Мстить нельзя простить

Вернувшись домой Дамиано, первым делом подходит к Итану и видит, что тот находится всё в том же состоянии, в каком он его оставил. Зайцы обнявшись сидят в полумраке комнаты около кровати. Дам просит их выйти и сам следует за ними. Вика увидев его на свету, с ужасом отшатывается: — Что это? — показывает на окровавленную пижаму. Дами только сейчас понимает в каком он виде. — Кровь не моя. Лео в коме, в больнице, — тихо, чтоб Итан не слышал сообщает Дамиано. — Боже мой, Дам, что ты наделал? — округлив глаза вскрикивает Томас, в красках представив, что Дамиано до полусмерти избил Лео. — Нет, Томми, это не я... я застал его уже такого в ванной с порезанными руками. Дами смотрит на друзей покаянными глазами и загнанно признается: — Хотя, да, это всё из-за меня, я во всём виноват... Зачем я дразнил его, издевался, бесил? Почему он так? Я ненавижу его, и в то же время мне его безумно жалко. Я ненавижу себя, из-за меня Лео почти мертв, а Итан сходит с ума. Все беды из-за меня... Я боюсь, Вика... — Нет, Дамиано, нет. И не смей так никогда думать! — прижавшись, обняв Дами за талию, заполошенно тараторит Вик, жарко выдыхая слова ему в ключицу. — Лео взрослый умный человек. Он сам всё решил. Он сам наделал делов. Не говори такого больше никогда, не думай так, Дами! Ты не виноват! — Я так устал... Внезапно у Дамиано подкашиваются ноги и он начинает заваливаться на подругу. Томас подхватывает его и ведёт в комнату, усаживая в кресло. Вспоминая, что Дам сегодня не ел ничего, Вик отправляется на кухню, готовит бутерброды, наливает крепкий травяной чай, несёт всё в комнату. Дами откусывает пару раз, но ни сил, ни желания жевать нет. Он мелкими глотками цедит чай, благодарно, измучено улыбается Вик. Закончив пить, раздевается, бросает испачканную пижаму на пол и обессилено укладывается к Итану, обхватывая его за сгорбившийся в колесо прохладный торс, подтягивая к себе. Зайцы уходят, тихо прикрыв за собой дверь. Забытьё Итана столь глубокое, что порой Дамиано кажется — он вообще не дышит. Несмотря на полную свою разбитость, Дами периодически поднимает голову и прислушивается, слепо всматривается. Удостоверившись, что всё в относительном, на данным момент порядке, он откидывает голову обратно на подушку. Иногда Дами чутко задрёмывает, но при редких, тихих, судорожных всхлипах вскидывается вновь, тревожно поглядывая на крепко спящего своего мальчика, успокаивающе гладя по спутанным волосам.

