Восход Теней

На закате и в сумерках белые мурены заметны. Тогда они хорошо обозначают цель, видимые на много миль. Осадные орудия им не страшны: мурены подвижны. Маэс — расшифрованные заметки на полях бортового журнала

       Их дорога лежала по извилистым лентам рек и бескрайним равнинам, сквозь снег и лёд, наперекор ветру, Эзхен ловила себя на мысли, что не хочет окончания пути. Она провожала взглядом солнце за пеленой облаков, неслась вместе с его тусклой белой вспышкой. Олени дышали паром и мотали головами, тяжёлыми махровыми рогами в инее, вскидывая ноги в едином порыве. Сани летели над позёмкой, почти не оставляя следов на крепком насте.        С утра, до первого золотого отблеска в прозрачном льду, они преодолели так много и так мало для Пустоши. Но Эзхен прижимала уши по ветру, прикрывала веки, тяжёлые от инистых ресниц, отдаваясь скорости и пути. Она была дома. Пусть её щёки щекочут колкие обрезанные пряди, гладят серьги из клыков азура, а на наплечниках ползёт узор изморози, она там, где должна быть.        Наконец среди нескончаемого кошмара, среди погони и опасности, она может выдохнуть гниль юга и страх, чтобы затем вдохнуть мороз и ветер полной грудью. Сколько ей ещё нестись так сквозь снега, она не знала, но эти сани, Эфферил и Хаэдан рядом с ней подарили надежду, пусть и слабую, что она сможет убежать. Эзхен улыбалась, и в уголках глаз замерзала влага.        Когда их сани заехали за скальную косу и сбавили ход, Эфферил выпрямила ноги, бросила повод и соскочила на землю. Оленям требовался отдых. Эфферил взяла мешок с фуражом, принялась кормить их с рук. Эзхен ступила на твёрдый наст, пошла на скалы, придерживаясь руками за жалящий лёд. Там, на гребне, она опустилась на камень, подкладывая руки под бёдра для тепла, хоть и не была уверена, что то ей нужно. Просто всегда так делала раньше.        И вот она сидела над равниной вечной зимы с обрезанными волосами и без половины души, холод не трогал её голую кожу за изорванной рубахой мёртвого лекаря, для починки которой она так и не нашла рук, способных держать иглу. Ведь руки дочери вождя по воле отца умели держать только рукоять. Теперь, когда её ромфея сломана, в них мало толку. Эзхен прикрыла веки, слушая тишину, и дёрнулась на звук шагов.        — Прости, если напугал, — произнёс Хаэдан с виноватой улыбкой, подходя и садясь рядом.        Эзхен отвела взгляд, слабо улыбаясь тому, как легко её стало испугать. Раньше она была бесстрашной, настоящим отродьем Пурги, он должен помнить те времена. Ведь именно та Эзхен нашла его в пещере, уговорила остаться в их саэле.        — Ты меня прости, — ответила она. — Я бросила тебя, и ты потерял часть себя.        — Ты тоже, — Хаэдан подцепил белую прядку у её лица пальцами здоровой руки, усмехнулся, и в малахите его глаз вспыхнули искорки. Пар дыхания инеем сел на клык серьги. — Я ни разу не жалел о своей потере, зная, что она позволила тебе спастись.        — Правда? Но… — она примолкла. Должно быть, это было больно. Потерять руку, а затем быть выброшенным за борт… И после всего Хаэдан не злился. Эзхен опустила ресницы, чувствуя его неподвижную левую руку за своей спиной и не веря, что он просто не хочет, чтобы она за него волновалась. В конце концов, раньше он не позволял себе касаться дочери вождя, не был к ней так близко.        — Хаэ, я тут… — выкрикнула Эфферил, как осеклась, поднявшись к ним. Они обернулись, и та широко заулыбалась. — Я тут… решила, значит, сходить на охоту до темноты. А может и подольше… Всё, я ушла.        Под её быстрым шагом скрипнул снег. Эзхен в смятении застригла ушами, разгоняя кровь.        — Я… не надо так меня беречь, Хаэдан, — произнесла она, но тот уже отстранился, отвернулся, подтягивая к себе больную руку и оглаживая сгиб локтя за рукавом парки. — Я в силах вынести свою вину перед тобой, как и искупить. Ты скажи, что я могу…        — Не важно, Эзхен, — поднялся он. — Эфферил! Погоди удирать.        Он нагнал её у саней, и ветер донёс обрывочное эхо разговора. Эзхен сжала себя за плечи, глядя на них. Так непривычно было видеть их вот такими, потерянными во враждебном мире и одновременно близкими, дорогими ей и сдружившимися в своём собственном долгом пути. Поднявшись и спрыгнув на камень внизу, она неожиданно для себя оступилась, но, сгруппировавшись, только присела, заставив покатиться пару камешков. Эфферил и Хаэдан разом встревоженно обернулись, и Эзхен рассмеялась от выражения их лиц.        