Убежище

Когда всё рухнуло, а человек-задание упал в воды Потомака, он ничего не вспомнил, но вытащил его, чтобы тот не умер. Зачем? Он не знал, но человек-задание кричал, что он друг. Кто такой друг, он понимал плохо, не было в его лексиконе такого слова. В его лексиконе вообще было мало слов, словно он долго не говорил, а если и говорил, то это были рубленые фразы, больше похожие на собачий лай сержантских приказов. Почему именно сержантских, он тоже не знал, но что-то подсказывало ему, что он был сержантом, поэтому так рявкал на личный состав. У него вообще в голове была полная каша из событий последних нескольких дней, когда его достали и разморозили, и человек, которому можно было с ним говорить, провёл инструктаж. Человек тоже говорил как сержант, но на нём никогда не было воинских знаков различия, поэтому он не знал, кто этот человек. А имя… Имени он не помнил, потому что оно было просто не нужно. Он шёл и понимал, что в его одежде, да ещё и мокрой, его легко опознать как человека, принявшего участие в уничтожении цели. Или её защите, не важно, но ему сейчас не нужно было никакое внимание. Пробираясь всё дальше от Трискелиона, да так, чтобы не оказаться на пути служб спасения, он вспоминал последние приказы, но получалось, что самый последний и самый главный он нарушил — спас цель, хотя нужно было убить. Однако сейчас это было совершенно не важно. Важно было скрыться, раствориться в большом городе. Пробегая через какой-то жилой район, он увидел висящую на заборе никому не нужную куртку с капюшоном и легко забрал её себе, теперь зная, что он ещё и вор. Но это ничего в нём не всколыхнуло. Он знал, что он вор и убийца, когда это необходимо для задания, а так он просто стоящее на предохранителе оружие, которому ставят цель, и оно её выполняет. Это не резало болью, не сдавливало сердце тисками, это был факт, и факт этот он принимал. А ещё у него не было имени, но были позывные, которые менялись с течением времени. Были люди, которые вольны были ему приказывать, и приказы эти он выполнял точно от начала и до конца. Иной раз можно было покозлить, но это с обслугой, если же ему отдавали приказ, он выполнял его без “смехуёчков и пиздохаханек”, как говорил один из тех, кто мог ему приказывать. Для него сменялись люди, страны, приказы, но он жил, и жизнь эта ему нравилась. Но она закончилась, теперь нужно было учиться жить без крио, без приказов и заданий. Просто жить. Обзавестись именем и мимикрировать пока что под низшую касту людей — бездомных, а мимикрировать он умел как никто. Нужно было обсохнуть, припрятать где-то тактическую куртку, надеть ту, что украл, и пройтись, посмотреть, что к чему, разобраться в новом мире, в котором теперь предстояло жить самому. Но пока он просто шёл и не сразу понял, что забрёл в какой-то лесной массив, где дорожка становилась всё уже и менее утоптанной, а потом пропала совсем. Он огляделся, понимая, что зашёл хоть и в светлую, но чащу леса, подумал и пошёл дальше, уверенный, что найдёт что-то важное. Что-то, что поможет ему выжить, ведь не в первый раз он оказывался в таком месте. Далеко не первый, и это было связано с чем-то мирным, хотя он успел забыть, что такое мир. Оглядываясь, он увидел среди ветвей деревянную стену домика на дереве. И его словно прошиб холодный пот. Он знал, что там безопасно, что там, и только там, его никто не тронет, не посмеет. Воображение (или воспоминание) подкинуло ему радостный детский смех и мелкого белобрысого мальчишку. — Баки, смотри, — указывал он наверх. — Чуть-чуть прибрать, и будет наше убежище. Давай, ты чего, боишься? — Это я-то боюсь? — рассмеялся Баки, легко залезая наверх, а вот белобрысому подъём дался нелегко. Он стал часто дышать, но Баки помог, практически втащил в этот домик, в котором ещё не успел сгнить лоскутный плед. — Как тут здорово. — Ага, — улыбался белобрысый. — Наше убежище, — повторил Баки, поглаживая подоконник окошка без стёкол. — Убежище, — повторил он. — Баки. Пусть будет Баки. Баки залез на дерево, забрался в домик, который был ему, прямо скажем, маловат, но тут точно можно было вздохнуть свободно. Обзаведясь домиком, который не нужно было ни с кем делить, а судя по его состоянию, тут давно никого не было, Баки, не боясь, разделся и пристроил одежду сушиться, оставшись лишь в белье и ворованной куртке. Подумав, что вряд ли заболеет летним днём, да и вообще болезни всегда обходили его стороной, он устроился на полу, с которого сгрёб всякий мусор и улёгся, свернувшись калачиком, чтобы немного поспать. Всё остальное будет потом. Пока у него есть убежище и имя. Куртка, что