную Суркову, удручённо дёргая ту за исхудалые плечи, судорожно выискивая хотя бы намёк на пульс на её тонких запястьях, всецело поддерживая с ней разговор, что-то бормоча про «я же обещал» сквозь натянутую улыбку, бережно качая на руках, прижимая к груди, упираясь щекой к макушке, касаясь спадавшими угольными прядями лба, целуя в висок…       — Арс…       …и издавая неслышный всхлип…       — Арс, это бесполезно…       …пока молча не выпустил её из рук.       — Она мертва. — заверил его младший, уже давно не наблюдая за девушкой ни единого признака жизни.       Брюнет сидел на истёртых коленях, свесив полу-окровавленные ладони по сторонам, и пялился куда-то в пустоту. Словно он не готов был принять эту действительность, словно не мог смириться.       Уже вскоре он подводится, сверяется с часами на стене и наручными, и холодно излагает:       — У нас есть ровно две минуты на то, чтобы вынести её тело отсюда.       — Что прости…?       — После подачи электричества у системы безопасности уходит ровно три минуты на перезагрузку сервера, а у камер четыре, две из которых мы-…       — Я что, похож на глухого? Я спросил, какого хуя?!       — Хочешь угрюметь в тюрягу за убийство под отягчающим обстоятельством в восемнадцать или, наконец, уже послушаешь меня?!       — Ты ж ведь буквально только что убивался по ней, чуть ли не слезами обливался, а сейчас говоришь таким безразличным тоном, будто бы тебе насрать!       — У нас мало времени, ты что, не понимаешь?! Чего ты впёрся, блять?!       — А как я, по-твоему, должен реагировать?!       — Как минимум не толкать людей с высоты восемнадцати бетонных уёбков в кромешной темноте!       — Откуда я, блять, мог знать, что она окажется у меня за спиной и свалится камнем вниз?! — истерил младший.       — Чшшш. — Арсений подорвался к нему вплотную, чтобы заткнуть чужой болтливый рот рукой, пока они не успели привлечь внимание кого-нибудь сверху.       Антон чуть ли не плевался от привкуса свежей крови и давно высохшего вина на губах, на удивление оценив это убийственное сочетание. Наконец, умерив пыл, он отрывает обагренную руку от лица и почти невозмутимо спрашивает, — Что ты предлагаешь?       — Тащи мусорный пакет.