Их путь лежал в новую бесконечность, перерезанную полосами тумана, потерянную за белизной и миражами, размазанными по горизонту. Эфферил правила на солнце, на запад. К далёкому северному морю.        — Он выковал нам ромфеи после смерти Хэнне, — произнесла Эзхен.        — Ты бы и так взяла её, — отозвалась та.        — Многие говорят, что он начал меняться после смерти Хэнне. Что прежний Саннозе не поддался бы речам иноземцев, — она затихла, прикусив губу. — Я думаю, не затронь это его, мой отец никогда не связался бы с кровавым ритуалом. Ему навязали всё это. Эйлэ не такие.        — Эйлэ — нет, — глухо ответила Эфферил.       Эзхен смотрела на неё, вспоминая всё, что слышала о ней. Губы Эфферил были алыми, в углах её рта залегли корки глубоких трещин, кожа стала белой от шрамов. Эзхен знала, что она сделала с азуром, отчего стремилась на охоту. Она была сильна, но силен был и её голод, её плата. Быть может, оттого она и держала себя в Пустоши. Здесь было много чудовищ, для которых сохраняющий тела холод стал клеткой.       — Я тоже не узнала в этих россказнях прежнего Саннозе. Если этот мальчик так его расстроил… что бы сделала с ним ты?..       Эзхен опустила голову. Первое, что сказал ей Тёмный в Бездне, — отец считает её предательницей. Тогда она приняла то за ложь, но кому, как не Тёмному, была знакома больная и страдающая душа Саннозе.        Вскоре по их правую руку потянулся укутанный туманом скальный хребет, похожий на мёртвое серое тело окаменевшего монстра, испещрённое ходами пещер. Возможно, у него было название, но оно различалось в каждом саэле, и Эзхен не знала наверняка. Эти скалы, погруженные в старую землю кости хребтов и разломанных черепов, тянулись далеко и терялись за дымкой низкого неба.        — Гляди, — вскинула голову Эфферил.        В небе пронёсся далёкий гул. Эзхен вгляделась в дымку облаков и различила громадный серый силуэт, медленно поднимавший крылья-плавники в полёте. Скат раскрывал пасть, глотая верхушки облаков, под ним вились белые змейки-мурены. За его длинным гибким хвостом плыли и другие. Небесные скаты летели над облаками, и за ними неслась песня Пустоши, гулкая и протяжная нота. Отдавалась в сердцах и скалах, стремилась по колоннам рёбер к небесам.        Её пели, забирая души в ромфеи — казня и при рождении клинков из печей Сатхара. Эзхен знала её, хотя каждый раз молчала во время казни: над её ромфеей песня звучала голосом отца.        Скаты несли песню Пустоши с собой на восток, и Эзхен пришлось опрокинуться на спину, лечь на ноги Хаэдана, чтобы высмотреть за облаками их животы.        — Там, откуда я родом, нет летающих рыб, — произнёс чаровник, завороженный гулом и медленными взмахами плавников. — Так странно и так… правильно. Над нами будто огромный небесный океан.        — В пещере много не высмотришь, — Эзхен подцепила пальцем его нос, и тот перехватил её руку, пощекотал ладонь, как они когда-то играли. С запозданием Эзхен вспомнила, что Хаэдан уже говорил, откуда он. — А, ты ведь из Сатхара.        — Я прошёл в Угодья по Пути, — ответил тот. — Разве не видно?        — Нет, — наморщила нос Эзхен, хоть и слышала такое от него впервые. — Ты такой же эйлэ, как и мы.        Хаэдан оттянул уголок рта, смотря на неё сверху вниз. Пусть его уши не шевелились, а во рту не было даже обычных людских клыков, он выучил их чары и почернил всю кожу татуировками. И в Сатхаре он провёл достаточно времени, чтобы сойти за любого из эйлэ, разве что необычного вида. Но ведь чего только нет в Сатхаре.        — Они летят на Кладбище, — произнесла Эфферил, отрывая их от переглядок. — Поют о смерти. Они оставят там слабых, но их так мало…        Эзхен замолкла от того, что мать различила слова песни, для неё самой бывшей не более чем гулом пары растянутых нот. Затем подняла голову к небу, глядя на белые ленты меж звёзд, неподвижные и от этого более пугающие.        — Их всадники меня не любят, — снова заставила её вздрогнуть Эфферил.        — Кто?.. — Эзхен поднялась на локтях и вгляделась в змеиные силуэты в золотых отсветах клонящегося к западу солнца. Разглядеть на них людей с такого расстояния было невозможно. Только знать о них, увидев однажды вблизи.        — Всадники мурен, свита Маэса, — пояснила та. — Я среди них знаю только одного, кто не будет слепо следовать слову господина. Остальные любят ни про что припоминать мне всякое недоброе. Что-то мне тревожно.        