прикроет руку, и обувь со штанами — это уже больше, чем могло было бы быть. Проснулся Баки рывком, хотя точно знал, что он в безопасности. Вещи высохли, кроме тактической куртки, но он и не собирался её надевать. Он надел штаны и ботинки, куртку, только сейчас обратив внимание, что она тёмно-вишнёвого цвета, спустился и пошёл к тропе, чтобы, выйдя на неё, понять, где он оказался. Пока что ему было известно лишь то, что он в Вашингтоне. Уже темнело, когда Баки вышел к людям, и понял, что он оказался в одном из парков, в которых глухих мест было раз-два и обчёлся. Но ему повезло. Для начала Баки решил выбраться из парка и найти себе еды. Совсем рядом с парком ничего не было, и Баки пошёл прямо по дороге, выуживая из воспоминаний карту города, вот только в его воспоминаниях не было отмечено ни одного кафе или ночлежки, что могли бы ему сейчас помочь. Пришлось идти наугад, но ему повезло, он вышел к самой, наверное, известной дешёвой жральне Штатов — Макдональдсу. И хоть денег у него не было, Баки был уверен, что найдёт на столике оставленную еду и никто не скажет ему, чтобы он уходил. Слишком скверной была репутация этого общепитовского заведения, ему об этом говорил командир. Тот, кто имел право отдавать приказы. Баки внезапно замер, чувствуя себя очень непривычно, но да, как ни странно это было, он скучал по командиру, по группе поддержки — людям, с которыми было спокойно, даже хорошо. Баки даже разговаривал с ними, а они с ним. Только они называли его Отморозком. Но отчего-то Баки чувствовал, что это не его имя, не его прозвище. Он именно Баки, друг белобрысого мальчишки. И так было приятно думать об этом, что Баки даже забыл, а что, собственно, он тут делает. Но вспомнил, когда какой-то ребёнок лет десяти стал возмущаться, что ему купили не то, что он хотел, и мать не нашла ничего лучше, чем просто увести своё чадо, а Баки подсуетился и просто захапал себе оставшийся от них нетронутый обед. Да, это было немного для него, но уже что-то, чтобы не ходить совсем уж голодным. Гнать его за такую выходку никто не стал, было похоже, что персоналу совершенно наплевать на грязь и помойку вокруг, лишь бы отработать смену в этом рассаднике дерьма и поехать домой, ночевать в своих уютных постелях. А вот у Баки не было уютной постели, но где достать матрас или хотя бы пенку и спальник, он пока не знал. Но, так или иначе, ему предстояло это украсть. Или украсть деньги, на которые всё это можно будет купить и по-тихому перетаскать в своё убежище. Украсть деньги было проще, чем матрас, а красть Баки умел, хотя не очень хорошо понимал, откуда у него это умение, ведь он был бойцом, шпионом и ещё много кем. Похоже, где-то в этом затерялось ещё и умение обчищать карманы так, чтобы этого не заметили. Неплохо было бы разжиться одеждой, но Баки не знал, где это сделать, но и тут ему повезло. Он увидел листовку, в которой значилось, что по такому-то адресу он сможет поесть, помыться, получить одежду и даже остаться на ночь. Ко всему этому времени он успевал впритык, если сейчас сорвётся и побежит, но Баки, запомнив адрес, решил, что лучше сделает всё завтра и без спешки, а пока у него была ночь и возможность кого-нибудь ограбить. Хотя лучше обокрасть. Всю ночь Баки ходил по городу в поисках, кого бы обуть на деньги, когда увидел мужика, вышедшего к банкомату из машины. Баки накинул на голову капюшон и, как только мужик засобирался к машине, вдарил ему под дых живой рукой и просто забрал ещё не засунутые в бумажник или карман деньги, развернулся и побежал на пределе своей скорости, уверенный, что даже если его кто и заметит, то всё равно не найдут. До открытия богадельни, в которой одевали и кормили бездомных Баки решил погулять, потому что начиналось всё довольно рано, а ему нужно поменять кофту на другую, да и помыться было бы неплохо, хорошо, что ботинки просохли. Найдя место, где тусовались бездомные, Баки отыскал себе местечко, в котором можно было пересидеть до утра, потому что домик на дереве был слишком далеко. Скрытно ото всех Баки пересчитал барыш, и оказалось, что мужик был хорошо так при деньгах, и ему досталось аж целых пять сотен. На это можно было купить и новую одежду, и спальник, и матрас, но Баки решил припрятать большую часть, чтобы разжиться только самым необходимым, и явно не одеждой, которую он планировал получить бесплатно. А дальше завертелось. В богадельне по адресу, который Баки запомнил, его накормили завтраком, сытным, но для него недостаточным, предложили весь спектр услуг, что значился в объявлении и да, выдали новую одежду вместо имеющейся. Но Баки попросил только