New Year's Eve

Haley Reinhart feat. Casey Abrams — Baby It's Cold Outside

      ― Нет, я же говорил, что не пойду на эту вечеринку, ― Юнги морщится, распихивая по карманам куртки деньги, проездной и прочие мелочи. ― Этот праздник жизни не для меня.       Он смотрит на себя в зеркало на двери, поправляет недавно выкрашенные в чёрный волосы, одёргивает ворот куртки и закатывает глаза, когда слышит из трубки:       ― Брось, повеселимся! Новый год ведь.       ― Да, и планирую провести его в гордом одиночестве в своей квартире с банкой пива и пиццей на вынос. Ты не уговоришь меня, Хо.       ― Я должен был попытаться, ― звучит из телефона голос друга. ― Знаю, что год был тяжелым, поэтому зову тебя. Тебе надо расслабиться.       ― Я расслаблен.       В противовес своим словам Юнги сжимает свободную руку в кулак и глубоко вдыхает.       Год и правда был тяжелым во всех аспектах его жизни. Он, говоря честно, не знает, что ему далось тяжелее: потеря любимой работы и поиски себя в чём-то другом или то, что из-за этого он оттолкнул от себя едва ли не каждого близкого человека, а их было не то чтобы очень много. Всё это свалилось внезапно, а Юнги не из тех людей, кто спокойно переносит резкие перемены.       И, наверное, Хосок ― единственный, кто остался с ним, несмотря на его отвратительное поведение и всяческие попытки закрыться и ни с кем не общаться. И да, Хосок ― единственный, кто в курсе, с кем именно расстаться было сложнее всего.       От мысли об этом Юнги хочется биться головой о стену.       Их отношения с Чимином никогда не были идеальными. Буквально с первого дня знакомства, когда младший заехал в квартиру по соседству и устроил шумную вечеринку, притащив кучу народа, взбесив этим Юнги, который больше всего в жизни ценил тишину. Их отношения, завязанные на взаимной неприязни, быстро переросли в страсть, и вот уже вместо того, чтобы кричать друг на друга и сыпать оскорблениями, они жарко целовались на пороге квартиры Мина, чтобы потом переместиться в спальню.       И так было всегда: они ругались, страстно мирились, проводили какое-то время в состоянии абсолютного спокойствия и уюта, а потом всё начиналось заново. А Юнги нравилось. Несмотря на всю его любовь к тишине, спокойствию и размеренному типу жизни, отношения с Чимином были тем, что держало его в тонусе и не давало расплыться подобно луже под ногами.       А потом его уволили. И вместе с его обвалившейся карьерной лестницей в бездну полетело всё. В тот вечер, когда они с Чимином в очередной раз поругались, Юнги сыпал оскорблениями активнее, чем прежде, так что Пак взорвался тоже и, самое неприятное, больше они не общались. Просто разошлись, поругавшись, ничего до конца не выяснив, и Юнги, честное слово, всё ещё помнит взгляд младшего после своих неосторожных слов, которые, сейчас он готов признать, звучали просто отвратительно.       Сначала до ужасного глупое:       ― Уходи.       Потом ещё более глупое:       ― Уходи, Чимин. Я не хочу тебя видеть.       И после, словно последний гвоздь в крышку гроба:       ― Мы расстаемся. Это всё.       И Чимин ушёл. Не хотел, Юнги это знает, но ушел. С тех пор прошло четыре месяца, и Мин видел Чимина всего пару раз, сталкиваясь с ним на лестничной клетке. Они только коротко приветствовали друг друга и расходились.       Кто бы только знал, как в самом деле Юнги жалеет обо всём случившемся, но ирония в том, что даже он сам об этом не знает. Скучает, да, чертовски сильно, но как много смелости нужно для того, чтобы пойти и поговорить?       У Юнги столько нет.       Так что вместо того, чтобы попытаться всё наладить, он в канун Нового года выходит из квартиры, в очередной раз отказывая лучшему другу. Вместо веселья он выбирает одиночество своей квартиры, банку пива и пиццу на вынос, за которыми прямо сейчас собирается пойти.       ― Повеселись без меня, ладно? ― говорит он напоследок, запирая дверь. ― Я в порядке, правда.       Хосок неохотно соглашается, и Юнги убирает телефон в карман куртки, размашисто шагает к лифту и ещё минуты две ждёт, пока тот приедет. Он кряхтит от старости, со скрипом раскрывает створки, и где-то сзади слышится хлопок двери, а затем шаги. Мин не обращает внимания, заходит в лифт, жмёт длинным пальцем на кнопку с цифрой 1 и прислоняется к стене.       ― Подержите лифт! ― слышится из подъезда знакомый голос.       Юнги не хочет держать лифт, но рефлекторно выставляет ногу вперед, не позволяя створкам захлопнуться, так что, когда в следующую секунду в лифт забегает Чимин, он осознает, что произошло.       Вероятно, меньше всего Мину сейчас хотелось бы видеть Чимина. Радостного Чимина, взволнованного, с раскрасневшимися щеками, обновлённым светлым цветом волос, непозволительно, чёрт возьми, красивого, в приталенном пальто и строгих черных ботинках. Но, к великому сожалению старшего, Пак не испаряется по щелчку пальцев. Он также прислоняется к стене и выдыхает, проверяя что-то в телефоне, а после поднимает взгляд на парня напротив и внезапно дружелюбно улыбается.       ― Спасибо, ― звучит с улыбкой. ― И привет.       ― Ага, ― угрюмое в ответ. И угрюмое только потому, что Юнги, на самом деле, отвратительно плох во всём, что касается отношений с людьми. И сейчас, оказавшись в замкнутом пространстве с человеком, которого (он может это признать) он любит, но которого по собственной же глупости оттолкнул, ему просто нечего сказать. Поэтому он прячет руки в карманах куртки и поднимает взгляд на счетчик этажей, мечтая поскорее оказаться на первом и выскочить из лифта со скоростью света.       Тоску нагоняет и мишура, навешанная в лифте соседями, видимо, слишком сильно воодушевлёнными приближающимися праздниками. Юнги не большой любитель всех этих блесток и украшений, поэтому упрямо не обращает внимания на пёстрое убранство, которое, говоря честно, он бы с радостью сорвал и выбросил. Не позволяет только воспитание и тот факт, что над этим всё же кто-то старался.       Почему Новый год принято считать чем-то знаменательным, Мин не понимает. Упорно считает, что не начнется новая жизнь, и все проблемы чудесным образом не останутся в ушедшем году, потому что, так или иначе, в новый год ты берешь с собой и себя, и все свои тревоги. На прошлый Новый год они с Чимином, говоря по правде, здорово из-за этого поругались, потому что Пак обожал праздники, а Юнги не видел в них какого-либо смысла. Правда, уже через пару часов они, мило устроившись на диване, пили шампанское и обнимались, но факт остаётся фактом: в том, что касается праздников, они слишком разные. Как и во многих других вещах, впрочем.       Юнги ненавидит то, как все мысли так или иначе возвращают его к Чимину. И он ненавидит то, что сейчас они находятся слишком близко. И даже эту неловкую тишину ненавидит.       И в следующую секунду, когда лифт с громким лязгом останавливается, Юнги начинает всерьёз ненавидеть свою жизнь. Чимин сотрясается вместе с лифтом, едва успевая схватиться за поручень, а Мин встревожено смотрит на погасшее табло с цифрами.       Приехали.       ― Мы застряли? ― Чимин смотрит то на двери лифта, то на Юнги, и он явно взволнован, а потому тянется к аварийной кнопке.       Он нажимает её несколько раз, но ответа ожидаемо не получает.       ― Ты серьёзно думаешь, что лифтер работает в канун Нового года? ― Юнги скептично осматривает парня перед собой. ― Мы застряли между этажами, ― делает вывод, осмотрев створки, и тяжело вздыхает.       ― Придумай что-то получше тогда. Связи тоже нет.       И честное слово, Мин с радостью бы придумал, потому что его совсем не прельщает тот факт, что он застрял в лифте со своим бывшим парнем, которого, да, всё ещё любит и который выглядит слишком красиво сегодня и которого, чёрт возьми, он сам оттолкнул. Это самое идиотское, что могло с ним произойти, но жизнь не то чтобы интересуется его желаниями.       Он чешет голову и вновь вздыхает, прижимаясь к стене. Вид у него обречённый, у Чимина ― взволнованный. Очевидно, что им обоим не сильно хочется провести Новый год в застрявшем между этажами лифте.       ― Я не лифтер, ― подает наконец-то голос старший. ― Нам остается только ждать, рано или поздно нас выпустят отсюда. Надеюсь, что рано.       ― Куда-то торопишься? ― Чимин так и стоит у стены напротив, опирается на поручень и смотрит в упор, не отводя взгляда.       А Юнги… Юнги совершает очередную глупость, когда отвечает торопливо, прежде чем успевает подумать:       ― На свидание.       Зачем врёт? Он и сам не знает. Просто люди иногда совершают глупости вроде тех, где отталкивают других людей, которые искренне их любят, а потом жалеют об этом на протяжении долгих месяцев. Юнги чувствует себя идиотом, но и это чувство не ново.       Чимин, однако, не особо верит в слова старшего и коротко смеется:       ― В таком виде?       ― А я плохо выгляжу?       ― Я не это хотел сказать, ― продолжает улыбаться, а Юнги, конечно, ни капли не оскорбляется. ― Ты красивый.       Ты тоже. Юнги не озвучивает. Вместо этого он лишь качает головой.       ― Не надо, Чимин.       А Пак всё ещё с улыбкой поднимает руки вверх, словно показывая, что безоружен. Юнги, однако, подозревает, что оружие у него не в руках вовсе, а в этой вот улыбке и пристальном взгляде.       Мин слишком давно не был наедине с Чимином, чтобы помнить о том, что этот парень обладает уникальной способностью захватывать всё внимание человека, не прилагая для этого никаких особых усилий. Наверное, поэтому Юнги не устоял и так глупо влюбился, так что теперь он пытается не смотреть на Пака, потому что сказать ему нечего. Он только обидеть может, в очередной раз подобрав неправильные слова. Ему этого совсем не хочется.       ― Просто говорю правду, ― отзывается Чимин. ― Так… с кем ты идешь на свидание? Кто, кроме тебя, согласится пойти на свидание вместо празднования Нового года?       ― Идеальная девушка, ― язвит, конечно, в ответ, на что получает только недоверчивую усмешку.       ― Тебе не нужна идеальная девушка, мистер Гринч.       Глупое прозвище, данное ему годом ранее, когда, только услышав первые ноты одной из новогодних песен, Юнги недовольно сморщился и попросил переключить. Чимин тогда называл Мина мистером Гринчем весь день, из-за чего под конец дня последний вспылил.       Сейчас отчего-то хочется улыбнуться.       Вереница воспоминаний в его голове сменяет кадры, словно фильм. Безбожно глупый, романтичный фильм под затянутую мелодию.       ― Кто мне, по-твоему, нужен?       ― Я.       Юнги вскидывает бровь.       Со стороны Чимина это очень смело, слишком уверенно, достаточно нагло. А он улыбается во все тридцать два самодовольно и, вместо того, чтобы сделать шаг вперед, протягивает руку и хватается за куртку старшего, сжимая ткань в кулаке. На себя не тянет, просто держит ― слишком крепко, чтобы вырваться.       А хочется ли?       ― Ты?       ― Я.       ― С чего ты это решил?       ― А с чего ты решил, будто это не так? ― Чимин вздыхает и всё-таки тянет Юнги на себя. Последнему, чтобы не впечататься в парня напротив, приходится выставить обе руки и упереться ими в холодную стену лифта. ― Давай честно, Юнги. Просто поговорим. Мы застряли в лифте неизвестно на какое время; вечеринка, на которую я спешил, очевидно пройдёт без меня; твоё выдуманное свидание, я полагаю, тоже. Чем не возможность?       ― У меня встречное предложение: мы просто дождемся, когда нас вытащат, и ты пойдешь на свою вечеринку, а я ― на выдуманное свидание, ладно? Отпусти меня.       Вместо этого Чимин только ближе тянет Юнги на себя и смотрит прямо в глаза ― внимательно, пристально, изучающе. Проникает, кажется, слишком глубоко, слишком внутрь, просто слишком, и от этого становится неуютно.       Не будь таким закрытым.       Научись доверять людям.       Позволь себе расслабиться.       Вот что слышал Юнги на протяжении почти всей своей жизни. И вот парадокс: он не может. Не может быть другим, как бы сильно ни старался, как бы много ни давали ему советов, как бы его ни просили. Через себя не переступить, и ему это известно хорошо, только вот все остальные считают, что это достаточно легко, что просто сделать.       Все, кроме Чимина. Тот никогда не лез дальше, чем нужно. Он мог злиться, обижаться, выражать недовольство, но, говоря по правде, он принимал. Всегда смотрел вот так пристально и словно всё понимал. Он и сейчас понимает, Юнги это знает.       