Эзхен уставилась на неё, поджавшую губы и обвязывающую на запястье кожаную полоску повода.        — Тебя гонят, — произнёс Хаэдан. — Держат как в загоне.        — Словно какое зверьё, — прорычала Эфферил.        Она натянула повод и пустила оленей в плавный разворот, под синюю тень скального гребня, что нависал над поверхностью равнины искорёженными арками в дырах осыпавшейся породы. К одному из провалов пещер. Эзхен всё время не отрывала взгляда от мурен, пока над ней не замелькали тени: пещера оказалась длинным тоннелем, перерезанным окнами и арками пятен света. Сани снова набрали скорость.        — Надеешься оторваться на оленях? — поинтересовался Хаэдан с усмешкой, оправляя шапку от вихрящихся потоков ветра в пещере. Здесь намело снегу, и за ними тянулись колеи и следы копыт.        — Будь это моя земля, попробовала бы, — отмахнулась Эфферил, не оборачиваясь. — Но у них слишком явное преимущество, поэтому я могу только молиться о помощи.       Тот неопределённо хмыкнул, оглядываясь на светлое окно зева позади них.        — Кому молиться на земле, где боги сами ищут помощи…        — Я сказала, что не все они против меня, потому что один из них дал мне это, — она сжала камень на своей груди за паркой. Эзхен подалась в слух. — Он единственный ослушался приказа Маэса.        — Рискнул своей жизнью, — хмыкнул Хаэдан с пренебрежением. — Что ж, и в самой кромешной тьме есть добряки. Обычно они плохо кончают, и чтобы выжить, надо хоть разок сплоховать, но всё же.        — И ты едешь к нему?.. — спросила Эзхен.        — Знать бы ещё, где это, — усмехнулась Эфферил. — Нет, чудной народ на то и чудной, чтобы находить тебя тогда, когда нужно. Даже если я буду кричать его имя по всей Пустоши, это никак нам не поможет.        Тоннель нырнул во мрак, а как выскочил на белый свет, мурены уже потеряли их по другую сторону скальной косы. Эфферил поджимала губу за клыки, молча направляя повод. Песня скатов взяла новую громкую ноту, от которой поднялась снежная позёмка. Эзхен следила за ними уже без очарования, зная, что где-то там всадники мурен скользят в потоках ветра с сильных плавников, готовые в любой момент спикировать на лёгкую добычу. Она помнила старую мурену Лорема, ей не требовалось воображать этих созданий вблизи.        Отсюда, хорошенько вглядевшись, можно было различить рёбра кладбища небесных скатов, что осталось по правую руку. И всё же на белой равнине сани ещё были заметны. Мир вокруг пустел, и тревога подбиралась ближе. Где-то здесь пролегала одна из множества дорог, только сейчас эта близость не сулила ничего хорошего.        — Нам лучше держаться подальше от других эйлэ, — произнесла Эзхен. — Неизвестно, кто ещё поклялся Тёмному.        — Без единого тяглового чудища с одними оленями уж действительно, — кивнул Хаэдан. — Так у нас ни шанса оторваться от возможной погони.       — И что ты предлагаешь?       — С саэлом нам не совладать, а вот у одиночек мы вполне можем отбить сани.       Эзхен прыснула. Раньше она не слышала от своего друга таких предложений. Не иначе как путешествие с Эфферил направило его мысли в более широкое русло.       — Где ты найдёшь одиночек, которые не могут за себя постоять? — поморщилась она. В ответ Хаэдан указал на следы чуть поодаль от них. Там действительно тянулись две глубокие колеи не самых наточенных полозьев и следы взрослого чудища.       — Уж не знаю, кто это, и каковы они в бою, но у них одно чудище и одни сани.       — Я купила эту упряжку за три тролльих шкуры, — прошипела Эфферил. — Если там едет меньше мяса, я буду очень зла, Хаэ.       Эзхен обернулась на него, не в силах сдержать улыбки. Её друг говорил так, будто у него в каждой руке было по ромфее, а росту поболе Саннозе. К тому же она сама отнюдь не чувствовала себя готовой к битве. И вот они уже договорились ограбить сани. Мёртвые боги Пустоши, да они и впрямь выправили оленей по следу полозьев.       — Прекрати хихикать, на дело держим курс, — шикнул на неё Хаэдан.       Вскоре след стал свежим, клонящееся к закату солнце растягивало резкие тени. Эфферил выбросила по обе стороны верёвки с колючими грузиками, и те подняли облако снежной взвеси, разорвались на ходу на сотни осколков, за каждым волочился шлейф плотного тумана. Облако позволило скрыться, прежде чем их заметили бы с высокой палубы.       — Хочешь увидеть ещё один нечестный трюк? — подмигнул Хаэдан, подбираясь к полозьям. Откупорил мешочки на оглоблях, и маслянистая жидкость залила металл.       