Возврату не подлежит

На Заун и Пилтовер опускаются зимние ночи — холодные и прекрасные в своей белизне; дети из Верхнего города радостно смеются и строят величественные снежные замки, изящные ледяные фигуры и день напролёт катаются на льдинках, пока в каждом доме расцветает свой праздник — тёплый и уютный, с запахом свежей ели и вкусом горячего какао с зефирками, а взрослые в это время закупаются напитками и жирными тушками индейки, да побольше, чтобы хватило каждому члену семьи. Вот он — настоящий дух Рождества. С Зауном всё иначе. Потемневшие от ядовитых отходов воды в трубах застыли ледяными уродливыми глыбами, в которых покоятся, словно древние ископаемые, тушки канализационных крыс и крылатых ящериц. Вместо новогодних цветных гирлянд — ржавые дырявые баки, в которых слабо горит огонь и каждый бездомный, как мотылёк, летит к этому крошечному свету и греется возле него, молясь, чтобы этот зимний период поскорее закончился. Матери быстрее уносят своих детей в дом, закрывают ставни любыми тряпками для того, чтобы холодный ветер ненароком не попал в помещение и на скорую руку разводят камин, поднося поближе к огню малюток, пока безутешные родители пересчитывают в помятом мешочке серебряные монеты, которых едва ли хватит на праздничный ужин. Джинкс сидела на одной из крыш здания и с жадностью ловила ладошкой падающие чёрные хлопья снега, ставшие в её руках жидкой грязью, которую она тут же брезгливо стряхнула с себя и после шустро побежала в тёплое, отопленное помещение бара, где бармен тщательно, до ослепительной белизны чистит многочисленные хрустальные бокалы и кружки, официанты пересчитывают в погребах наличие напитков, а те немногие головорезы Силко, которым не плевать на праздник, лениво украшают само помещение тонкими верёвками с её разукрашенными мелками и фломастерами кусачками, светящееся изнутри неоном. Девчонка гордо улыбнулась и умчалась дальше, поднимаясь по лестнице. — Джинкс, вот ты где, — приветливо улыбнулся ей Силко, пока его руки убирали в ящик стола папку с важными документами о новых поставках «мерцания». — Уже определилась, что хочешь получить в подарок? — Не-а, — легко ответила синеволосая, снимая с макушки серо-розовую шапочку с помпоном, а с рук рыже-зелёные варежки. Она с разбегу села на кожаный диван и так, в грязных башмаках, скрестила их. — А ты? Мужчина впервые с её прихода поднял взгляд и пожал плечами безразлично, слабо улыбаясь. — Я уже ничего не хочу, — звучит намного печальнее, вместо усталого тона, но, поняв свою оплошность, тут же натягивает на губы лёгкую полуулыбку. — Главное, чтобы счастлива была ты. Джинкс ответила ему робкой улыбкой, пряча подступающий румянец в прядках голубых волос. «Как же я хочу, чтобы мы были счастливы вместе», — меланхолично подумала она, подперев кулаком щёки. Ведь она много читала об этом семейном празднике, именуемый Рождеством, и узнала, что в эту ночь, если пожелать очень сильно, мечты каждого сбудутся. И в маленькой безумной голове созрела не менее безумная идея. — А если я скажу, что у меня уже есть подарок для тебя, то что ты скажешь? — спросила она, прикусив щёку с внутренней стороны от волнения. Впервые за этот день девушка увидела его таким удивлённым, и в бирюзово-янтарном взгляде поселилась странная смесь недоверия и детского любопытства. — И что же это за подарок, позволь узнать? Вместо ответа Джинкс поднесла к губам указательный палец и загадочно улыбнулась. — Секрет, — она внезапно вскочила с дивана и молниеносно села на край рабочего стола, неосознанно сокращая дистанцию между их лицами. — В полночь ты всё поймёшь. После себя она оставила в кабинете лёгкий шлейф озорства и звонкого смеха, от которого на чёрствой душе Силко становилось теплее.