*******

На утро Итан так и не приходит в себя, находясь в полном анабиозе, не шевелится, дышит прерывисто, поверхностно, если и открывает глаза, то смотрит отстранённо, вглубь себя и взгляд его, ни на что, ни на кого не направленный — неприятный, холодный, даже отталкивающий. Дамиано набирает ванну делая воду умеренно горячей, такой как любит его мальчик. Выходит в спальню, как маленького неразумного ребёнка, раздевает Итана, беспрепятственно забирает палочки, бережно берёт безвольное хрупкое тело на руки и уносит в парную ванную, неспешно погружая его в воду. Итан слегка вздрагивает, коснувшись кожей обжигающей воды, но мгновенно вновь погасает. Сидит, поджав колени к груди, опустив голову на них, безучастно повинуясь твёрдым движениям Дамиано. Дами пальцами одной руки аккуратно поднимает его голову за подбородок, пытаясь откинуть её назад, второй рукой держа душевую лейку направляет струи воды на волосы, теряет на секунду координацию и горячая вода попадает на лицо Итана, заставив его еле заметно поморщиться. Дамиано вполголоса ругается, опускает лейку в воду, и стянув трусы, усаживается в ванну позади любимого. Так намного удобнее и привычные, он вспоминает о том, что когда впервые мыл волосы Итана, тот заливисто смеялся, пытаясь так задрать голову, чтоб видеть его, Дами, сосредоточенного на этом сложном процессе, а потом и вовсе начал дурачиться, захватывая своими большими ладонями пену с поверхности воды и забрасывая ею сверху на Дамину голову, всячески отвлекая. Тогда Итан добился того, что потерявший остатки терпения Дам, повернул его к себе и утянул в страстный долгий поцелуй, пообещав после, что если Итан не прекратит, то он никогда в жизни больше не прикоснется к его волосам, на что мальчик звонко рассмеявшись, воскликнул: «Ой, Дамиа, не сумеешь и десяти минут продержаться!» От этого воспоминания щипет глаза, Дамиано сглатывает подкативший к горлу ком и рукой плещет себе в лицо водой, омывая его от нахлынувших слёз. Дами отводит голову Итана на себя, долго льёт на волосы, пытаясь полностью промочить эту запутанную в колтуны гриву. Не жалея выдавливает шампунь, набирая полную ладонь. Вдыхает обожаемый аромат вкуснопахнущий древесной свежестью и липовым медом, нежно касаясь, неторопливо массирует кожу под смоляными волосами, охватывая, потирая в ладонях спутанные лохмы. Тщательно промыв любимую шевелюру, он проделывает те же манипуляции с бальзамом, каждый раз поражаясь, как влажные пряди в одно мгновение становятся мягкими, гладкими, шелковистыми. Дамиано давно уже отработанным жестом, легко отжимает и быстро формирует пучок на затылке своего мальчика, чтоб чистые волосы больше не мешались, и ужасается, громко вскрикивая, открывшемуся зрелищу — живописно разбросанным по шее, плечам и спине синякам от укусов и засосов, внутренне отчаянно содрогаясь, притрагивается пальцами, зацеловывает каждый. Итан незаметно неприязненно дергается от каждого касания, и не взирая на жар воды, покрывается мелкими мурашками. Беззвучно глотая слёзы, Дамиано выдёргивает пробку, выпуская воду из ванны, и намыливает в пузыри мочалку. Вставая на ноги, за подмышки тянет Итана подняться, приваливает к кафелю лбом. Вялое тяжёлое туловище Итана медленно стекает вниз на ломающихся в коленях ногах. Дами приходиться придерживать его одной рукой. Он изо всех сил, почти остервенело трёт шершавой, грубой поверхностью мочалки тело любимого мальчика, от шеи до ступней, отмывая от липких пятен, дурного запаха, чужих касаний. Дами смывает мощными струями пену, от трения кожа разгорячённая, густо покрасневшая. Он разворачивает Итана, продолжая действовать твёрдо, с напором водит мочалкой по животу, паху, осторожно берёт вялый член и чуть отвисшую мошонку намыленными ладонями, заботливо, без всякого подтекста, омывает его, отодвигая бережно плоть. Ему на мгновение вдруг видится, что глаза Итана блеснули яростной ненавидящей искрой, но вглядевшись, он понимает, что ему это просто кажется. Итан все так же бездушен, безразличен, покорен, как большая каучуковая кукла. Дамиано ещё какое-то время поливает горячей водой их обоих, смывая остатки мыла, потом закручивает краны, вешает лейку на держатель, дотянувшись до полки, выхватывает большое полотенце, растирает им пышущее жаром тело. Этим же полотенцем быстро проходится по себе, и прижавшись, притягивая Итана, крепко обнимая шепчет в отчаянии: — Мальчик мой, очнись, Итти, очнись, приди в себя, мой хороший, мой любимый, мой лунный мальчик, очнись, очнись, опомнись... Целует его застывшее лицо, каждый сантиметр, мелко, нежно едва касаясь губами... лоб, щёки, скулы, глаза, губы. Но руки Итана так и висят плетьми, кофейные глаза льдистые, открыты, но неподвижны. Не смотрят. Дамиано отстраняется, вышагивает из ванны и подхватив Итана за талию, укладывая его голову себе на плечо, относит на кровать, укрывает теплым одеялом. Итан вновь сворачивается в улитку, подогнув ноги под себя, закрывает глаза. Дамиано приподняв одеяло ложится следом, окутывая всем собой, прижавшись кожей к коже, повторив позу.