По снегу они полетели как по самому гладкому льду, а когда вошли в накатанный след, олени перешли в галоп, не чувствуя веса. Эзхен ухватилась за борт, придерживая на плечах плащ. На их стороне было и то, что тягловое чудище не торопилось.       Скорость позволила им подобраться ближе, и туман обволок равнину далеко впереди. Веселье и тревога сменились уверенностью. Руки вспомнят, как бить, только она выхватит у кого-нибудь ромфею. Сани показались из снежного тумана, и Эзхен дождалась, пока их борта выровняются, когда их мотнёт друг к другу. Перескочила на чужую нижнюю палубу, побежала к лестнице перехватить повод у возницы.       За ней последовала Эфферил. Но на верхней палубе на удивление было безлюдно, никак все отогревались в яранах. Направившись к вознице, даже не обернувшемуся на скрип шагов по половицам, Эзхен уловила движение за спиной.       Рывком обернувшись, встретилась взглядом с Кхотте. Дыхание оборвалось, когда она поняла. Тёмный оказался хитрее.       — Это ловушка! — крикнула она Эфферил.       — Не обольщайтесь. Я вышел выхлопать подушку, — процедил тот, прижав уши от шороха ромфеи о ножны за своей спиной. Кромка клинка Эфферил в снежном тумане блеснула ярко-алым.       — Эзхен, кто это? — спросила мать с прищуром. Та замялась.       — Это Кхотте, мой… жених.       Эфферил бросила ромфею обратно в ножны.       — Коварная ловушка, — согласилась она. — Я буду здесь, чтоб не вздумал жениться.       — Никак от вас не отделаться, даэ, — процедил Кхотте.       — Молчи. Я тебя граблю.       — Удачи, — тот скрестил на груди руки. — Не могу предложить ничего, кроме душ своих людей, ни вам, ни Тёмному.       От его слов Эзхен замялась. И верно, они ведь держали путь от кладбища. Если у него были души в ромфеях, то, выходит, его люди мертвы…       На верхней палубе показалась ещё одна голова, и Эзхен замерла.       — Эзхен? — прищурился от снега Сеггел. Его рамейская речь зазвучала так странно среди ставшего привычным языка эйлэ. — Это ты притащила метель?       Но сомнения отступили: это был он, укутанный в изношенную тёмную шерсть, но по-прежнему такой, каким она его запомнила. Эзхен не верила, дыхание напрочь покинуло её. Если здесь был он, то были и остальные.       — Я, — только и выдавила она.       Сеггел улыбнулся, на его лице уже начал собираться иней. И раньше он не был таким бледным, а его глаза за пеленой тумана не светились таким ярким золотом, даже прищуренные от ветра.       — Тогда прячь её обратно, — сказал он, и у Эзхен защемило в груди от нарождающегося тепла.       Как сани выскочили из облака тумана, то обе упряжки затормозили. Тягловое чудище упало на меховой живот и принялось обнюхивать оленей.       — И что же у вас случилось, — поинтересовался Хаэдан, вскидывая брови и облокачиваясь на брусок. — Ограбление, как я вижу, не удалось.       Эфферил пожала плечами с противоположного борта.       Обогнув её на узкой полоске палубы между рёбрами ярана и высоким бортом, Эзхен распахнула полог шкур и вошла внутрь. Натопленный очаг дыхнул жаром, сидящие у огня вскинули головы с её появлением. Эзхен прерывисто выдохнула, не сдерживая улыбки. Раньше ей ни за что не представились бы ни Акелиас, ни Гаррет на полу вокруг клети алых углей. Да и Мирле в своём ярком костюме среди серых сваленных шкур и холстяных подушек смотрелась так непривычно. Сеггел вошёл следом, пригибаясь под потолком нижней палубы.       — Эзхен, — констатировал Акелиас, отрываясь от швов на своих руках. В его голосе она не услышала ни радости, ни удивления. Но ей следовало к этому привыкнуть раньше, принять его ни смерть, ни жизнь.       — Вы посмотрите, кто пришёл, — подняла расписной рог Мирле. Верно, Кхотте нашёл такой где-то на юге, а Мирле просто схватила как нечто яркое. — Ну же, садись, тут есть… горячая вода, скисшее молоко, и… о! Вода с молоком.       — Мы рады, что ты нашла нас, — проговорил Сеггел, зачем-то выуживая из-под шарфа косичку и крутя ей кончик. — Я вообще не представлял, как и где тебя искать, мы ведь и шли сюда во многом из-за тебя, а ты… могла быть где угодно.       Она наморщила нос, улыбаясь в знак того, что тоже рада найти их. Случайно встретить кого-то в Пустоши невозможно, в этом была одна из истин эйлэ. Им надлежало продолжать этот путь вместе. Она обвела их взглядом, обнимая себя за плечи и неволей отмечая холод кожи.       — А где Гварн? — вспомнила Эзхен, обернулась к Сеггелу.       — Умерла, — пожал плечами тот. Прищурился с пренебрежением. — Забудь.       