Внезапный порыв ветра

«После того, как я убил свою мать, все цвета в мире вскоре померкли для меня … Я не знал ни о Корпусе Истребителей, ни о клинках ничирин. Я просто вооружился горой из оружия. Я боролся с демонами, ловил их, сжигал на солнце… Сейчас кажется, будто я лишь пытался покончить с собой…»

***

Он остановился напротив лавки госпожи Сейко, не представляя толком, зачем. Заходить не планировал, навязываться не собирался. Просто шёл себе от клиента старика Мидзуты, но, задумавшись ненадолго, свернул в другой переулок, и вот уже стоял возле ворот знакомой матия. На него стали поглядывать прохожие, а Санеми всё глазел на окна жилых комнат второго этажа, то ли стесняясь своего внезапного визита, то ли смущаясь из-за всей ситуации в целом. Только-только утихла вся эта шумиха с господином Ёшикавой, и недели не прошло, но Санеми уже чувствовал какую-то грызущую тревогу. Не из-за того, что сделал. Нет, он ничуть не жалел, что отрубил руку человеку… Он думал, что с Сорой всё будет хорошо, она исцелится, и плохие времена, боль и последствия одиночества забудутся, как и он пытался забыть, отправившись в путешествие… Не зря ведь он — бывший Столп Ветра — оказался здесь, вдали от родных мест. Но всё же в действительности прошло лишь несколько дней, и вряд ли кто способен залечить раны на душе так скоро. Ему самому-то потребовались месяцы… и люди, чья помощь оказалась жизненно необходима. Без других он бы ничего не добился. Без них он бы так и бродил — призрак прошлого — бесцельно по земле, ожидая смерти. «Ладно, хорош уже тупить, — одёрнул Санеми сам себя и вздохнул. — Давай, решайся». Он машинально взъерошил волосы на макушке, почесал локоть под рукавом хаори просто, потому что нужно было куда-то деть нервные руки… и прежде, чем сделать шаг к дому, услышал скрип ворот. Створка отворилась, и невысокая пожилая женщина в коричневом кимоно вышла со двора, чтобы вымести за порог грязь. Она тут же увидела Санеми и в растерянности воскликнула: — Ш-Шинадзугава-сан! Что это ты здесь под вечер? Он узнал хозяйку лавки, госпожу Сейко, и сам не менее растерянный пробормотал: — Я… э-это… мимо проходил и… прошу прощенья… — Ох, какая я растяпа! Да не стой ты на пороге, скорее заходи! Как негостеприимно с моей стороны… Через минуту Санеми уже оказался внутри, в тёплой натопленной комнате позади лавки, где столь интересно смешались запахи краски для тканей, горящих углей под жаровней и чего-то вкусного, вроде мяса в панировке. И парень, так внезапно втянутый в эту уютную атмосферу, даже ни слова сказать не успел. Разве что лишь подумать о том, как ловко эти местные старики умудрялись крутить им по своему хотению. Вот его усадили за стол. Вот ему подали чай и закуски. А он мог только глазами хлопать да кивать в ответ на то, что ему старушка говорила. Прежде он робел перед пожилыми, зато старик Мидзута научил его, что не всякие дед или бабка настолько просты, какими кажутся. Но сейчас Санеми подумал, что было бы невежливо отказываться от приглашения, от чая, от еды, потому что госпожа Сейко была приветливой старушкой, настолько доброй, что приютила у себя Сору, ничего не попросив взамен. Так что пришлось ему смирно, как на собрании Столпов раньше, сидеть и слушать эту говорливую женщину, не перебивая. Что-то там про её хозяйство, что-то про её дочь, которая вышла замуж за иностранца, и они теперь посылали ей заграничные безделушки, а она сама начала практиковать ёсёку… Старушку знатно занесло во время разговора, и Санеми начал испытывать неловкость всё сильнее, ощущая, как жарко становилось ему в тесных одеждах. Из-за его маречи он всегда острее реагировал на температуру вокруг, и кровь словно распалялась от его же собственных эмоций и ощущений. Поэтому (да и не только) ему нужно было чувствовать свободу движений и распахивать хаори, и вообще тесноту он не любил… А ещё не любил тратить время впустую. Наконец, видимо, заметив, как молодой человек потянул слегка за ворот рубашки у шеи, потому