New Year's Eve

Michael Bublé - I'll Be Home For Christmas

< ― Как там Спарки? ― голос в телефонной трубке звучит глухо, едва слышно, на самом деле, с помехами и вечными перебоями связи. ― Он защищает тебя?       Юнги прижимает телефон ближе к уху, залезает на подоконник и проклинает эту чёртову мобильную связь, плохой сигнал и снежные бури, из-за которых он едва слышит голос собственного парня. Он пытается уговорить себя, что всё это из-за бури, и связь такая плохая только из-за погодных условий, но когда на фоне голоса Хосока смешиваются ещё сотни мужских голосов, Юнги спускается с небес на землю, а реальность его совсем не вдохновляет.       ― Этот пёс боится собственной тени, о чём ты, ― он смеётся, и только глаза выдают тревогу, да побелевшие костяшки рук, когда он сжимает телефонную трубку сильнее. ― Вчера, когда я выгуливал его, с дерева свалился снег. Прямо ему на голову, представляешь? Он скулил всю дорогу до дома и только, когда улёгся на твоей половине кровати, успокоился.       ― Нужно было отдать его на дрессировку, я ведь говорил. Кто будет защищать тебя?       Большой лохматый пёс по кличке Спарки, словно услышав, что разговор о нём, подходит к хозяину, сидящему на подоконнике, и утыкается мокрым носом в голую коленку. Он преданно заглядывает в глаза, и Юнги, честное слово, кажется, что пёс всё понимает. Может быть, Спарки понимает даже больше, чем сам Юнги.       ― Ты уже меня защищаешь, ― Юнги улыбается.       ― Я далеко, ― звучит в ответ грустное. ― А Спарки рядом.       ― Ничего, ты защищаешь меня на расстоянии. Меня и миллионы людей по всему миру, и мне вовсе не в тягость быть одним из, сержант Чон.       Хосок хрипло смеётся, пока связь снова прерывается на несколько секунд.       Юнги хотелось бы засмеяться тоже. Хотелось, чтобы не звучало это треклятое «я далеко», не было всех тех километров между ними и чтобы Хосок защищал его не там, за границей, в своей тяжёлой военной форме, а здесь, дома. Но своему парню он в этом никогда не признается.       Спарки снова скулит. Юнги хочется заскулить тоже.       ― Чего на этот раз испугался Спарки? ― спрашивает Хосок, видимо, услышав, как скулит пёс.       ― Он просто скучает по тебе. И я тоже. Безумно скучаю по тебе, Хосок.       ― Я тоже скучаю по вам. Потерпи ещё немного, ладно? Я скоро вернусь, я обещаю. Ты не заметишь, как пролетит время.       ― К сожалению, я замечаю каждую секунду без тебя, ― с грустной улыбкой Юнги ведёт пальцем по холодному стеклу и прислоняется к нему лбом. ― Вернёшься к Новому году?       ― Я… я не могу этого обещать, ты же знаешь. Сейчас всё… немного усложнилось, обстановка, ― Хосок пару секунд молчит, ― неспокойная.       ― На войне не бывает спокойно, Хосок. Мне неспокойно тоже, но, ― глубокий вдох, ― я знаю, сколько это значит для тебя. Я подожду, сколько потребуется. Главное, вернись, ладно?       ― Об…       Связь прерывается. На экране чёрными буквами ненавистное «не удалось дозвониться». Это должно было произойти рано или поздно, так всегда происходит.       Юнги кидает телефон на кровать и ложится сам.       Пёс скулит и тычется мокрым носом куда придётся.       За окном идёт снег, и город погружается во тьму.       Где-то на другой стороне земли Хосок продолжается бороться за то, во что верит.>       Юнги отрывает лист календаря и пару секунд смотрит на цифры, выведенные жирным шрифтом.       31 декабря       Среда       С наступающим Новым Годом       Контурная ёлка прямо по центру страницы, украшенная нарисованной гирляндой. Юнги оборачивается и смотрит на ёлку, устроившуюся в углу комнаты. Она искусственная, полысевшая от времени и без украшений.       А с последнего разговора с Хосоком прошло семнадцать дней.       Юнги не нравится это слово ― последний. Звучит так, словно голос своего парня он больше не услышит, в глаза его не посмотрит и вообще… не увидит.       Ему страшно.       Страшно от того, что он отсиживается в обнесённом крепким забором с колючей проволокой маленьком городе, а за этим самым ограждением уже третий год идёт война. Она, если верить новостям, пусть и близится к завершению, менее страшной от этого не становится.       