*******

Так проходят еще сутки. То Вика, то Томас периодически заглядывают, приносят еду, чай. Дамиано пытается кормить Итана, но тот не ест, вообще не делает каких-либо глотательных движений, и еда обратно вываливается изо рта. Сам Дами ест через силу, лишь для того, чтобы окончательно не ослабеть. Дами пытается говорить с ним достучаться, но Итан не слышит, или не хочет слышать, он абсолютно безучастен, бесчувственен. Дами окутывает его собой, как шерстяным теплым пледом, не отходит ни на шаг. Забыв про концерты, репетиции, общественную жизнь. Он находится с Итаном безотрывно, лежит обнимая, поглаживая, уговаривая, сидит в кресле наблюдая за едва заметным дыханием, курит на подоконнике, выдыхая дым в холодный осенний воздух, изредка пишет что-то в свой блокнот. Единственный раз он выходит из комнаты, когда ему звонит мать Лео. Она сухо сообщает, что приехала и что состояние Леонардо без изменений. Дамиано роется в интернете пытаясь помочь своему мальчику, намереваясь найти информацию, как вывести человека из такого состояния, ищет доктора. Вызванный на дом психиатр, видя пациента в полной отключке, ставит ему поддерживающую капельницу, тщательно осматривает, внимательно выслушивает Дамиано, и выносит тот вердикт, о котором Дами с невыносимым ужасом в голове, всё это время думает. Нужно везти в психиатрическую клинику. В домашних условиях ни один врач не поможет. Он провожает психиатра до дверей: — Понимаете, синьор Давид, синьор Торкио сейчас находится в пограничном состоянии. И даже самая простая мелочь — слово, действие, может толкнуть его что в одну, что в другую сторону. Либо вывести его к нормальной жизни, либо, наоборот, бросить туда, откуда выбраться уже не представится возможным. Поэтому, я настоятельно рекомендую вам определить его под квалифицированный надзор. Закрыв за доктором дверь Дами поднимается по лестнице, еле переставляя ноги. Страх вновь проходится по вздрогнувшему сердцу, скребясь острыми когтями. Он тихо со злостью рычит: «Ёбанный Лео! Черт бы тебя побрал! Черт бы меня побрал!!!» Дамиано останавливается у двери и несколько раз сильно бьётся лбом о стену, совсем не ощущая боли. Заходит в спальню, бросает взгляд на кровать, на рядом стоящую стойку с капельницей, по трубке которой течёт, вливаясь через иглу в безжизненное тело Итана, питательная жидкость. Сердце сжимается в комочек от нестерпимой жалости. Дамиано с ногами забирается на подоконник, наклоняет голову собираясь подкурить сигарету, и вдруг чувствует, как сверху на его грудь падает тёплая вязкая капля, медленно стекая на живот. Он проводит рукой по коже, непонимающе размазывая красное пятно по вытатуированному яблоку и вновь чувствует, как очередная капля разбивается о грудь. Он вскакивает и бежит в ванную, смотрит в зеркало в шоке уставясь на свое окровавленное лицо. Всматривается, как из ранки на лбу вытекает пульсируя струйками алая жидкость, оставляя на осунувшемся, измождённом лице кривые подтёки. Истощенные нервы Дами не выдерживают, он бездумно медленно растирает кровь, сумасшедше скалясь в зеркало. Белые зубы ирреально устрашающе смотрятся на сплошном красном фоне. Он глядит осатаневшими дикими глазами на своё отражение, и его разбивает отчаянный безумный смех, заставляя сложится пополам над раковиной. Дами срывается на дурной ор, он отвратительно хохочет, резким движением руки крушит над умывальником полку с тюбиками, щётками, прочей мелочью, и тут же проваливается в судорожные рыдания. Жгучие горькие слёзы смешиваются с солёной кровью на его щеках, стекая высвечивают узорами лицо. Истерика неотвратимо накрывает его, подбрасывая в конвульсиях тело. Надрывно стеная, Дами опадает на пол сотрясаясь в жутком припадке. Таким его застаёт Вика. Поражённо охая, она выбегает из ванной, зовёт Томаса. Вернувшись, она садится верхом на Дами, крепко прижимает обхватывает собой, но этого мало. Прибежавший на зов Томас тут же всё понимает, падает на пол со спины обхватывая Дами. Так они зажимают его между двумя своими телами, заставляя стабилизироваться. — Дыши Дамиано, дыши, мы с тобой! Мы здесь! Дыши! Давай вместе. Раз -вдох, два - выдох, три - вдох... — Вик смотрит ему прямо в глаза и дышит вместе с ним. Постепенно Дам приходит в себя, даёт умыть лицо, обработать рану и заклеить её лейкопластырем. Он принимает душ, выпивает принесённый Викторией чай и снова укладывается к своему Итану. Ночью Дамиано просыпается весь в слезах от странного тревожного сна, в котором его лунный мальчик, счастливо улыбаясь, медленно исчезает, превращаясь в чёрную точку на горизонте огромного голубого океана, уплывая далеко-далеко за волны, оставляя его, своего Дамиа, одного на песчаном берегу, обдуваемом сквозными пронизывающими нутро ветрами. Он сквозь пелену слез смотрит на Итана, на застывшее лицо, закрытые глаза, чувствует еле заметное ровное дыхание, гладит его по волосам и шепчет отчаянно: — Не уплывай, Итти... пожалуйста, не уплывай, останься со мной! Дами спускается за водой. Он удивляется, что в столь поздний час друзья сидят на кухне за столом. Конечно, на них вся эта ситуация тоже очень сильно отразилось. В зайцах разом исчезла вся детскость, наивность — они будто в одночасье повзрослели, стали степенны, размерены. Перестали заполнять собой всё пространство, когда постоянно куда-то шныряли, не сидели на одном месте, тараторили, спорили, бесились. Дамиано стоит спиной к ним не в силах обернуться. — Нам, скорее всего, придётся отвезти Итана в психиатрическую лечебницу. Вы согласны? — потухшим неживым голосом говорит Дами. Вик с Томасом молчат, переглядываясь. — Я не могу единолично принять это решение, вы тоже наша семья. Мы все одна семья. — Да, мы тоже так считаем, — твёрдо отвечает Томас, — как раз сидели обсуждали это. — Хорошо, значит решено. Утром, — голос Дамиано осекается, подступившим горьким комком в горле.