что ему стало душно, госпожа Сейко спохватилась и всплеснула руками. — Что-то я заболталась! Совсем уже не чувствую времени! Шинадзугава-сан… А ты чего пришёл-то? У Санеми от такой прямоты чуть не скрутило живот. Напомнив себе в очередной раз, что со стариками надо «бережнее», он ответил: — От Соры нет вестей уже второй день. Я бы не хотел наседать… или навязываться… типа… Но я пришёл узнать, в чём дело. — Ах, да-да, вот оно что! — старушка отставила чашку на поднос с озабоченным видом. — Надо было догадаться… — Столько всего произошло с ней… с нами… Знаю, нужно время, чтобы плохое забылось, однако я дал слово, что буду её защищать, и если что-то происходит, я хотел бы быть в курсе. Он и сам не заметил, как выпалил это признание. Искренне и быстро. Санеми залпом выпил чай маття из своей чашки и отставил её на столик, пока госпожа Сейко с любопытством наблюдала за ним. — Ах, какой ты славный, Шинадзугава-сан! Такой прекрасный заботливый мужчина! А Мидзута-сан говорил, ты ледышка! Какая чушь! — сказала старушка вдруг, трогательным жестом прижав к себе руки. — Вот вспоминаю своего муженька в твои годы… Под маской суровости он тоже был романтик! Мысленно умоляя всех известных Богов, чтобы она не ударилась в воспоминания о своей бурной молодости, как любил это делать старый кузнец-пьянчуга, Санеми откашлялся в кулак и поспешил напомнить: — Так что Сора? Где она? — Ах, да-да, верно! Сора-тян… Госпожа Сейко вдруг как-то замялась, её былая лёгкость сменилась беспокойством во взгляде. Санеми всё ждал, что она скажет, и эта напряжённая пауза ему ох как не понравилась. — А она не велела говорить, вот и всё! Наступила ещё одна пауза. Такая, когда начинаешь терять терпение, потому что мигом осознаёшь абсурдность ситуации. Особенно то, с какой улыбкой эта бабуся дала свой ёмкий ответ, словно это ничего не значило. Как это «не велела говорить»? После всего, что произошло как раз из-за того, что Сора не научилась рассказывать о своих бедах? С ума что ли посходили, эти женщины… Примерно так он и высказался, держа эмоции в узде. На что старушка с ещё большим замешательством покачала головой. Она снова сказала, что так её попросили. А Санеми повторил, что ему нужно знать. — Ох-хо-хо… Видишь ли, Шинадзугава-сан… Ну как тут не пойти навстречу бедному ребёнку? — госпожа Сейко тяжко вздохнула, но всё-таки сдалась. — Прошлым утром наведался человек в форме. Я его прежде не встречала, зато Сора-тян узнала! Лицом мигом изменилась, будто испугалась чего. Я видела, как он передал ей какой-то конверт, откланялся и был таков. — И это всё? — спросил Санеми. — Да, это всё. Она конверт сразу открыла и прочла там что-то… А потом в комнату ушла. Уж я и так к ней, и сяк… А она мне: «Я в порядке, только голова болит»! Упросила никому не рассказывать, чтобы зря не волновались… — Так она заболела? — Стало быть! — Значит, доктора надо звать! — Как же звать тому, кто не хочет? — Тц! Да что за чёрт?! От негодования Санеми машинально сжал кулаки, он ощутил знакомый холодок по своей горячей коже. Его взбесило её пустое упрямство, взбесило, как легко эта девчонка поддавалась отчаянию и замыкалась в себе, хотя он дал ей слово, человеческим языком сказал, что защитит, и любого, кто посмеет навредить, безжалостно сметёт с пути. Ну почему такие простые обыденные вещи выходили им всем боком и спутывались в комок каких-то бессмысленных метаний? — Ты не злись, Шинадзугава-сан. Она ведь не думая всё это… Тебе обузой быть не хочет, — услышал он спокойный голос госпожи Сейко. — Человеческие чувства, они такие… Из века в век непостижимы, скажу я тебе! А гнев и отчаяние порой до беды доводят… Ты вот не знаешь, а в наших краях легенда есть. Об одном озлобленном комаину. Бедняга этот лет сто с лишним назад охранял одинокий храм в лесу. Охранял, потому что там обитали добрые духи. Уж он полюбил их безумно, а они в ответ его приняли и простили комаину все его грехи. Потом в храм пришли завистливые воины и всё там разрушили, и добрых