Юнги страшно, потому что там, за этим самым забором, каждый день рискует своей жизнью человек, которого он больше, чем любит. Тот, с кем он, говоря по правде, с семи лет рука об руку. С которым они всё делили, а службу в армии разделить не смогли.       Страшно, потому что Юнги не взяли, не разрешили, не позволили, и Хосок теперь там, а он ― Юнги ― здесь, в безопасности, тепле и, ко всему прочему, с врождённым пороком сердца, из-за которого Хосок там, а он ― Юнги ― здесь.       Но, если Мина спросить, он никогда не ответит, чего боится на самом деле и от чего у него внутри разрывается сердце и тянет все органы.       Он боится получать письма.       В одном из них Хосок написал:       Это странно, но я не боюсь, когда нас поднимают среди ночи, и мы, всё ещё сонные, должны выйти и сражаться, не зная, для кого эта ночь станет последней. Я почему-то всегда чувствую, что для меня это не конец и вся жизнь впереди, и ты меня ждёшь. Поэтому я всегда возвращаюсь, и это какое-то чудо, потому что, ты знаешь, возвращаются не все и повезёт, если вернётся большинство.       А вчера, когда я проснулся от взрыва и жара, чужих криков, я подумал, что, наверное, это мой последний день. Не знаю, почему я вдруг проснулся с этой мыслью, но стало страшно. Впервые страшно настолько, что я едва заставил себя одеться и выйти. Но я не боялся смерти, Юнги, я сталкиваюсь с ней каждый день, и это последнее, чего я мог бы испугаться.       Я боялся больше не увидеть тебя…       Юнги боится получать письма. Потому что одним из них может оказаться простая похоронка, сложенная треугольником и вся исписанная соболезнованиями.       Юнги боится отвечать на телефонные звонки. <       ― Как твой телефон ещё жив? ― Юнги вертит в руках небольшой мобильный, отмечая только царапины и разбитый экран на строгом чёрном корпусе.       ― Высшие силы, ― Хосок с усмешкой подмигивает и закуривает, а Мин переводит на него свой взгляд.       Ему всегда нравится видеть Хосока дома. Нравится смотреть на него, когда он не в военной форме, а в одних трусах сидит за столом на маленькой кухне, курит и ест прямо из сковородки, потому что «слишком вкусно, какие к чёрту тарелки». В такие моменты кажется, что всё это по-настоящему, и они словно всегда вот так ― живут вместе, завтракают, а Юнги сидит на подоконнике, поглаживая Спарки по голове, и беззаботно улыбается.       Это всё прекрасно ровно до момента, пока парень не вспоминает, что у него в ванной военная форма ждёт стирки, а у порога ― тяжёлые ботинки со шнуровкой и грубой подошвой.       ― Не теряй его, ― Мин машет телефоном и откладывает его в сторону. ― Боюсь, ты не сможешь купить себе новый.       ― Я сберегу его. Обещаю.       ― Ты же знаешь, что когда военные обещают, они обязательно должны обещание сдержать? ― Юнги хитро прищуривается и улыбается.       Хосок тушит сигарету в пепельнице и подходит к окну, устраиваясь между ног своего парня. Кладет руки на шершавую поверхность подоконника по обеим сторонам от Юнги и шумно втягивает носом воздух где-то в районе тёмных волос.       ― Обещал бы я, если бы знал, что не смогу исполнить?       ― Надеюсь, что нет.       ― Надеешься, ― Чон хмыкает и, чуть отстранившись, смотрит в глаза Юнги. ― А должен верить.       ― Кому это я должен?       ― Мне?       ― Ты это у меня спрашиваешь?       ― С тобой невозможно разговаривать.       ― Тогда молчи.       И Хосок молчит.       А потом целует в уголок губ и, прижимаясь губами к чужой щеке, молчит, прикрывая глаза.       Юнги боится отвечать на звонки. Потому что однажды может услышать оттуда бесцветное: Сержант Чон пал смертью храбрых, примите наши соболезнования.>       А телефон молчит уже семнадцатый день, и в этом одновременно и облегчение, и тревога. Они смешиваются, сплетаются, и Юнги не может спать ночами, а днём ― заниматься чем-то, кроме гипнотизирования телефона и бесполезных попыток дозвониться до Хосока, который, Юнги и так знает, трубку не возьмёт.       Но больше всего Юнги пугает неизвестность.       От Хосока ни писем, ни звонков, ничего. Он словно исчез, не оставил никакой информации. В новостях ― бесполезный поток информации, среди которого Мин ловит обрывки о том, что всё усложнилось, и война, пусть и набирает новые обороты, скоро закончится.       