Жрецы

Закончив петь вечерний гимн Кастее-матери, Ами обвел зал быстрым взглядом. Прихожанки смотрели на него с привычным теплом, они любили его пение. Ами старался не гордиться этим слишком сильно, но то, что он был единственным мужчиной в этом храме, исполняющим сольные гимны, определенно что-то да значило. Он спустился с подиума, и одна из жриц проводила его во внутренний коридор храма, и уже оттуда Ами свернул на мужскую половину. Сразу же он заметил, как необычайно тревожна и оживлена она была. Мужчин в этом храме было не так много, но сейчас каждый будто бы стенал за четверых, пусть все и старались делать это потише, чтобы никто с женской половины не услышала этого недостойного поведения. Смутное предчувствие неладного неприятно засело у Ами в груди, и он ускорил шаг — ходить так быстро было запрещено, но он так разволновался, что забыл об этом. Жалобы слышались из каждой комнаты, из-за каждой закрытой двери… Добравшись до своей комнаты, которую он делил с еще одним мужчиной, Ами встревоженно замер, прислушиваясь к звукам за дверью, но там было тихо. Тогда он толкнул никогда не запирающуюся дверь, и увидел заплаканного Ровена, согнувшегося на постели. Он вскинул на Ами мокрые красные глаза и воскликнул: — Нас выселяют! Ами опешил. Он закрыл дверь и так и не решился шагнуть в маленькую комнатушку, где жил добрую треть своей жизни. В пять лет его отдали в этот храм жрецом, Ровен, будучи сиротой, жил здесь самого рождения. — Что значит выселяют? — спросил Ами настороженно. Это заявление показалось ему самой настоящей глупостью. Как это может быть? Но зареванное воспаленное лицо Ровена и стенания по всему мужскому коридору говорили о том, что это далеко не шутка, а страшная реальность. Ровен попытался было что-то сказать, но не сумел. Его губы сильно задрожали, так, что показались некрасивые прорехи в челюсти*, которые мужчинам показывать неприлично. Он вздрогнул, прижал ладони к нижней половине лица, несколько раз судорожно всхлипнул и потом схватил лежащий рядом с ним листок и протянул его Ами: — Читай! Ами прошел в комнату, взял лист и присел на свою кровать. Она располагалась так близко к кровати Ровена, что Ами упирался в нее коленями, когда сидел на краю. Лист оказался копией указа великой матроны Зэхты II. Все храмы, согласно ему, должны прекратить принимать мужчин в жрецы и избавиться от всех жрецов, которые уже были на служении. — Но не могут же они просто выселить нас, — пробормотал Ами пораженно. — Когда пришел приказ? Еще утром все было хорошо… — Буквально час назад, — прошептал Ровен, не доверяя своему голосу, чтобы говорить громче. Ами прикусил губу. Из-за того, что он был храмовым певцом, он всегда возвращался в мужской коридор позже всех остальных. Неудивительно, что он ничего не знал. — Приходила одна из старших жриц, — продолжал Ровен. — Велела собирать вещи. Ночью мы должны будем уйти… Через два часа. — Они даже не дадут нам переночевать! — Мы должны уйти ночью, чтобы нас не увидели прихожанки. Ами посмотрел на кристаллические часы на стене — время можно было определить по светящимся кристаллам. Вроде как они были связаны со свечением солнца на поверхности, но Ами об этом почти ничего не знал, и солнца он никогда не видел. Часы святили тускло. Когда они погаснут совсем, наступит ночь. — Но куда же нам идти? — спросил Ами растерянно, и Ровен совсем разрыдался, не справившись с собой. Такие же рыдания слышались по всему коридору. Никто не знал, что делать. Большинство жрецов были сиротами, не знали, есть ли у них где-то семья. У Ами была тетя. Он знал, где она живет. Он пойдет к ней. Но то он… а как же… — Придется продавать себя, — пролепетал Ровен, заламывая руки. — Стать саденом*… или макевом*… Он выплюнул эти слова, будто страшные ругательства. Макевать* было строго запрещено законом, и мужчин, которых ловили на