духов изгнали. Так комаину этот настолько от ненависти озверел, что покинул своё место и всех до единого воинов на куски разорвал… Что с ним потом стало, этого я уже не помню! Наверное, в Ад попал, бедняга… Месть она, знаешь ли, душу и сердце губит. И цена за неё слишком высока… «Чего она там про статуи какие-то лопочет, — думал Санеми, вскипая от ощущения, будто его дурили, — мне что до них?! Я и сам прекрасно понимаю, что иногда перегибаю палку. Но это… Это нельзя так оставлять!» — Вы меня простите, оба-сан, — сказал он, упрямо глядя ей в глаза, — но сейчас это уже не важно. Я не жалею, что чуть не прикончил того человека… однако я рад, что Сора меня остановила. Она правильно поступила, и я не стану спорить. Вы же это сказать хотите? Разозлившись, я теряю контроль и поступаю паршиво… Невольно он вздохнул и склонил голову вбок, взглянув мимо женщины. То, что он говорил сейчас и осознавал сейчас, его самого взволновало не меньше. — И пусть из-за своих чувств я чуть не натворил бед, я не хочу, чтобы с ней происходило то же самое. Сора должна понять, что она больше не одна. «Я ведь тоже когда-то не хотел ни с кем говорить… и из-за этого Генья…» Он и не заметил, каким трогательным взглядом одарила его пожилая женщина. Растроганная его искренними словами, она быстро утёрла краешек глаза от слёз и согласно закивала. — И всё-таки какой ты славный мужчина… — произнесла она тихо, что он даже не расслышал. Остыв, наконец, Санеми поднялся на ноги, поблагодарил хозяйку за гостеприимство и спросил, может ли он, наконец, подняться наверх. Госпожа Сейко замерла вдруг и уставилась на него с непониманием: — Э? К Соре-тян? Сейчас? Парень кивнул. — Я поговорю с ней, и только. Вот увидите, она поймёт, что всё в порядке… Он удивился, когда старушка неожиданно замахала на него руками, чуть не падая с дзабутона, при этом восклицая: — Вот ещё, вот ещё! Чего удумал?! Незамужнюю девицу с мужчиной наедине оставить?! Да где это видано? — Ч-ЧТО?! — Ну и молодёжь пошла! Лет двадцать назад и спрашивать бы постеснялись! — Да я никогда!.. Если бы его по голове кто внезапно треснул, Санеми бы так не оскорбился, как от её слов. Он уже было хотел разразиться оправдательной речью, да и вообще, сколько раз они оставались наедине, и никто ему и пикнуть не посмел!.. Но потом вдруг задумался, и его будто заклинило… А ведь старушка-то ничего такого не сказала, скорее, это он никогда не понимал, как всё выглядело со стороны. Или как всё может быть. Ведь всего пару дней назад тут же, во дворе дома, он почти перешёл дозволенные границы, и если бы старики не помешали… Его мысли так и продолжили бы уноситься в определённом направлении (приятном или нет, это он уже не узнает), если бы Санеми не обратил внимания на хозяйку. С самой безобидной улыбкой на лице она смотрела на него, слегка кивая головой. Даже, кажется, хихикала себе под нос. — Да шучу я! — сказала она обыденно и махнула рукой. — А господин Мидзута не соврал, забавный ты всё-таки. И честный. Как открытая книга… Ты иди, иди поскорее, пока до заката ещё время есть. Я тут посижу. Мысленно обещая спрятать все возможные заначки наглого кузнеца, а заодно уговаривая себя успокоиться, потому что сердце бешено билось в груди, разгоняя и без того горячую кровь, Санеми сделал вдох-выдох и поднялся по узкой деревянной лестнице на второй этаж к единственной комнате с затворенными сёдзи. — Эй! Это я… Войти можно? Там, за створками, был заметен просвет, и он решил, что окно должно быть не зашторено. Спустя несколько секунд он так и не получил ответ. Санеми протянул руку и постучал по каркасу пальцем. — Короче… Я знаю, что ты там. Я захожу. Сказано — сделано. Он бесшумно вошёл в комнату, прикрыв за собой двери не до конца. Это была небольшая спальня с двумя широкими окнами, выходящими во внутренний двор. Когда-то здесь, возможно, и было уютно и много мебели, но после отъезда дочери хозяйки комната опустела. Санеми сделал вдох и почувствовал аромат травяной настойки. Его