Юнги боится, что Хосок не вернётся. Юнги страшно, что с окончанием войны закончится он сам, потому что без Хосока его сердце попросту откажется работать.       И он гонит от себя плохие мысли, отбивается, словно от назойливых мух и убеждает себя, что из-за напряженной обстановки Хосок слишком занят, у него нет ни времени, ни возможности. В конце концов, там ― война, и это куда важнее, чем какой-то Мин Юнги, который не может спать и есть, а только ждёт, ждёт и ждёт. Война однажды закончится, и Хосок вернется домой.       Юнги только надеется, что вернётся действительно Хосок, а не его тело.       Он одевается теплее, наблюдая, как за окном один за другим зажигаются фонари и гирлянды. И отчего-то всё равно не ощущает ни радости, ни предвкушения праздника, лишь тревогу и глубокое чувство собственной беспомощности, тянущее его всё дальше вниз. Ему хочется что-то сделать, как-то помочь, но он по-прежнему ничего не знает о Хосоке и его местонахождении и сам себе места не находит тоже. Томительное ожидание в неизвестности пугает.       Юнги по-настоящему страшно теперь, а всё, что было до этого, кажется теперь только репетицией перед настоящим страхом.       Всё будет хорошо. <      ― Всё будет хорошо, ― Хосок шепчет едва слышно, обводя губами острые бледные ключицы, и тычется носом куда-то в шею, задевая кожу горячим дыханием. ― Веришь?       Юнги перебирает пальцами чужие жёсткие волосы и кивает, уговаривая себя не расклеиваться. Он же должен быть сильным, смотреть в лицо своим страхам и переступать через них, даже если это страх потерять единственного человека, которого он искренне любит.       ― Конечно, ― и улыбается, чувствуя, как по виску ползёт солёная капля.       Хосок лучше всех знает: с войны не каждому дано вернуться. Он возвращается уже в четвёртый раз, и это настоящее везение. Много тех, кому не повезло. Много тех, кому не повезет. Он одним из них не станет, это уж точно.       Он дал обещание.       И скрепил его соленым поцелуем на холодных губах.       ― В следующий раз, когда я приеду, война уже закончится, вот увидишь.       ― В следующий раз я никуда тебя не отпущу.       И Юнги обнимает его за шею крепче, прижимая к себе. Целует в висок и всю ночь шепчет о том, как сильно и много, до боли, трескающихся рёбер и истерзанного сердца.       О том, как ждёт и о том, как обязательно дождется.>       Спарки нравится, когда идёт снег. Он игриво ловит снежинки языком, вертится на месте, не понимая, куда они бесследно исчезают, и смотрит с вопросом на хозяина. А тот не отвечает. Рассматривает эти самые снежинки и молчит, прячет руки в карманах и провожает взглядом людей, что торопятся домой ― готовиться к празднику.       Здесь, в городе, обнесённом крепким забором с колючей проволокой, людям ничего не угрожает. Здесь безопасность и тихая размеренная жизнь, спокойная, такая, какой она должна быть везде. А за этим ограждением каждый день проливается кровь и гибнут люди. Там, за стеной, Хосок, и Юнги впервые в жизни так сильно хочется сломать эту каменную стену, чтобы отыскать того, от кого вестей не было вот уже семнадцать дней.       Мин не разрешает себе думать о плохом и вообще запрещает себе много думать. Медленно бредёт по заснеженной дороге в сторону небольшого магазинчика, Спарки вертится рядом с ним и то и дело задевает своим хвостом ногу, обтянутую спортивными штанами. Ветер холодный, воздух морозный, и термометр явно показывает прилично ниже нуля. У Юнги краснеет нос и мёрзнут руки даже в карманах, но ему никакого дела нет до этого холода. Ему бы греться не в тепле помещения, а в кольце рук, что защищают лучше любого каменного ограждения.       На пороге магазина встречаются две женщины с покупками. Они отчего-то улыбаются, и Юнги вдруг заинтересованно на них смотрит краем глаза, улавливая обрывок разговора.       ― Сыну дали позвонить, наконец-то, ― говорит одна из них, у которой на голове меховая шапка и тяжёлое драповое пальто бутылочного цвета. ― Говорит, война закончилась, и их скоро домой отправят.       ― Так не объявляли же ещё, ― возражает вторая, перехватывая тяжёлый пакет тонкой ладонью, облачённой в чёрные кожаные перчатки.       ― Объявят, вот увидишь, ― улыбается первая женщина. ― Не верится, что всё, наконец-то, закончилось.       ― И правда…       Дальше Юнги не слушает. Он минует их и заходит в магазин, скидывая с головы капюшон.       Услышанное радует. Ему отчего-то хочется улыбнуться, когда Спарки тычется носом ему в ногу и заглядывает в грустные глаза хозяина. Радость, омрачённая въевшейся в голову неизвестностью, тухнет с едва заметной улыбкой.       И снова вереница мыслей и вопросов.       От Хосока не было новостей семнадцать чёртовых дней. Жив ли он? Вернётся? Позвонит? Хоть что-то о нём известно?       Юнги не знает, у кого спросить и не знает, куда обратиться. Но, если война действительно закончилась, он должен вернуться. По-другому не может быть, он ведь обещал. А если обещал, то должен обещание сдержать. Сам себе, в первую очередь, должен. <       ― Если я вдруг не вернусь…       ― Мы не будем это обсуждать.       ― Нет, подожди. Если со мной что-то случится…       ― Я сказал: мы не будем это обсуждать.       ― Юнги, послушай…       ― Я ничего не хочу слушать. Я не хочу думать об этих «если», ладно? Ты вернёшься, Хосок. Ты мне обещал. Ты себе это обещал, помнишь?       ― Я не знаю, что может произойти. Просто хочу, чтобы ты знал: если я не вернусь, то помни, что я пытался изо всех своих сил. Я обещал и обещаю тебе вернуться, но я не Бог, Юнги. Я не могу быть уверенным, что сдержу обещание, ты же понимаешь это?       ― Зачем тогда обещаешь?       ― Чтобы ты меня ждал. Чтобы у меня был стимул вернуться.       ― Ты знаешь, что самое худшее ― это дать надежду? Чем ты, по-твоему, сейчас занимаешься? Ты даёшь мне надежду.       ― Нет, Юнги. Я даю её себе. Я обещаю себе вернуться. А если не сдержу перед собой обещания, ты просто… не забывай обо мне.       ― Ты дурак, Хо. Ты обязательно вернёшься, война не вечная.       ― Так и я тоже.       ― А мы ― да. >       В магазине нет людей. Вечер всех заставил скрыться дома и готовиться к празднику. Не только к Новому году, к окончанию войны тоже. Только Юнги теперь не уверен, что хочет отмечать.       Юнги не уверен, что ему есть, что отмечать.       Пространство маленькое, и он медленно бродит между полупустых полок, пока пёс преданно сидит и ждёт у входа. Юнги кажется, что они со Спарки в этом похожи. Оба преданы, оба ждут. Глаза у обоих тоже грустные-грустные, и скулят они примерно одинаково. Только, если Спарки делает это довольно часто, то Юнги только наедине с собой, ночью и в подушку, чтобы никто не услышал. Он бы и сам этого слышать не хотел, да только от себя не убежать.       В металлическую корзинку летит несколько пачек быстрозавариваемой лапши и упаковка пива. По привычке ― пара пачек сигарет, которые курит Хосок. А потом главное ― мандарины.       Хосок их терпеть не может, а вот Юнги обожает. И запах мандариновой кожуры отчего-то всегда ассоциируется у него с чувством абсолютного счастья и любви, а ещё тепла и чего-то родного, слишком знакомого.       Знакомого настолько, что улыбка едва трогает уголки губ. <      ― Что ты делаешь? ― Юнги заходит на кухню, ведомый запахом мандаринов.       За окном снег, горят фонари, совсем скоро начнут запускать салюты в честь Нового года. Спарки лежит на полу, сложив лапы под голову. Хосок стоит у столешницы и, пачкая руки в соке, разделяет фрукты на дольки.       ― Чистил тебе мандарины, ― улыбается и протягивает половинку парню.       ― Ты же терпеть их не можешь.       ― Мне не сложно почистить их для тебя. Ты всё время недовольно хмуришься, когда делаешь это, так что я взял на себя смелость.       Юнги смеётся. Ласково треплет Хосока по волосам и целует в плечо с тихим шёпотом благодарности.       Тогда, обнимая Хосока на кухне, Юнги втягивал носом мандариновый запах и радовался празднику.       Тогда он ещё не знал, что грохот и взрывы на улице прозвучат вовсе не из-за начавшегося чуть раньше положенного фейерверка.       Тогда запах мандаринов и их сладкий вкус на языке ознаменовал начало войны.