Понимает и почему-то всё равно просит поговорить.       ― Почему ты всё время это делаешь? ― Чимин спрашивает отчаянно, и это отчаяние смешивает с недовольством и слабой злостью. ― Почему всегда отталкиваешь? Даже сейчас.       Юнги молчит. Что ему ответить, кроме того, что он ничего не может сделать с этим? Чимин и так всё знает.       ― Ладно, вот что, ― младший перемещает руки на ворот куртки, тянет ещё ближе на себя, и они едва не сталкиваются носами. ― Поцелуй меня.       ― Зачем?       ― Потому что я люблю тебя, придурок, а ты ― меня, и мы застряли здесь, потому что Вселенная решила, что у нас с тобой ещё есть шанс.       Юнги едва удерживается от улыбки. Он прячет её в себе, смотрит в глаза напротив и для себя признается, что поцеловать хочет до покалывания в губах.       Ему иногда кажется, что влюбиться в Чимина было самой огромной его ошибкой. Он шумный, болтливый, верит в знаки Вселенной и, господи, гороскопы; его всегда слишком много, и он всюду создает хаос; у Чимина тяжёлый характер, с которым порой приходилось мириться, и совершенно отвратительное чувство юмора, от которого хотелось пробить себе лоб ладонью. У него тёплые руки, приятный голос и на ощупь мягкие волосы; он всегда целует по утрам, ещё до того, как сам проснется, а потом варит до одурения вкусный кофе; Чимин всегда заботится, даже когда его не просишь об этом; он несет за собой хаос, но вместе с тем приносит абсолютное спокойствие просто фактом своего существования. Юнги кажется, что влюбиться в Чимина было самой большой его ошибкой, но и самым правильным решением, которое он когда-либо принимал.       Мин негромко выдыхает и закрывает глаза. Не тянется вперед, не целует, даже, кажется, не дышит. Только стоит и ловит кожей дыхание Чимина. Договаривается сам с собой.       ― Раскусил, ― выдыхает через несколько секунд и открывает глаза. ― Ты прав, я выдумал свидание, и идеальная девушка мне не нужна. И да, мистер Гринч стал бы моим лучшим другом, если бы существовал, потому что я терпеть не могу Новый год и остальные праздники. И я всегда отталкиваю людей, когда мне тяжело, потому что не хочу перекладывать на них свои проблемы. Я не хочу становиться для них проблемой. Для тебя.       ― Ты никогда не был проблемой, ― голос Чимина смягчается, как и его руки на вороте чужой куртки. Обхватывают нежно, даже ласково, пробираясь пальцами к шее. ― Я всё ждал, когда ты поймешь всю абсурдность ситуации и придёшь, и я бы принял тебя даже без извинений, ― усмехается и смотрит с прищуром. ― Но теперь, конечно, я должен буду подумать.       ― Разве я сказал, что собираюсь вернуться? ― Юнги выглядит серьёзным, но глаза выдают его с потрохами. Он знает, что может соврать кому угодно, и люди ему поверят, но не Чимин. Он будто смотрит не на него, а в самую суть, душу, сердце. Словно проникает под кости и всё знает наперёд.       ― Слушай, что я тебе скажу: ты никогда не признаешься в этом даже себе, но тебе тяжело дается существование без меня. Ты меня любишь, скучаешь, хочешь всё вернуть и не отрицай. В противном случае ты бы не стоял сейчас передо мной, а просто, знаешь, послал бы, как ты любишь это делать. Из меня так себе психотерапевт, но тебя я вижу насквозь. И только попробуй сказать, что я не прав, я сломаю тебе нос, честное слово.       Юнги смеётся. Он утыкается лбом в чиминово плечо и беззвучно смеется, чувствуя, как проворные пальцы скользят по шее, забираются под шапку и путаются в отросших прядях волос. Ему думается, что он, в самом деле, дурак какой-то, потому что усложняет жизнь сразу всем и себе в том числе, но правда в том, что он просто не умеет по-другому. И в этом нет, конечно, его вины, потому что люди встречаются разные, а он вот такой ― неправильный, закрытый, погруженный в себя, слишком много думающий и мало делающий. От себя не убежишь, но прямо сейчас Юнги благодарен за то, что есть кто-то, кто его понимает.       Юнги благодарен за то, что есть кто-то, кто его принимает. Всё ещё и вопреки, несмотря на его часто неправильные поступки и не примерное поведение. И отчего-то в эту самую секунду до мурашек приятно чувствовать, что даже спустя прошедшее время его всё ещё любят и, кажется, даже не переставали. Ему хочется так думать. Ему очень хочется в это верить. Просто и по-человечески.       