взгляд тут же задержался на футоне, разложенном под окном, рядом с ним — крохотный поднос с лекарствами. Парень сделал шаг и пригляделся: на постели, у самого края, лежала, свернувшись, большая толстая кошка белого цвета с полосками потемнее на спине. Санеми её сразу узнал — это была Момо, пушистая кошка хозяйки, вредная и ленивая. Обычно днём она сидела на заборе и следила за прохожими, шипя на них и ворча. На Санеми она шипела тоже. Впрочем, так она себя вела со всеми кроме госпожи Сейко. И вот сейчас эта вредная животина расположилась на чужом футоне, а когда Санеми приблизился, открыла глаза и навострила уши. Стоило отдать ей должное, она лишь наблюдала за ним, не проявляя агрессию. Конечно, Сору он увидел сразу, как только вошёл. Пусть закатное солнце не освещало её, но ему было достаточно заметить, что кто-то сидел на футоне, завернувшись в одеяло, как в кокон. Со стороны это даже забавно смотрелось, и он невольно подумал, как она там не задохнулась пока. Без лишних слов он подошёл к постели и уселся поудобнее рядышком, на дзабутон. Со внутреннего дворика сюда едва доносились звуки улицы, ветра не было, да и снег не выпадал уже пару дней. Было довольно тепло. Около минуты Санеми молчал, глядя то на неподвижный кокон из одеяла, то на кошку, которая притворялась, что засыпала, а на самом деле осторожно посматривала на гостя. Может быть, она тоже ожидала узнать, кто заговорит первым. Но, поскольку «кокон» продолжал молчать, пришлось бывшему Столпу Ветра действовать. — Хозяйка сказала, что тут были гости, — произнёс он спокойно. — Кто приходил? Ответа не последовало. — Они тебе что-то сказали? Что-то передали? Снова ничего, кроме нервного копошения под одеялом. — Это от того мужика? Чего он хочет? — Санеми уже начинало надоедать играть с ней в прятки, он даже голос повысил. — Эй! Да говори же! Не игнорируй! Наступила давящая пауза. Только Момо на краю футона вытянулась и широко зевнула, не сдвинувшись с места. Санеми вздохнул и взъерошил на затылке волосы. Ощущение бессилия перед тем, что он не мог победить с помощью катаны или своих рук, всегда его раздражало. Нельзя ухватиться за то, что ты не видишь и не можешь почувствовать прикосновением, чтобы вырвать это и выбросить. В его жизни встречались такие люди, которые умели бороться словами, а он робел или просто злился, поэтому отступал и продолжал терять тех, кто был ему дорог. Так много неправильных решений, и так много «если бы…», что даже думать об этом больно. Несмотря на то, что для других было уже поздно, теперь Санеми всё понимал. Был ещё шанс хоть кому-то помочь… Кошка на краю постели выпрямилась и села, чтобы умыться. — Знаешь же, что я не уйду вот так, — сказал Санеми в конце концов. — У меня времени полно. Могу хоть всю ночь тут просидеть. Тебя устроит? Едва он успел произнести последнюю фразу, как вдруг из-под одеяла высунулась тонкая рука. В пальцах, сжатых в кулак, возникший перед Санеми, был лист бумаги, который Сора протягивала ему всё так же молча. Он понял, что она позволяла ему прочесть письмо, полученное ранее, поэтому забрал его и поднёс поближе к лицу, чтобы рассмотреть. Оно действительно было написано от имени господина Ёшикава. Не его рукой, скорее всего, если только он не имел навыков писать левой. Начиналось всё довольно официально, будто он обращался не к дочери, а деловому партнёру. Однако, по мере приближения к концу, Санеми не мог не заметить изменения в тоне письма. Это превратилось в набор грубых, оскорбительных фраз, чередующихся обвинений и проклятий. Ничего такого, что Санеми не ожидал бы от подобного типа. Всё это он успел услышать в тот день, когда они его в последний раз видели. Ёшикава даже о нём вспомнил — гром и молнии на голову мечника-негодяя, посмевшего отрубить ему руку, и на всех его друзей шиноби, и бла-бла-бла… Но то, что больше всего его поразило — не обвинения в позоре, который Сора навлекла на его имя, не проклятия в сторону её матери, для которой он столько сделал, ничего