***

Полночь пришла намного быстрее, сменяя на своём месте дневного близнеца и укутывая всех холодом и яркими бриллиантами звёзд. «Последняя капля» светится в Зауне ярче, чем новогодняя ёлка на Главной площади Пилтовера, а из бара вовсю доносится шум, электронная музыка и восторженные пьяные крики, что как никогда служит отличным прикрытием, чтобы сбежать оттуда, оставив надзирателем угрюмую Севику, что наверняка хотела свалить оттуда в «АА». Улицы необычайно тихи и пустынны, а из некоторых окон продолжают гореть лампады. Где-то в тёмном закоулке горько воет дворовая собака, крысы тихо и обиженно пищат из открытых люков, а полусонные бездомные на обочине дорог насвистывают безрадостную (не)новогоднюю песнь. — Почти пришли! — радостно сообщила Джинкс, вприпрыжку ведя мужчину за руку и снова лучезарно улыбнулась, и Силко не мог не ответить тем же. Только сейчас он заметил, насколько далеко они ушли от города, что неровные улочки и неприступные ограждения заводов сменились каменными скалами и заснеженными возвышениями. Джинкс всё это время вела его в старую заброшенную смотровую станцию, где кое-как ещё детские неумелые руки украсили помещение радужными гирляндами, неоновыми рисунками и свечами. Около разбитого окна стоял накрытый стол, где лежали Пилтоверские сладости — пирожные, кексики и сладко-кислый сахарный мармелад, а на бочке рядом стоял старенький проигрыватель. — Это ещё не всё, — хитро подмигнула Джинкс, доставая из рюкзачка пыльную пластинку, которая под головкой звукоснимателя пустилась в неторопливый томный пляс. Мелодия окутала их в свою интимную атмосферу, где звучит скрипка и бас гитары, дополняемые звоном и стуком бубна. Хриплый женский голос тем временем пел о мечтах, звёздах и о том, что каждому человеку даёт жить в этом мире. — Потанцуй со мной, — шёпотом попросила девушка, вложив в его ладонь свою и незаметно вздрогнула, почувствовав касание мужчины к своей тонкой талии, притягивая к себе ближе. Только сейчас Силко подметил, как Джинкс прекрасна: щёки зарумянились от холода, нижняя губа слегка подрагивает, растягивая краешки в улыбку, а под полуопущёнными чёрными ресница блестят в бликах свеч сапфировые глаза, смотрящие на него со смесью скромности и восторга. — Это твой подарок? — хриплым тоном спросил Силко, наклоняясь к ней ближе, обдавая красный нос и губы горячим дыханием. Кажется, что молчание длится бесконечно, пока она собирается с силами что-то сказать: — Почти, — танец останавливается, но не музыка. Они подходят к самому обрыву, ведущему в шахтную пропасть, где по слухам обитают огромные мутанты-крысы и прочая нежить, но им обоим как-то сейчас плевать на это. Из рюкзачка синеволосая достала небольшую красную кнопку, часто мигающая в темноте каменных свод. Без лишних слов она нажала на неё и всё в один миг вспыхивает ярким лиловым пламенем. Со стороны города гремят оглушительные взрывы, всё взрывается и горит, как чёртова новогодняя ёлка, а чёрный густой дым, поднимающийся к высотам благодаря ветру, образует форму сердца. К удивлению Силко, здания не пострадали, но напуганные крики и плач всё равно тянутся оттуда эхом к ним. После взрывов идут конфетти и переливающиеся блёстки, как фееричное окончание шоу. — Нравится? — с надеждой и дрожью в голосе спросила девчонка, кусая нижнюю губу. Знает ведь, что поступать так — нельзя, что потом будут сотня жалоб об этом случаи и разгребать эту кашу придётся ему одному (о Севике она старается не думать). — Очень, — отвечает неожиданно Силко и приобнимает её за плечо, кладя голову ей на макушку. — Это лучший подарок, что я видел. Джинкс облегчённо вздохнула и приглушённо засмеялась, щёкой трясь о его скулу, пока пальцы на руках переплетаются с мужскими, соединяя их в подобие замка. Раз. Синеволосая нехотя отстраняется, но не отпускает его руку, нет. Свободная рука нервно заправляет прядь волос за ухо, а она сама о чём-то молчит и продолжает задумчиво покусывать губу. Два. — Но это ещё не всё, — говорит она наконец, обнимая руками его за шею, притягивая к себе вплотную. Силко молчит, но в бирюзовом глазе горит несказанный вопрос, а руки его крепко смыкаются на её талии. — И что же послужит концом? — с усмешкой спросил он, касаясь своим лбом её. — Это, — розовые девичьи губы мгновенно накрывают его, сминая их под себя. Сердце радостно трепещет, и бешено бьётся об рёбра, когда губы мужчины отвечают так же пылко. Три! И грянул новый взрыв. На этот раз в их сердцах.