*******

Но на утро, сквозь беспокойную дрёму, Дамиано чувствует неуловимые перемены. Он открывает глаза и натыкается на светящиеся любовью глаза своего мальчика. Дами, не веря этому счастью, часто часто смаргивает и расплывается в улыбке. Сердце суеверно осторожно дрожит о ребра, готовясь скакать, как бешеное от неимоверного облегчения. Итан блаженно поворачивается на спину, вытягивая руки за голову и со стоном потягивает затекшее тело во всю длину, хрустя суставами. Снова поворачивается на бок, глядит на Дами и улыбается краешком губ: — Дамиа, — нежно касается рукой лица. Чувствуя горячую влагу на щеке, видя лейкопластырь на лбу и осторожный взгляд, он резко отнимает руку, лицо его чернеет, взгляд потухает и вновь уходит в себя. — Извини, я не должен тебя больше касаться, — глухо произносит Итан. — Не говори ерунду, — Дамиано гладит его по волосам, — это я, я во всём виноват, я должен просить прощения. Прости меня. — Не надо, Дамиано. — Итти, прости. — Я больше не Итти, — отворачиваясь, вновь скрючивается в эмбрион Итан. Дамиано тут же задыхается слезами. Бедное сердце ухает в желудок и замирает. Он собирается силами и обнимает своего ожившего мальчика, но резко вздрогнув Итан убирает его руку с себя. — Итан поговори со мной. Родной мой, хороший мальчик, скажи что-нибудь. Как помочь тебе? Что сделать, чтобы ты простил меня? — слёзно тихо просит Дами в затылок. В ответ только молчание и мерное дыхание. — Итти, прости меня... — Ты меня видел. Ты видел, как я предал тебя, моё тело тебя предало. Оно наслаждалось и отзывалось на ласки чужого человека. Ты смотрел. Как ты можешь сейчас прикасаться ко мне, к такому развратному, грязному, разве тебе не мерзко лежать со мной, обнимать, когда другой меня брал, трахал и мне это приносило удовольствие? — Итти, всё не так, дорогой, любимый мальчик... — Да как ты можешь так говорить, Дамиано, я не мальчик уже, я какая-то шлюшка, подставляющая свой зад, чтоб его ебали особо извращённо. Я жалок и слаб, я ничтожен. — Не смей так говорить никогда, Итан! Это я во всём виноват и должен просить у тебя прощения! Я видел, как ты противостоял ему, видел, что не сдавался и только шантажом он вынудил тебя. Итти, мой! Прости, прости меня. Прости за Лео. Ты всё тот же чистый мой мальчик, самоотверженный, честный, смелый!!! Мой любимый, мой и только мой! Оттай, пожалуйста! Или забери меня в свою темноту, я не хочу тут оставаться без тебя. Мне нет смысла без тебя жить... Дами сильнее сжимает Итана в объятиях. Но Итан больше ничего не говорит, но и руку Дами вновь заброшенную на свою талию не отнимает. — Я люблю тебя Итан, больше всего на свете... На следующий день Итан сам встаёт и принимает душ, но он всё равно кажется ходячей мумией, выдавая лишь самый минимум необходимых манипуляций для жизни. Зовут — приходит, просят что-то сделать — делает, дают еду — ест. Всё так же ни на кого не смотрит, говорит по минимуму, односложно отвечая на вопросы, взгляд его потухший, лицо не выражает ничего. Они не репетируют. Все понимают, что нужно время. Дам ходит за Итаном неотступно. Говорит с ним, винится, снова просит прощения, уверяет в собственной любви. Зайцы так же, по мере возможности, стараются быть рядом с ними. Но Дамиано чувствует, что что-то кардинально изменилось. К лучшему. И пусть пока ещё всё плохо, очень плохо, но Итан вернулся. И если даже не к нему, то вернулся в реальный мир.