не получив взамен, и тому подобное — нет… Это было последнее признание, будто впопыхах дописанное в самом конце. Санеми неверяще пробежался взглядом по неровным кандзи ещё раз, и ещё один. В горле словно застыл горький ком, а разум нарисовал ему столь мерзкую картинку, что даже тошно стало. «Как так можно? — думал он, всё ещё глядя на письмо. — Какой мужчина решит так отомстить осиротевшему ребёнку?! Нет, это не мужчина… Это просто позор!» — …р…ти… Парень прислушался, уловив со стороны какой-то звук, и вгляделся в пошевелившийся одеяльный кокон. — Прости… Теперь она произнесла это тихо, но чётко, и Санеми снова вздохнул. Он смял письмо в изувеченной руке и небрежно швырнул куда-то в сторону. Кошка лениво проследила за ним, пока комок бумаги не укатился в тёмный угол, но с места не сдвинулась. Скрестив руки на груди, Санеми покачал головой. Он уже не злился, не раздражался, ему многое стало ясно. И пусть для него ничего не изменилось, он понимал, что для исцеления от прошлого понадобится время. В том числе ему — терпение. — Тебе тут не за что извиняться, — сказал он упрямо. — Ты ни в чём не виновата. Лучше просто забудь об этом. Забудь о нём. Снова из-под одеяла раздался глухой расстроенный голос: — Он прав… я плохая неблагодарная дочь… — Тц! Это не ему решать. Он тебе и не был отцом. «Он собирался продать тебя, едва ты повзрослеешь, а всё из-за твоей матери — и кто кому тут должен быть благодарен, а?!» — Мой папаша тоже любил обвинять всех вокруг. Как будто ему весь белый свет должен. — Санеми прищёлкнул языком, скривившись от неприятных воспоминаний. — Он о себе оставил лишь дурное наследие. И в этом он сам виноват. Никто больше. — Прости меня… Санеми удивился, снова услышав пресловутое извинение. А потом увидел, как медленно-медленно стал распутываться кокон, и одело соскользнуло; сначала появилась голова, потом плечи, и, наконец, вся Сора по пояс. Её светлая юката в полоску была измята, а оби повязан небрежно и едва держался на талии. Санеми заметил, что Сора бледная и растрёпанная. В целом она выглядела усталой, подавленной, и потухшие глаза смотрели куда-то мимо, в пустоту. — Прекрати, — произнёс Санеми, едва увидел её. — За что ты теперь извиняешься? — После всего, что ты пережил… после этого моя жалкая проблема, должно быть, кажется тебе такой ничтожной… Я это понимаю, вот почему не хотела ничего говорить, — она вдруг сщурилась ненадолго, словно от приступа боли, и в конце концов посмотрела на Санеми. — Но всё хорошо. Честно! Это пройдёт, как случалось и прежде. Ни тебе, ни кому-то ещё не стоит волноваться. Просто… слегка болит голова. Это добило его окончательно, когда она попыталась улыбнуться. Так улыбаются через силу, выдавливают из себя напоказ «счастье», притворяясь, что это нормально. Делают вид, будто ничего не происходит, а на деле же их выворачивает наизнанку безжалостное ощущение саморазрушения. Санеми знает это. Он наблюдал такую улыбку у многих несчастных людей. Его мать… улыбалась иногда точно так же. Лишь бы другие не заметили и прошли мимо, чтобы это, не допусти Бог, не задело их. — Почему ты решила, что твоя беда ничего не стоит? Разве я чем-то это показал? — спросил он голосом столь низким, что даже взгляд Соры изменился. — Разве я не дал понять, что на меня можно положиться? Тебя расстроило это мерзкое письмо… Чёрт! Да тут любой нормальный человек отреагировал бы точно так же! И не надо прибедняться, думая, что я стану осуждать! Переместившись чуть ближе, Санеми не оставил ей выбора, только как смотреть ему в глаза, и, наверное, она была поражена из-за его острой реакции. Но в этом был весь он, всегда и с каждым. И он будет продолжать говорить прямо, пока она не поймёт, что все её опасения напрасны. Встрепенувшаяся кошка вальяжно ступила на пол позади Санеми, оказавшись у него за спиной. Поначалу она просто глядела на него, медленно водя хвостом туда-сюда. — Никто и никогда не посмеет сказать, что твоя история ничего не стоит, — произнёс