Холод взобрался по ней стайкой мурашек, языками стылого пламени Бездны. Она не понимала, что сделала тогда. Что Тёмный вынудил её сделать. Её сестра, Даэнхен, не просто забрала жизнь: она отдала огню Бездны душу, умертвив без права на существование среди мёртвых. Эзхен не знала, стоит ли говорить всё то Сеггелу; отчего его лицо столь безразлично при словах о Гварн.       — Мы тут путешествуем с Котиком, — откинулась на подушки Мирле. — Ты присоединяйся. Котик, правда, всех своих порезал нахрен, но говорил, что они вроде как сами того хотели, и что мы точно не следующие.       — Они заточили свои души в ромфеи? — прошептала Эзхен. Сеггел подтвердил её догадку несмелым кивком. — Это не избавило меня от опасности. Но они поступили правильно.       — У вас свои представления о правильном, — скрестил тот на груди руки.       За его спиной со снопом ледяного ветра вошёл Хаэдан. Сеггел обернулся на него, закономерно не узнавая одного из эйлэ, на которых друг Эзхен действительно мало походил. Даже его лицо, бледное и сейчас ожесточенное сдвинутыми к тонкой переносице тёмными бровями, было слишком мягким для их лиц.       — Ты была недалека от правды, — произнёс он на языке эйлэ, искоса глядя на Сеггела. — Они не отрекались от клятвы Тёмному, Кхотте везёт Ловчего.       — Ловчего? — повторила Эзхен на рамейском, надеясь, что Сеггел объяснит, кто этот человек.       — Это я, — произнёс тот. — Я убил Ярровеша, и это звание перешло ко мне. Но я не собираюсь его подтверждать, Эзхен. Я не буду ловить тебя, как он.       — Ты… — замялась она. — Ты должен доставить меня к Тёмному, ведь так?       — Мне не давали такого поручения, — выдохнул тот, проследив, как Хаэдан сделал шаг за спину Эзхен. — Моуры что-то прокаркали и только…       — Если ты не хочешь обременять своих друзей этим сложным выбором, — прервал его Хаэдан, кладя ей на плечо здоровую руку, — ты уйдёшь от них и потеряешься для него.       Эзхен поджала губы, и без него зная, что так будет правильно. Как она ступила на шкуры этого ярана, то почувствовала себя обязанной тут же выйти, продолжать свою погоню в одиночестве.       — Что он говорит? — процедил Сеггел, шагая на Хаэдана. — Я знаю, что он настраивает тебя уйти.       — Он всё же стал Ловчим, — прошептал Хаэдан, отступая.       — Другое дело, зачем ему твой уход, — сказал Акелиас. — Ты давно его знаешь?       Эзхен не верила, что это говорят все они. И что у неё появилось сомнение в словах друга.       — Есть ещё кое-что, — распахнула полог ярана Эфферил. — Всадники мурен снова здесь, они не потеряли нас.       — Мы снова убегаем? — обернулась рывком Эзхен, даже с радостью, что может уйти от этого разговора. Та коротко кивнула, прежде чем отпустить полог и убежать на верхнюю палубу.       — Решай, Эзхен, — удержал её плечо Хаэдан. — Олени не выдержат погони, а со всеми ними сани слишком тяжёлые.       Она сдвинула брови, хватая его за плечо поверх.       — Они — мои друзья, Хаэ. Я их не брошу.       С этими словами Эзхен скинула с себя его руку и выбежала к лестнице. Равнина тонула в алом сиянии заката, и за ними далеко протянулись синие тени. Она подняла голову к облакам, похожим на сизые чешуйки, где парили извивающиеся белые ленты. Перед глазами снова встала пасть мурены, вмещающая белого паука Лорема.       — Если они пришли за вами, почему бы вам не покинуть мои сани, — предложил Кхотте, обходя по дуге Эфферил. Та держала руку на рукояти, следя за ним исподлобья.       — Они пришли за мной, — сказала Эзхен то, что во всём ужасе открылось ей только озвученное. Что бы ни связывало всадников этих тварей с её матерью, Маэса интересовала сейчас только она. — Если вы присягали Тёмному, то должны унести меня от опасности. Иначе ваша клятва ничего не стоит.       — Она ничего не стоила изначально, — прошипел Кхотте, оборачиваясь. — Вы сами сказали, что я поклялся мертвецу.       — Я приказываю вам как наследница этого мертвеца, — Эзхен прищурилась, чеканя слова с рамейским железом в голосе. — Спасите меня. И дайте мне ромфею.       Кхотте нехотя выпрямился, потянулся к своему поясу, развязал узел кожаной ленты и протянул ей длинные ножны широкого и тяжёлого клинка. Своей ромфеи. Она замерла, не ожидая такого подарка от него, чувствуя в своих руках вес не оружия, но обязанности, преданности тому, кто её уже не требовал. От этого жеста Кхотте слова благодарности застряли у неё в горле, утратив всякий смысл. Эзхен двумя руками обхватила его ромфею в молчании.       — Много от вас проблем, даэ, — процедил он, разворачиваясь и хлопком по плечу поднимая возницу, второго эйлэ на санях, кроме него. — Мне обещали доплатить за вас кристальной костью. Зря повёлся.       Эзхен прищурилась, поднимая голову от резьбы на ножнах. Эфферил приобняла её, прижала к себе, останавливая.       Сани двинулись, оставляя оленью упряжку позади. На равнину опускались сумерки, в синем небе ярче разгорались звёзды. Эзхен провожала взглядом всадников мурен, но те не спешили нагонять, продолжая висеть на недосягаемой взглядом высоте белыми лентами.       — Может, они хотели только отогнать нас на север, — обернулась она к Эфферил и Хаэдану, также выжидавшим на верхней палубе. Но у них не нашлось ответа.       Эзхен заметила тревогу оставленных оленей: те посеменили к скальному гребню, как один мотая головами и подскакивая на ровном снегу. Как будто что-то из-под земли гнало их к пещерам. Эфферил освободила их из упряжки, и теперь беспокойство животных передавалось даже на расстоянии.       — Скорее, они не хотят марать руки, — Хаэдан подошёл, сжимая локоть больной руки. Кивнул на восточный горизонт, укрытый ночью.       Ветер дыхнул в лицо и хлопнул плащом, разметал волосы. В него проник запах, от которого Эзхен отступила на шаг. Не в силах объяснить своего страха, оглянулась на зарево заката. Но солнце уже утонуло в далёком море, оставив их наедине с ночью.       Тьма наступала стремительно, падая с небес, и белые вихорки мурен среди звёзд покинули свои посты, развернули тварей прочь.       — Они обозначали нас для кого-то, — произнесла Эфферил. — Теперь оно нас заметило.       Её слова заставили вздрогнуть, вспомнить, поддаться страху перед одним именем, которому она среди прочих баек не придавала значения. Но это небо было слишком тёмным. Как будто вовсе небом не было. Эзхен сорвалась с места и побежала к Кхотте.       — Скорей, — выкрикнула она, взбегая на ступени места возницы. — Стегай.       — От кого бежите, даэ? — обернулся тот.       — Если скажу, ты остановишься и убьёшь себя, — прошипела она. — Это покажется тебе милосерднее, чем стать добычей ночи. Так что слушай моего приказа.       — Раз так боитесь, даэ, — сказал тот после звонкого удара по бокам тяглового чудища, — послушайтесь совета, скормите кого-нибудь колдуну.        Эзхен оставила его, вернувшись на палубу. Они набирали скорость, по-прежнему недостаточную. А ночь загоралась звёздами, и иглы света медленно прошивали небо, каждая — острейшая булавка.        Она слышала эти легенды о южных землях, о кровожадных небесах над долинами, о ночи, способной подняться на лапы посреди белого дня. Ей следовало привыкнуть к тому, что всё, что она считала невозможным, настигало её.       На верхнюю палубу вышли Сеггел с Гарретом, перенимая беспокойство. В руке Сеггела был зажат нож, кажущийся таким коротким и бесполезным.       — Это ведь то, что я думаю? — указала на покров тьмы над горизонтом Эзхен.       — То самое. Глёсне, — кивнул Гаррет. — Ни одному охотнику не давшийся бог, так и не нашедший людского облика и закрепивший кровью этот. Посмотрим, что он нам приготовил.       Эзхен обернулась к Хаэдану, встретилась с ним взглядом.        — Болит? — кивнула на его руку. Тот мотнул головой, отнимая пальцы от локтя.        — Настраиваюсь, — его усмешка была вымученной, и Эзхен пробрал нервный холодок.        Иглы света медленно устремились вниз, туда, где равнину накрыла темень. Они прошили землю до глубоких трещин, и мерзлая земля вздрогнула от касания. Грохот разлился по равнине, палуба заскрипела под ногами. Эзхен покачнулась, держась за рукоять ромфеи Кхотте. Они не успеют. Всеми силами и правдами им не уйти от ночи.        Трещины льда стремительно ползли за ними, раскалывая землю, преграждая путь. Тягловое чудище с натужным рыком перемахнуло расходящийся пролом, и сани тряхнуло. Иглы света зажигались над их головами.        Но только Эзхен подумала, что Глёсне пронзит их одним из лучей, как услышала шорох. Далеко внизу нечто приходило в движение. В провале одной из трещин она различила копошение. И теперь ужас заставил её обнажить клинок, отбросить ножны, слишком длинные для поясной перевязи. Сеггел отошёл от борта, его зрачки в темноте были двумя широкими безднами.       На снег выбирались тела, едва сохранившие во льдах клочки одежды. Резво перебирая ногами, бежали за ними. Трещин становилось всё больше, обнажалась подо льдом земля.       — Это поле усеяно трупами, — процедил Гаррет. — Он поднял их всех.       Под ними раскрывались всё новые и новые трещины, и на их дне под холодным свечением бездны обнажались груды вмерзших друг в друга тел. Карабкаясь по снегу, они заполоняли равнину. Полозья срезали их протянутые руки. Чудище взревело от страха, пробегая по хрустким, копошащимся костям.       Пускай на их стороне была скорость, мертвецы лезли из-под полозьев, хватались за копылы, от их количества потемнел снег. Первого взобравшегося на сани Эфферил смахнула алой дугой, скинув в гущу других.       Кхотте вышел к ним с одной из ромфей, порезанным пальцем выводя на клинке узор чар. Эзхен замерла, понимая, что это одна из душ его воинов. Завершив узор, он вонзил острие меж половиц палубы. Его удар рассеял темноту, объял огнём ближайшие трупы, поднял к низкому небу столб душного дыма. За их санями потянулся шлейф гари и искр. Но этого было явно мало.       Эфферил спрыгнула на нижнюю палубу, сеять хаос там. Эзхен взвесила ромфею Кхотте и подскочила к трупу, что выбрался через борт. Срубила протянутые руки, голову, пинком отправила её вниз, успев заметить сухие острые уши и клок белых волос.       Сеггел шагнул было на помощь, но только достав над собой кровь, с первым же ударом отступил. На лице проступило замешательство.       — Кровь стынет в них! — крикнул он.       Эзхен сжала зубы: колдун оказался бесполезен.       Кхотте вынул из-за пояса новую ромфею, начертил всего один размашистый знак, размазывая кровь до острия, и рассёк первого мертвеца. Косая дуга света разрезала ночь до чистой полосы снега по правому борту. Но Эзхен подозревала, что все чары, все ромфеи вскоре кончатся перед таким количеством врагов. Им оставалось только бежать.       Страх подступал тисками к горлу с каждым новым телом. Сани качало. Очередная трещина бросила её на борт, едва не выбив из рук ромфею. По правому борту полз провал трещины.       — Придётся держать к скалам! — крикнул возница, поворачивая крутой дугой.       Над ними вырастал скалистый гребень. Чёрный в ночи, синими жилами льда под холодными иглами звёзд упирался в низкое небо. Мерцающие вспышками молний облака садились на острые косые пики.       Трупы начали отставать, но поле ещё не кончилось. Трещины бежали под чудищем, и больше всего Эзхен боялась, что оно оступится: на такой скорости полозья отсекут ему лапы. В вое ветра звучали голоса, множества голосов из-под льда, гул движущихся плит, скрежет костей. Она прижала уши, кидаясь с ромфеей на взбирающегося скелета, сплеча разламывая голый череп на осколки.       Нижняя палуба утонула в темноте, за борт ухватилась рука Эфферил. Гаррет затащил её, и она обвела всех взглядом, остановилась на Эзхен, обнажив клыки в тихом шипении. На мгновение уверенная, что мать кинется, Эзхен только успела выставить руки, как та обессиленно повалилась на неё. Гаррет выставил ладонь прежде, чем под клыками Эфферил оказалась шея Эзхен.       — Что за… — прошептала она, смотря, как та повисает на прокушенной руке великана.       — Глотай и сражайся, — процедил Гаррет, отбрасывая её после пары укусов.       — Ты… — прохрипела Эфферил, утирая алые губы. Улыбнулась ему. — Спасибо, Денхаррет.       Перескочив борт, она прыгнула на заполонившие нижнюю палубу тела. Эзхен наконец смогла оторвать взгляд от Гаррета и перехватила ромфею.       Тень скал неуклонно приближалась, правая сторона дороги пошла под откос. Они оставили поле по правую руку, отгородившись от него обрывом. Под полозьями заскрежетали камни и звонко запел лёд. Дорога пошла в гору.       Эзхен отбросила от себя очередной труп, забывая дышать в пылу схватки, слишком часто переключая внимание на всполохи молний и мелькающие за бортом скалы. Ромфея Кхотте заставляла ныть руки, волосы облепили лицо. Дорога забрала круче в гору, и палуба накренилась. Гаррет перемахнул через борт вниз к Кхотте.       Забрав новую высоту, сани налетели на груду камней. Один из подточенных скелетами копылов треснул, полозья взвыли, их замотало. Тяжёлый металл взрыл скалу до вспыхнувших искр.       От удара Эзхен потеряла равновесие и заскользила по накренившейся палубе вниз. Ромфея Кхотте отлетела и исчезла меж балок перил в темноте. Она ухватилась за борт, как новый удар лишил её опоры.       