пару кофт, в которых было бы не холодно, хотя холодно-то и не было, просто нужно было обзавестись другой, взамен той, в которой грабил мужика. Сытый и чисто вымытый, Баки пошёл в туристический магазин и купил себе всё для похода, и рюкзак тоже, уверенный, что домик на дереве — не последний его приют, и, если что, бежать хотелось бы с вещами и комфортом. К середине дня Баки вернулся в домик на дереве, уверенный, что за ним никто не наблюдает, и стал налаживать свой быт в этом маленьком убежище только для него одного. Как только делать стало решительно нечего, Баки закрыл глаза, устраиваясь на своей лежанке, и принялся ворошить память, ничем теперь не сдерживаемую. Но память ворошиться отказывалась, подарив только воспоминания о белобрысом мальчишке. Баки мог легко вспомнить всё, что касалось Отморозка, помнил позывные всех пятнадцати человек его группы поддержки, которая была с ним периодически, но что стало с этими людьми, Баки не знал, хотя и помнил каждого из них. Помнил крио, как ложился и просыпался спустя годы. Как менялись те, кого он должен был слушать, чьи приказы выполнять. Как всё изменилось и не стало кодов, только машина, стирающая память. Вот память и козлила, не давая вспомнить ничего действительно важного. Но нужно было жить дальше, и Баки жил, потому что иначе просто и быть не могло. Он оборудовал себе домик на дереве, чтобы там не было холодно. Снаружи он оставался всё таким же ветхим и продуваемым всеми ветрами, но внутри было тепло и уютно, можно было даже включить газ на примусе и погреться. Но Баки мог практически игнорировать холод. Пять сотен плавно закончились, когда Баки понял, что его домик полностью готов к тому, чтобы уютно в нём жить. Он не стремился заводить новые знакомства, мылся пару раз в неделю, получал пайку и одежду от Армии Спасения, и ему было хорошо и замечательно. Он никого не знал, к кому можно было бы стремиться. У него не было ни родных, ни друзей, а память ничего ему не подкидывала больше, кроме воспоминаний о посиделках в очень похожем домике. — Баки, — смеялся Белобрысик (хотя звали его точно не так), — смотри. И Баки смотрел, видя кривой рисунок их дерева, их убежища. — Ты можешь лучше, — сказал он тогда, улыбаясь,а Белобрысик кивнул. — Могу, наверное, — пожал он плечами, — но надо время, да и отец Джереми считает, что не этим я должен заниматься. — Наплюй на отца Джереми, — уверенно сказал Баки. — Он старый идиот, который считает, что мужчина должен впахивать в поле и у него ничего не может быть для души. Я ему не верю. — Но он же священник, — изумился Белобрысик, — как ты можешь так говорить? — Легко, — пожал плечами Баки. — Я буду заниматься в жизни тем, что мне нравится. — И что тебе нравится? — тут же спросил Белобрысик. — Разное. Вот возьму и пойду в моряки, — очень серьёзно заговорил Баки. — Буду бороздить моря и океаны… — Да ты это где-то прочитал, — смеялся Белобрысик. — Это нам миссис Пибоди читала. — Да, — вздохнул Баки. — Бак, — Белобрысик подошёл и очень внимательно посмотрел на Баки, пытливо заглядывая ему в глаза. — Не оставляй меня. — Не оставлю, — заверил Баки, ещё не зная, что пообещал невозможное. Почему невозможное, Баки не знал, воспоминаний о том, что было дальше, у него не осталось, но с тех пор он чувствовал, что предал кого-то очень важного, вот того самого Белобрысика, но в чём предал, он не знал. Хотя было легко догадаться, ведь Белобрысик просил не оставлять его, а Баки сейчас один, значит, он оставил, не сдержал слова, и это рвало душу на части. Баки почти не снились сны, а от тех, что снились, хотелось убежать, хоть он их и не помнил толком. Он бы и хотел, чтобы память вернулась, но по тому, что он знал и помнил сейчас, он был очень страшным человеком, убийцей, поэтому вспоминать прошлое Баки не спешил. Единственной отрадой был Белобрысик. Он приходил иногда к нему во снах, разговаривал с ним, шутил неловко. Они говорили о девочках, о прогрессе, о школе, в которой Баки не очень-то успевал, в отличие от Белобрысика. Много о чём говорили во снах Баки, и так ему хотелось найти кого-то, с кем можно было бы поговорить, спросить, что он тут делает, но Белобрысик из снов не знал ответы на его вопросы, а у живых людей Баки не спрашивал, потому что все они были не те, им нельзя было доверять. Он пробовал прикинуться ветераном войны, хоть какой-нибудь, но другой ветеран его быстро раскусил, потому что Баки не мог назвать даже подразделение, в котором служил. Но Баки чувствовал, знал, что он тоже ветеран, что ему тоже положены почести, хотя какие почести, если вы едите в одной столовой для бездомных? Баки