парень и дождался, пока Сора осознанно кивнёт в ответ. — Всё, о чём прошу, это не прятаться, потому что я всегда тебе помогу… Уж я знаю, как много теряешь, когда ты всё терпишь в одиночку. Пусть его голос и дрогнул на мгновение, но он быстро собрался с мыслями. Довольная кошка в это время ласково потёрлась о его широкую спину, даже начала мурлыкать. — Ладно! А теперь хорош уже киснуть в четырёх стенах! Голова ещё и не от такого заболит… — Санеми вдруг вручил Соре стакан с остатками лекарства, а сам резво поднялся на ноги. — Заканчивай хандрить и собирайся! — А-а… Э… К-куда?! — Никуда, просто… заканчивай это! Первым делом надо встать с постели… Где там у тебя всякие… женские штуки… Вот эта подойдёт! Видел бы он совершенно растерянное девичье лицо, и как она едва не поперхнулась лекарством, потому что выпила его наспех, наблюдая, как Санеми бесцеремонно прохаживался по комнате и что-то искал. Найдя старый деревянный гребень, он вернулся к футону, всё так же бесцеремонно отобрал у девушки стакан, затем плюхнулся на место позади неё. От недоумения она и сказать ничего не успела, а парень уже оказался так близко, и его низкий голос зазвучал из-за её плеча: — Да не дёргайся ты! Ничего я не сделаю, просто приведу твою голову в порядок. Ты вообще видела, что у тебя с волосами? Хоть гнездо вить! Вместо адекватного ответа Сора только рот в молчании могла раскрыть. И лишь после этого она сообразила натянуть одеяло на себя… немного повыше. Санеми уже не видел, но она раскраснелась в один миг. Пушистая Момо как раз закончила наблюдать за ними со стороны, затем обошла постель и улеглась на спину возле ног Санеми. Кошке, впрочем, было всё равно, что он не обратил на неё внимания. — Может, ты и забыла, но у меня были две младшие сестры… — сказал он, старательно отделяя пряди её волос, такие длинные, что они укрывали всю её спину и касались подушек. — Для меня это обычное дело вообще-то. Когда появилась Суми, стало понятно, что нам придётся отказаться от многих привычек… и много чему научиться тоже. В то время папаша ещё не пил, как чёрт, но его подолгу не было дома. На матери висело всё хозяйство, а на мне — двое младших. Пришлось учиться их одевать, умывать и расчёсывать им волосы… Санеми так увлёкся процессом и настолько погрузился в воспоминания, что даже ненадолго позабыл о том, где находился. Вообще-то он не любил рассказывать о детстве, раскрываться с той стороны, где его могли бы больно ранить. Уязвимым он казаться не желал. Возможно, последним, кому он открылся, был Масачика, но с тех пор так много воды утекло… Кошка, лежащая рядом, требовательно потёрлась спиной о его колено и повернулась на живот. — Батя всё не унимался, год за годом одно и то же! Но разве дети в этом виноваты? Нет, никто из нас не был виноват. Мама стала так уставать, что ей некогда было собирать мелких по утрам, и это делал я, — произнёс Санеми вдумчиво; очередную прядь волос он осторожно сжал в пальцах и провёл по ней гребнем, и так несколько раз. — Представь, каково это было? Следить за такой толпой! Ха! Но в то же время, когда по утрам так шумно и весело… я просто забывал, как бывало тяжело. Когда дело доходило до девчонок, весь дом уже на ушах стоял… Правда, они быстро умолкали, всегда меня слушались… Тэйко и Суми сами подбегали и просили меня им помочь. Санеми улыбнулся, вспомнив сестрёнок, как они клянчили у него внимание, и чтобы старший брат обязательно расчесал им волосы. Их личики с большими светлыми глазами так чётко возникли перед его взором, что он даже замер на мгновение, ощутив в груди нежное тепло. — По мне хоть и не скажешь… но мне нравилось это делать. Нравилось видеть их счастливыми. Как они радовались, когда мы с Геньей их баловали! — Санеми хмыкнул, сам себе удивляясь. — А потом заходила мама и видела, что младшие уже все собраны и причёсаны… Она так улыбалась, словно мы с её плеч всю тяжесть снимали. Когда она меня хвалила, я понимал, что всё делал правильно… А вот он не хвалил никогда, и