этом, могла ждать смерть или, хуже, изгнание под солнце. И от самой мысли о том, что Ровен будет ложиться под женщин… Ами стало противно. Лучше умереть, чем стать макевом. Стать саденом же было почетно, Ами слышал, что выносить для госпожи дитя — это большое мужское счастье, да только нередко платят за него жизнью. Да только если не выбрать ничего из этого, то тогда тоже ждет смерть — голодная. Ами стало так жалко Ровена и всех остальных мужчин, кому некуда было идти. Ведь приказ матроны распространяется на все храмы Пещнара. А есть среди жрецов мужчины за сорок, за пятьдесят, за шестьдесят, за семьдесят… куда податься им? Никто не будет тратить деньги на старика. Ровен, впрочем, молод, ему всего двадцать пять, и он хорош собой, и ему, возможно, будет не так сложно найти женщину, которая нуждается в садене — тем более за бесплатно, ведь у Ровена нет матери, которой нужно было бы заплатить за него. Себя Ами тоже стало жалко, и ему стало страшно — ведь в храме он был под защитой жриц, которые строго следили, чтобы прихожанки не подходили к мужчинам близко, и сами жрицы заботились о них и защищали от мужских пороков вроде слабости духа и похоти. Что если тетушка откажется принять его? Или что если она его примет — и сразу же продаст саденом?.. Нет, разумеется, это почетно, разумеется, это большое счастье, но Ами не хотел умирать так рано. Он тоже заплакал. Недолго они посидели с Ровеном, держась за руки, а потом пришлось встать и собрать немногочисленные вещи. В своих вещах Ами нашел документ, подтверждающий его родство со своей семьей. Здесь указаны были родители и иные ближайшие родственники. Это он покажет тетушке, чтобы доказать, что он не просто какой-то посторонний человек. Смотря на этот документ, Ами с испугом подумал о том, что ведь придется идти к ней через весь темный ночной город, город, который он совершенно не знает. Он провел всю свою сознательную жизнь в храме, в котором не было окон, и лишь изредка он выходил в его двор в сопровождении жриц, и оттуда видно было кусочек города… — Что мы такого сделали, чтобы выгонять нас? — простонал Ровен, смотря на свои собранные вещи. — Разговоры о том, как мужчины мешают жрицам исполнять свои обязанности, шли давно, — ответил Ами тихо. — В нашем храме никто никому не мешал, — ответил Ровен. — Почему не наказать тех мужчин, которые действительно провинились… зачем всех? Он заплакал опять. Ами ничего не ответил. Ему стало стыдно за то, что он мог каким-то образом мешать женщинам, сам того не подозревая. Когда часы погасли, за ними пришли жрицы. Ами хотел было взять плед с кровати, чтобы покрыть им голову и жреческое одеяние, но ему не позволили. Мужчин, семнадцать пещи возрастом от семи до пятидесяти пяти, проводили до ворот, и никто не пришла проститься с ними, был лишь их конвой из нескольких женщин с бесстрастными лицами. Ами особенно стало жалко трех мальчиков: семилетка вовсе не понимал, что происходит, а двое постарше тихонько беспомощно плакали. Они совсем не смогут постоять за себя. Их вывели на темный двор. В растерянности мужчины стояли, прижавшись поближе друг к другу, Ами крепко держал Ровена за холодную дрожащую руку. Одна из жриц пересчитала их, кивнула другим, и без единого слова прощания она захлопнула дверь. С четверть минуты они стояли оглушенные, и вдруг подняли страшный мученический гвалт. Кто-то бросился к захлопнутым воротам и стал стучаться и скрестись в них, рыдая. Ровен сел на каменную кладку и опять заплакал. Ами же смотрел на захлопнутые врата храма, на которые никогда не смотрел с этой стороны, и весь мир за его спиной казался ему гигантским и страшным, который несомненно поглотит и его, и их всех, брошенных за порог. Ами не знал мира за пределами храма, читал лишь в дозволенных книгах, но и его знаний хватало, чтобы понимать, как опасно быть одиноким мужчиной.