От Чимина пахнет пряными духами, и Юнги дышит глубже, прижимаясь носом к местечку за ухом. Он дышит и не находит слов в ответ. Сдаётся, принимает чиминову правду, потому что это она и есть, и ему от этого никуда не деться и не спрятаться, да и не то чтобы хочется.       А потом медленно отстраняется и так же медленно кивает, смотря в глаза напротив.       ― Ты прав, ― улыбается едва заметно и слышит облегчённый выдох.       ― Вот чёрт, я не был уверен, ― они оба смеются, а потом Чимин вдруг хмурится. ― Или это из-за угрозы сломать тебе нос?       ― Из-за того, что я люблю тебя. Но из-за носа тоже.       ― Ты невыносимый.       ― Знаю.       ― Прощения просить будешь?       ― Прости?       Чимин снова хмурится и качает головой, хотя глаза его выдают откровенное веселье. А Юнги ему позволяет ― смеяться над собой, подтрунивать, шутить. Пускай. В этот момент почему-то плевать абсолютно.       ― Не искренне.       ― А как искренне?       ― Встреть Новый год со мной.       ― А как же твоя вечеринка?       ― А как же твоя идеальная девушка? ― передразнивает, закатывает глаза, и Мин уже не сдерживает улыбки.       ― Она расстроится.       ― Ты уже опоздал, так что… Тебе нечего терять, так?       ― Я думал, это я должен тебя уговаривать.       ― Тебе противопоказано думать, ты в курсе?       ― Теперь да. Простой признай, что ты не хочешь идти на вечеринку, и все это, ― Юнги обводит рукой кабину лифта, ― твой коварный план, чтобы со мной помириться.       ― О да, конечно, и сейчас, как только я крикну, лифт поедет вниз, ― Чимин смеется, поднимает голову и действительно кричит: ― Эй, там! Включайте лифт! Мы вроде помирились.       Юнги выгибает бровь недоверчиво и собирается что-то спросить, но в следующий момент лифт вдруг дёргается и действительно начинает ехать вниз. Пошатнувшись, Мин прижимается ещё ближе к Чимину, а тот хохочет громко, совершенно не стесняясь, и обнимает Юнги крепко, словно его вот-вот отберут.       ― Ты серьёзно? ― Юнги смеется тоже.       ― Я ничего такого не делал, ― радостно, сквозь смех и с искрящимися глазами. ― Новогоднее чудо, наверное.       ― Не верю.       ― Я знаю, мистер Гринч. Целуй меня, пока лифт не остановился, и я, так и быть, останусь с тобой на Новый год.       Юнги едва успеет закатить глаза, как Чимин резко дергает его на себя за шею, буквально врезаясь своими губами в его, и в этот момент, кажется, перестаёт существовать всё. И грохочущий лифт, и эти стены, и всё, что прежде сдерживало. Мин улыбается в поцелуй, опускает ладони на талию под расстёгнутое пальто и прижимает к себе.       Прижимает с желанием никогда больше не отпускать.       А, отстранившись, немного загнанно шепчет:       ― Пожалуй, я не пойду на свидание с идеальной девушкой.       Чимин улыбается и поправляет чужую шапку, коротко целует в губы и, когда лифт останавливается на первом этаже, тянет Юнги за руку на улицу, усыпанную блестящим снегом.       И, наверное, это правда новогоднее чудо, потому что внезапно застрявший между этажами лифт вернул Юнги в этот вечер нечто большее, чем просто человека. Старая металлическая коробка подарила Юнги веру в чудо, которую он, конечно, никогда не признает, но всё же будет согревать внутри себя так же, как Чимин в эту самую секунду греет в своих руках его холодные пальцы.       И потом они, конечно, пойдут в магазин, а после в кафе, где снова поругаются из-за пиццы, потому что Чимин обожает гавайскую, а Юнги ненавидит сочетание курицы и ананаса, и они будут долго спорить, пока не придут к какому-то решению. Так что в квартиру Мина они попадут только к половине двенадцатого, а с наступлением Нового года уже забудут обо всех своих спорах и будут увлечённо целоваться на диване, укрывшись одним на двоих пледом.       И, может быть, с наступлением нового года Юнги всё же, пусть и самую малость, но проникнется ощущением праздника и чувством абсолютного счастья, что будет покалывать на кончиках пальцев.