всё что я видел, были его… А? Он так глубоко унёсся в свои воспоминания, так сосредоточился на её волосах, что даже не сразу заметил, как у Соры дрогнули плечи. И только потом он услышал всхлип. Затем ещё один, уже чуть громче. Санеми понял, что она плакала, и, убрав гребень, мгновенно сел перед нею. — Эй, ты чего? Больно сделал? Приподняв голову, Сора продолжала хныкать и утирать глаза руками. Она плакала, и Санеми окончательно растерялся. — Если больно сделал, ты скажи! Я не хотел, если только… — Нет-нет! Ты прости меня… — произнесла она и даже улыбнулась сквозь слёзы. — В последние дни я только и делаю, что плачу! Так странно! Извини меня! — Ну и чего тут извиняться? — Просто ты так говоришь о своей семье… Так, словно они здесь, рядом… Никогда со мной такого не было! Извини, пожалуйста, за мою дурацкую реакцию… Он продолжал наблюдать, как она утирала слёзы, правда, всё безуспешно, потому что на этот раз ей было не сдержать эмоций. И это показалось Санеми милым и грустным одновременно. У неё не было ни братьев, ни сестёр. Не было даже матери, которая оставила бы после себя воспоминания о ласковых нежных объятиях, о словах утешения в час нужды. Но эта искренняя реакция говорила о том, что в ней ещё не погибли ни сочувствие, ни тем более жажда любви. Всё это — и даже больше — он сможет ей дать, потому что свою семью он никогда не забудет. — Э-э-эх… Ты и правда много ревёшь в последнее время, — протянул Санеми ленивым тоном, и это неожиданно вызвало у Соры улыбку. — Так и голова может разболеться опять. Протянув левую руку, он ненадолго коснулся тыльной стороной ладони её лба, затем с деловым видом заключил: — Что я и говорил! Горячий. Не хватало по-настоящему тут заболеть. — А-а… Д-да! Извини! — И извиняешься ты ещё больше, чем ревёшь. — Верно… Прос… ой! Они оба вдруг улыбнулись, и Санеми машинально подумал, что не зря остановился этим вечером перед домом госпожи Сейко. Сора в растерянности отвела взгляд; она перестала всхлипывать, но её щёки горели, и даже он заметил этом своим зрением. Санеми снова протянул руку, но не для того, чтобы потрогать её лоб. Он утёр с её горячей кожи влагу, осознав, что если уж она и больна, то и он, как она. Одна и та же зараза… Их и так разделяло небольшое расстояние. Ему нужно было лишь немного нагнуться, а ей податься ближе в ответ. И по её взгляду, вдруг ставшему вновь осознанным, Санеми всё понял. И сам потянулся к ней. Любопытная хозяйская кошка сидела рядом и наблюдала, нетерпеливо хлопая хвостом по полу… …а затем резко подскочила из-за внезапно раздавшегося грохота и зашипела в сторону раскрытых сёдзи. — СОРА-ТЯН! НАКОНЕЦ-ТО! С какой-то сверхъестественной для пожилого скоростью в комнату влетел старик Мидзута и тут же бросился к футону. Его драматичное появление заставило опешить всех. Буквально всех, даже кошку. Бедная всклокоченная Момо, выказав всё своё возмущение, стремглав кинулась прочь, и через мгновение её и след простыл. — Почему ты не сказала, что заболела?! Почему не предупредила несчастного старика? — воскликнул кузнец в сердцах. — Работаешь, работаешь себе спокойно, и ничего вокруг не замечаешь, ну какой же я благодетель после этого?! Он встал на колени и обнял обалдевшую девушку, прижав её к груди. Промычав что-то ему в накидку, Сора могла лишь глазами хлопать да послушно кивать в ответ. Даже Санеми, оказавшийся в стороне, на полу, после «атаки» наставника не среагировал сразу. Он лишь понял, что его оттолкнули, и только потом подскочил на ноги. От развернувшейся перед ним сцены он окончательно потерял самообладание. — ТЫ С ДУБА РУХНУЛ, СТАРИКАН?! ЧТО ТЫ ТВОРИШЬ? — Это я что творю? — с таким же возмущением переспросил кузнец. — Ты ушёл, значит, три часа назад, а я весь извёлся! И только потом сообразил, куда именно тебя занесло, хитрец! Он выдохнул, чтобы перевести дух, затем погладил Сору по голове, не разжимая объятий. — Прибегаю я к госпоже Сейко, и тут она мне всю правду-то и рассказала, — добавил он печальным