пытался общаться с другими бездомными, но ему постоянно казалось, что все они сумасшедшие. А если не сумасшедшие, то слишком мнительные, чтобы с ними можно было поговорить. Баки, конечно, нашёл общий язык с Анной, что помогала на кухне. Ей было чуть за тридцать и она работала юристом в Капитолии, считала, что бездомным обязательно нужно помогать и вообще была приятной собеседницей, но в их разговорах больше говорила она, когда находила время для Баки, а Баки хотелось говорить самому. Говорить о странных снах, где он ведёт в атаку людей, или сам ведом каким-то странным человеком, так похожим на его Белобрысика, только здорового, яркого. Баки очень хотел узнать, что это за человек, просто узнать, как такой человек обратил внимание на него, Баки. Ещё хотелось поговорить о командире, последнем человеке, который вёл себя с ним как с равным. Который был внимательным к нему, всегда готов был поговорить, хотя Баки тогда уже стал молчалив. Хотелось поговорить о том, чего он не помнил, но у Анны было слишком мало времени и явно недостаточно доступа, чтобы говорить с Баки о том, о чём хотел именно он. Но даже те немногие разговоры, которые у них были, радовали Баки, давали ему ощущение сопричастности, заставляли верить, что он не один. Почему-то Баки очень боялся стылого одиночества, он помнил, как командир глядел на него извиняющимся взглядом, когда Баки очередной раз клали в крио. Баки привык к этому, для него это было привычно, но командир, последний командир, всегда смотрел на него с какой-то болью во взгляде, а Баки не мог понять, что это за такой странный взгляд, ведь всё хорошо, они увидятся. Или нет, тогда эта боль совершенно не важна. Во сне воспоминания Баки перемешивались, и когда он просыпался, то терялся. Ему хотелось хоть с кем-то поговорить о своих снах, о том, кто он такой, кем может быть. Но идея о том, что у всех этих людей не было доступа к информации, которую он хотел просто так растрепать, останавливало его, ведь он не хотел, чтобы что-то случилось с Анной или Питом, старым воякой, который постоянно путал своё звание. Или ещё кем-нибудь, кому Баки мог умудриться разболтать секретные сведения. Всё, что Баки знал, было страшно секретно. Поэтому Баки был одинок, старался не задерживаться среди людей, но с помощью всё той же Анны сумел оформить читательский билет в библиотеке, где проводил много времени, просто читая всё подряд, уделяя больше всего времени книгам о войне. Читал он очень быстро, поэтому мог проглотить за день в библиотеке целую книгу, а если маленьких, то две. Однажды он наткнулся на очерк о Капитане Америке и его лучшем друге Баки Барнсе. Насколько документально там были описаны события, Баки не знал, но почему-то очень хотелось, чтобы такой друг, как Капитан Америка, был и у него. Но поскольку он сам может быть и Баки, но никак не Барнс, и его Капитан Америка будет другим. Эта мысль так заняла его ум, что Баки несколько ночей вообще не спал, взяв эту книгу с собой и перечитывая её у себя в домике, но потом решил, что книгу пора отдавать, ведь время выходило. Но про Капитана Америку он читать больше не хотел, слишком больно быть одиноким, а все друзья были просто образами из снов. Так Баки перестал читать о войне и стал читать фэнтези. Сказки, где у главного героя тоже обычно бывали друзья. Он с удовольствием узнал, что есть продолжение “Хоббита”, который он читал когда-то. Вот тут Баки узнал, что он стар. Очень стар, потому что Хоббита он читал лет в двадцать, а год выхода книги оказался аж тысяча девятьсот тридцать седьмой. Это было интересно и важно, потому что теперь Баки хоть немного понимал, сколько ему лет. Как минимум он прочёл эту книгу лет в двадцать, но судя по ощущениям, это было позже. А вот Белобрысик и их домик на дереве были раньше. Гораздо раньше. Трилогию “Властелин колец” Баки проглотил в три дня, будучи в полном восторге. Только вот эта книга тоже не приблизила его понимания, кто он такой. И Баки уже отчаялся узнать что-то о себе, а ещё неотвратимо приближались зимние холода, Рождество и семейные встречи, а у Баки ничего этого не было. И хоть он знал, что может встретить Рождество в ночлежке, он предпочёл остаться один в своём уютном и даже относительно тёплом домике. И вот настало Рождество. Было холодно, Баки натянул на себя всю имеющуюся у него одежду и включил примус, чтобы хоть немного прогреть свой домик, когда увидел его. Человека, который зашёл слишком далеко. Баки сначала решил не обращать на него внимание, а потом понял, что знает его. И крикнул. — Командир! — спешно спускаясь вниз, только бы человек не ушёл.