Гладкая доска выскочила из рук. Удар скинул Эзхен с саней прочь, но в последний момент она схватила Хаэдана, сползла вниз по рукаву до ладони, молясь, чтобы протез был надёжно закреплен. Сани тряхнуло. Теперь под полозьями скользил лёд уступа, с одной стороны упирающегося в скалу, с другой — обрывающегося в пропасть. Её ноги болтались над едва сверкавшим за темнотой синим льдом далеко внизу. Дыхание перехватило от высоты.       — Держи! — взмолилась она, пытаясь подтянуться против тряски и воющего ветра, найти опору второй рукой, ногами, хоть чем…       — Эзхен, — голос Хаэдана показался ей до странного отстранённым, и она вздрогнула. Хаэдан смотрел с прищуром слабой боли, другой рукой упираясь в перила палубы. — Не держи на меня зла.       — О чём ты… — стоило ей потеряться в его словах, как сани снова тряхнуло, и она крепче сжала его неподвижную деревянную ладонь. Страх бился внутри, она уставилась на его лицо, сжимая зубы от усилия. Прорычала сквозь клыки: — Хаэдан!       Но тот коротко усмехнулся, заставив что-то в душе перевернуться. Понять. Его ладонь двинулась за рукавицей.       Он разжал пальцы. Эзхен вскрикнула, до боли медленно сползая в бездонную пропасть. Сани трясло и мотало. Она ухватилась за кончики пальцев, за варежку до сковавшего тело ужаса. Хаэдан поморщился с раздражением и встряхнул рукой. Раз, другой, отчего Эзхен всё больше холодела, всё крепче сжимала твёрдые пальцы. Пока варежка не сползла, оставшись в её руке, не блеснул холодный металл.       — Хаэдан! — закричала она, падая с оглушительным свистом ветра. Треск льда внизу заглушил её крик. Эзхен барахталась в воздухе, в ужасе и темноте провожая уступ взглядом. — Хаэда-а-ан!!!       В спину ударилась ледяная вода, вышибив дух. Тиски холода стиснули грудь, забрали сердцебиение. Последним, что Эзхен видела, были сомкнувшиеся с треском льдины и устремившиеся к ним пузырьки воздуха. Темнота потащила её вниз.

***

      Хаэдан поднялся с перил, сделал шаг прочь от обрыва. Сеггел не сразу заметил, что с ними уже нет Эзхен. Внизу на сером льду осталось чёрное пятно: что-то проломило его. Ему потребовалось время, чтобы осознать, что Эзхен упала.       — Ублюдок! — выкрикнул он, подскакивая и с размаху ударяя Хаэдана в челюсть.       Удар смел Хаэдана с ног, отбросил к противоположному борту. Стоило саням выровняться, он поднялся над ним. От нового удара его голова мотнулась в сторону, губы исказились в оскале. Сеггел успел заметить занесённую в ответ руку и уклонился. Ночь озарилась вспышкой, затем взорвалась оглушительным хлопком. Сеггел обнаружил себя распластанным на перилах палубы.       Над их головами осыпались камни, воздух наполнила удушливая гарь. От скалы в небо вился столбом дым. Хаэдан поднялся. На месте его руки ниже локтя сверкал металл, полыхал раскалённым алым. В ушах ещё звенело, перед глазами вились мушки.       — Что… — выдавил Сеггел, глядя на то, что было вместо руки. Потянулся к ножу.       — Божественное провидение, — процедил Хаэдан, поднимая и раскрывая ладонь. Пламя снова начало накаляться.       — Срань, — констатировал Сеггел, вскакивая и выбрасывая в его сторону кровь.       Хаэдан округлил глаза, когда брызги чёрной крови полетели против ветра и, обратившись иглами, прибили его к деревянному борту. Сеггел почувствовал тепло его тела под кожей, но голод не пришёл, кровь отвергала его плоть. Это на мгновение заставило его смешаться. Хаэдан выдернул иглу из плеча, освободил металлическую руку. Выбросив её в сторону, схватился за выступ скалы.       Сеггел замер, когда тот на полном ходу перемахнул через борт саней и остался на каменном уступе.       — Счастливо оставаться! — крикнул Хаэдан, теряясь в темноте.       Сеггел обернулся в растерянности, но скала осталась позади. Сани выехали на равнину. Погони больше не было, но впереди мерцали жёлтые огни костров.       Тягловое чудище начало тормозить, скребя когтями по льду, и за его гневным рыком Сеггел различил голоса. Из ночи вынырнули всадники на белых конях, окружая сани. Много, очень много. В их руках сверкали копья, и он какой-то миг был уверен, что сейчас они полетят в них и в зверя.       Кхотте поднял руки и выкрикнул что-то на языке эйлэ, но его слова не подействовали. Через тяглового зверя полетели верёвки. Эйлэ взобрались по саням на палубу, распахнули шатры. Это не была дружеская встреча. Их брали в плен. Эти эйлэ были другими, нежели люди Кхотте: больше металла в спокойных лицах и броне.       Сеггел оглядел воинов в серых плащах, теряясь перед количеством. Его руки ещё были окровавлены, он ещё сжимал нож, и, может, поэтому его не связали, как остальных.