тоном. — Ах, Сора-тян, если бы я знал, что тебе плохо, я бы ещё вчера пришёл! Тебе всё ещё плохо?! И, после небольшой паузы, раскрасневшаяся девушка всё-таки повернула голову и осторожно улыбнулась, посмотрев на кузнеца: — Я в порядке, Мидзута-сан… а от вас… очень сильно… табаком пахнет. — Ох, как я рад, как же я рад, дитя! Не пугай нас так больше! Поскольку он всё ещё прижимал её к себе и совсем не выглядел так, будто собирался отпустить и тем более уйти… В общем, на Санеми такая наглость подействовала ещё хуже, чем можно было предположить. Но, наверное, всё кончилось бы ещё плачевнее, останься они вдвоём, в своей кузнице, один на один, как два разъярённых тигра. И дальнейший разговор не ограничился бы только словами… — ЧЁ ТЫ ПРИПЁРСЯ, СТАРЫЙ ИЗВРАЩЕНЕЦ?! — Вот наглец! Почему тебе можно разгуливать по соседям, а мне нет? — Потому что ты всё назло делаешь! ТЫ ДАЖЕ СЕЙЧАС ВСЁ ИСПОРТИЛ! — Я пришёл исключительно ради Соры-тян! Но ты, кажется, не выдерживаешь конкуренции! Со стороны могло бы показаться, будто кто-то что-то сломал. На деле же просто лопнула ниточка чьего-то терпения. — КАКАЯ ЕЩЁ КОНКУРЕНЦИЯ?! ИЗДЕВАЕШЬСЯ? — Да не ори ты так! Посмотри, даже Сора-тян оглохла!.. Деточка, я же говорил тебе, предлагал же остаться у меня дома! Мы так смогли бы избежать кучу проблем… — Да нельзя ей там оставаться! Ты же жить нормально никому не дашь! — Ну и грубиян! Вот вернёмся домой, я тебе устрою! — Отвянь! Найду и сожгу все твои извращенские картинки, которые ты в шкафу прячешь! — ТОЛЬКО ПОПРОБУЙ ТРОНЬ МОЮ ПРЕЛЕСТЬ! Эта драгоценная сюнга времён Эдо мне от дедушки досталась! НИКОГДА ТЕБЕ ТАКОГО НАСЛЕДСТВА НЕ ОСТАВЛЮ! — СТАРЫЙ ХРЫЧ! — ПАРШИВЕЦ! — ЗАХЛОПНИСЬ! Кое-как, но Санеми всё же удалось оттащить упёртого кузнеца подальше от футона. Теперь они походили на двух злобных псов, между которыми пролегла невидимая стена. Вот лают они друг на друга, а двинуться с места никто не решается, иначе точно прольётся чья-то кровь… Пожалуй, этот бессвязный поток брани так и продолжал бы литься от одного к другому, ведь они оба в какой-то степени находили в этом деле непонятный для посторонних комфорт… если бы в один момент не заметили, как Сора вдруг согнулась пополам, опустив голову. Парень и кузнец замерли, глядя на неё, замолкнув и затаив дыхание, потому что каждый испугался, что это произошло по его вине… А затем раздался короткий смешок. Потом смех стал громче и увереннее. И Сора вдруг засмеялась так, что ей пришлось схватиться за живот. Она хохотала до слёз, не могла даже внятно ответить на вопрос, всё ли с нею в порядке. — Вот смотри, до чего ты бедняжку довёл! — выпалил Мидзута-сан в лицо парню. — У неё истерика! — Заткнись и отвали от неё уже! И только когда заливистый девичий смех стих, только когда Санеми, глядя на её улыбку и оживший взгляд, поостыл и отпустил ворот накидки старика, с первого этажа до них неожиданно донёсся… возмущённый голос хозяйки: — А НУ ЖИВО ОТВЕЧАЙТЕ, КТО ИЗ ВАС, НЕГОДЯЕВ, ОБИДЕЛ МОЮ МОМО?! Делать было нечего, пришлось возмутителям порядка второпях уходить. А к этому времени заметно стемнело. Сора всё ещё сидела на постели, улыбаясь и махая им на прощанье, когда из-за сёдзи показалась лысая голова старого кузнеца: — Приходи завтра на ужин, Сора-тян! Отпразднуем вме… Что именно они отпразднуют, она так и не расслышала, потому что бывший Столп Ветра не дал ему договорить, а утащил за собой по лестнице. Около минуты снизу ещё доносилось какое-то копошение и шум, затем захлопнулись входные двери, и всё стихло. Сделав глубокий вдох, Сора улыбнулась в пустоту комнаты и прижала ладони к горящим щекам. Её взгляд упал на гребень, лежащий рядом. Она взяла его в руки и с нежностью провела по ободку кончиками пальцев, думая о чём-то удивительном и приятном. Она совсем забыла о смятом письме в тёмном углу комнаты... …А настороженная пушистая кошка в это время сидела снаружи, на воротах, и провожала долгим взглядом двух присмиревших гостей, уходящих по дороге под светом фонарей.