>       Юнги расплачивается торопливо. Его тянет домой. Почистить эти чёртовы мандарины, накормить пса и лечь спать поскорее, чтобы утром, возможно, проснуться в новом мире, где нет войны, и люди не умирают каждую секунду, ловя телом пули. Ему хочется проснуться в мире, где Хосок по утрам будит поцелуями и, собираясь на работу, не чистит тяжёлые армейские сапоги и уходит не с тяжелым сердцем.       Он ведь, на самом деле, для войны не создан. Он и не военный даже, просто, когда призвали, не посмел отказаться, а Юнги его поддержал. Юнги и сам с Хосоком уйти стремился, да только его сердце, влюблённое и больное, сыграло с ним злую шутку и заставило отпустить того, кого так сильно любит, одного. Хосок по природе своей миролюбивый и спокойный, он и мухи не обидит. Хосок ― дипломат, и оружия в руке никогда не держал.       Хосок ― добрый, смелый и противник всяческого насилия. И каким-то образом у него получилось пройти через всю войну, всю эту боль и кровопролитие. Юнги только надеется, что он дошёл до конца.       Обратно Мин идёт быстрее. Он путается в снегу, спотыкается и едва не роняет по пути пакет. Капюшон натягивает на голову ниже и шмыгает носом. Холодно. Ветер колется и больно бьёт по лицу. Спарки, бегущий впереди, отчего-то тоже прибавляет шагу. Снег начинает сыпать хлопьями.       А потом пёс отчего-то начинает лаять, да так громко, что Юнги хочется закрыть уши ладонями. Он смотрит на Спарки, шикает на него, чтобы тот угомонился, а пёс вдруг срывается куда-то вперед, буквально пропахивая лапами снег.       ― Глупый пёс, ― сетует Мин, даже не прибавляя шага.       Лай Спарки всё ещё слышен, он разрезает тишину улицы, и Юнги в темноте совсем не может разглядеть, что так привлекло внимание собаки. Ему думается, что это какая-нибудь птица или пробегающая мимо кошка, но внутри отчего-то становится тревожно. Спарки ― пугливый пёс, он ни за что не станет кидаться на других животных, он скорее подожмёт уши и ляжет на землю, чем бросится за какой-нибудь кошкой. И, говоря по правде, с таким лаем Спарки всегда бежал лишь к одному человеку.       И тогда Юнги тоже срывается на быстрый шаг. А когда приближается к подъезду дома, то останавливается, словно вкопанный, и пакет, который он до этого держал, падает на снег. Мандарины катятся в разные стороны, контрастируют яркостью, а Юнги прижимает ладонь ко рту и жмурится.       В паре метров от него скулит Спарки. Он виляет хвостом, гавкает, поскуливает и скребёт лапами снег. А по макушке его гладит Хосок.       Военная форма местами порвана. Шнурки на ботинках развязаны, словно у него не было ни секунды, чтобы их завязать. Белый снег хлопьями ложится на грязную от сажи и бог знает чего ещё одежду. Хосок выглядит бесконечно уставшим, разбитым и сломанным. У него на лице ― ссадины и синяки, раны, всё ещё кровоточащие местами. И на нём, чёрт возьми, нет даже зимней одежды. Только эта чёртова военная форма, которая не греет и совсем не защищает, и Юнги впервые в жизни хочется кричать от радости, несмотря на все ранения и увечья на теле любимого человека.       Хосок живой. Он стоит перед ним, гладит этого глупого пса, и в глазах у него ― тоска вперемешку с застывшим ужасом и страхом, и Юнги знает, что это никогда не пройдёт бесследно для них обоих, но прямо сейчас, в этот самый момент он просто рад видеть Хосока живым.       Сержант Чон не пал смертью храбрых. Он храбрым выжил и вернулся домой.       ― Я тебя заждался, ― Хосок говорит с трудом и тянет на лицо улыбку, поднимая взгляд на Юнги. ― Холодно. Где ты был?       ― Я… Я вот… за мандаринами, ― Юнги отмирает, сглатывает и осторожно шагает вперёд, ― ходил. Новый год же.       А потом кидается на чужую шею, обнимает и, да, впервые в жизни позволяет себе не прятать слёзы. Горячо дышит в чужую шею и всхлипывает, обнимая крепче.       ― Я тебя никуда больше не отпущу. Никогда, Хосок, слышишь?       ― Я никуда больше не собираюсь.       И Юнги обнимают в ответ. Тоже крепко, пусть былой силы в руках уже нет, а Хосок всё равно старается стиснуть покрепче, просочиться в человека напротив и, да, не отпускать примерно до конца жизни, до конца вечности, до конца всей Вселенной, что бы там ни случилось.       И парой часов позже небо взрывается салютами, фейерверками, разноцветными искрами в небе. Война закончилась.       Сержант Чон вернулся домой.