.
2 декабря 2021 г., 08:00
Шрамы. Их так много, что хочется кричать. Нагито с отвращением вглядывается в своё убогое отражение и желает одного — содрать с себя кожу, выцарапать тусклые глаза и навсегда исчезнуть. Ему тошно и, наверное, чуть-чуть больно. Царапины горят огнём, когда меняется погода, щиплют и пылают мерзким холодом, напоминая о неудачах, о провалах, о том, что он не справляется.
Веки давным-давно почернели от голода и бесконечной бессонницы. Ему по-прежнему снятся острые сны, в которых он проживает адское пекло не в силах что-то изменить. А проснувшись, Нагито долго вглядывается в серую стену, сдерживая болезненный крик. Губы в такие мгновения кривятся, кровоточат от постоянных покусываний.
Даже сейчас, когда симуляция завершена уже как полтора года, он ненавидит себя так сильно, что ему страшно.
У него отобрали детство. Отобрали юношество, отобрали беззаботную жизнь, где Нагито должен был проводить время за учёбой, хвататься за голову из-за долгов, переживать из-за невзаимной влюблённости и размышлять о дальнейшем будущем.
Этого не было. И не будет. Его лишь разбили, подобно кривой вазе, а осколки вытоптали тяжёлыми ботинками, чтобы он никогда больше не собрал себя воедино.
Тошнота рвёт горло, раздирает спазмами, доказывая в очередной раз, какой он слабый, какой ничтожный и уставший.
Нагито быстро скрывает тело, натягивает форму, что висит на нём грязным безобразным мешком. Ему тяжко и больно.
Он чешет длинную царапину на лице, оставленную в приступе бешенства из-за бессилия и отчаяния. Никого не обошло это стороной. Они всего лишь сломанные дети, познавшие трагедию и потерю близких в раннем возрасте. Ненависть к Джунко возрастает с каждым днём за поломанную жизнь, за уродство в лице, которое он хочет стереть. Стать безликой тенью.
Сейчас… сейчас не лучше. Им дали возможность жить относительно нормально: отстроили институты, так как совсем не хватает специалистов для восстановления мира. И — боже, Макото просто чудо — устроили их на учёбу длиною в два года. Пересмотрели устаревшие программы, чтобы как можно скорее выучить и отправить в Фонд Будущего.
Ему осталось всего полгода до конца. А он никак не может осознать, что это типичная студенческая жизнь, где нужно хотя бы немного веселиться и не думать про то, что окружало их города. Пустота. Чёрное забвение, покрытое выжженной землёй, человеческими останками. Нарушенная флора и фауна, опустевшие разрушенные дома, в которых завывает заблудший ветер.
Кажется, это всё ужасно бессмысленно.
Нагито равнодушно разглядывает свои руки, пока стоит на остановке и дожидается редкого автобуса. Рядом курит мужчина, нервно подёргивая губами. Он постоянно обжигается, но продолжает своё занятие. На его глазах, опустевших, грустных, сверкают бессильные слёзы.
Нагито чувствует что-то родственное в нём, близкое и ужасно притягательное. Возможно, он — отражение его пустой души.
Но мужчина быстро забегает в автобус, бросая окурок.
А Нагито заходит в свой, оплачивает проезд и печально хмурится, смотря на уродливые массивные гиганты — серые облака. Они тяжёлые и какие-то мертвые.
Дорога почти короткая: всего десять минут. Здесь всё маленькое, тесное. Почти не вмещает остатки человечества.
Нагито улыбается через скрип зубов, когда встречает сонного Хаджиме. Он приветливо машет ему рукой и как-то отстранённо проходит дальше, не спрашивая постоянный вопрос.
Повисшее в воздухе «как дела?» безмолвно тонет в омуте равнодушия.
Они не на одной специальности. Хаджиме посещает университет потому, что это делают все. Паралельно работает в Фонде, помогает в мелких поручениях. Доступ к силам Изуру ему частично ограничили, чтобы он вновь не сошёл с ума. Ему не доверяют. Никому из них не доверяют.
Нагито смотрит на знакомые лица, с которыми он проучился полтора года, и сглатывает острый горький ком в горле. Не с этими людьми он был в симуляции. Не с этими людьми разрушал мир, смотря на свои действия извне сознания. Ему казалось это правильным. Ему казалось, что этот ужасный поступок имеет смысл.
Нет. Не имеет. И никогда не имел.
Они сломали всё. И от безысходности хочется драть волосы, бросаться на серые стены, лишь бы утихомирить безумную боль в сдавленной груди. Рёбра изрядно изранены бесконечной тоской. Он задыхается в удушливой атмосфере лицемерного натянутого счастья. Каждый из них ведь несчастен. Нельзя быть счастливым, когда твои родственники лежат в тесных могилах, а их надгробия такие безликие, что ты не всегда находишь их с первого раза.
— Знаешь, — Хаджиме поджимает искусанные губы, — мне иногда кажется, что лучше бы я умер.
Нагито молчит. Его горло сдавливают рыдания наравне с пустым криком.
— Почему?
— Грехи искупить.
— Веришь в бога?
Хаджиме тяжёло вздыхает и иронично ухмыляется.
— Разве можно в него верить, когда он допустил ад?
Нагито согласно мычит. Он наблюдает за своим одногруппником, что часто зевает, одиноко сидя за пустым столом. Его лицо бледное. Он пялится в тетрадь с конспектами и старается что-то выучить.
Как можно вообще обучаться, когда в голове сплошные сожаления?
— Мне тяжело, — вдруг сознаётся Хаджиме и стучит пальцами по шершавой поверхности. Обед остаётся нетронутым и холодным. — Вновь хочется забыть всё и попасть на остров.
Они расходятся, так и не закончив странный разговор. Нагито сглатывает свою неуместную привязанность, осознавая, что она не имеет смысла. Он так хотел быть ближе к человеку, к которому он привязался, которого он любит, что не заметил, как потерял всякую надежду.
Хаджиме это не нужно. Он устал. От жизни и вины в груди. И ему никто не может помочь. Нагито уж тем более. Он так глубоко внутри себя, что не способен хоть как-то поддержать разбитого Хаджиме.
И этот факт его убивает, разрушает и топит в вязком болоте. На дне чернеющий ил.
— Я устал, — в очередной раз признаётся Хаджиме и так печально, мёртво улыбается, что Нагито начинает рыдать прямо при нём. — Погоди, почему ты плачешь? — резко и обеспокоенно интересуется он, широко раскрывая глаза.
— Мне жаль, — шёпотом говорит Нагито и хлопает себя по губам, сдерживая тошноту. — Мне так жаль.
Хаджиме понимает его моментально и, растерявшись, тупит взгляд в сторону.
— Я иногда думаю, что самоубийство — это чересчур эгоистично.
— Почему? — Нагито болезненно жмёт ледяными руками глаза.
— Я натворил столько всего, что, уйдя, не исправлю случившееся.
— Но мы не в силах что-то исправить, — Нагито кривит губы. — К сожалению.
Хаджиме согласно кивает и пессимистично улыбается.
Они покидают институт вдвоём. Бок о бок. Мелкий дождь хлещет в лицо. Волосы липнут к щекам. На прощание Хаджиме решается податься вперёд и, обхватив Нагито за плечи, молчаливо обнимает его. Чтобы оживить. Чтобы спасти себя. Потому что они — единственное, что есть друг у друга в целом мёртвом мире.
Уродливые гиганты в небе, плачущие и серые, смотрят на них с поразительным безразличием.