*******

Однажды мать Лео снова звонит Дамиано прося его приехать, уговаривает, ссылаясь на то, что может быть Лео захочет вернуться к жизни, если Дами его попросит, поговорит с ним. — Не знаю, синьора Грилло, я пока не могу приехать. Да и честно говоря, не особо хочу, — тут же прикусывает язык Дамиано. — Я надеюсь на вашу добропорядочность и ответственность, синьор Давид, — с тихим отчаянием говорит женщина и вешает трубку. Скрепя сердце, что придётся оставить своего мальчика, Дамиано собирается духом и едет в клинику. Мать Лео встречает его с каким-то облегчением и надеждой, будто теперь всё зависит только от Дамиано. Он проходит в палату и видит, что там совсем ничего не изменилось с прошлого раза. Лео всё так же лежит весь окутанный проводами. Мерным писком и шипящим выхлопом мехов аппаратура оповещает о его размеренном дыхании, глаза закрыты, вокруг тяжелая тишина. Дамиано останавливается около дверей, вспоминая их детство и юность, сколько было их прекрасных, беззаботных, радостных дней проведённых друг с другом. Ему бесконечно жаль Лео, но и так же бесконечно он его ненавидит, стоит только памяти подкинуть образ, лежащего в анабиозе Итана. Найдя силы он все-таки подходит, садится на стул рядом с кроватью и берёт Лео за руку. Поглаживает большим пальцем тыльную сторону ладони, начинает сбивчиво говорить: — Лелло, не знаю, слышишь ли ты меня, но я очень хочу, чтоб ты очнулся, чтоб вернулся в этот мир. Да, я очень зол на тебя, но ты всё равно мне дорог, дороги наши с тобой совместные воспоминания. Наша привязанность друг к другу. Наша детская дружба. Но, несмотря на это, я не прощу тебя за то, что ты сделал с Итаном. Никогда. Дамиано замолчал сглатывая подступивший ком в горле. — Возвращайся, Лелло, выкарабкивайся. Ради мамы, ради всех наших друзей... ради меня. Возвращайся. Он ещё некоторое время держит руку Лео в своей. Потом встаёт, целует его в холодный лоб, задерживая губы на несколько секунд дольше и выходит из палаты, уже не видя, как незаметно дрогнули ресницы у Лео, и шевельнулся мизинец той руки, за которую Дамиано его держал.

*******

— Итан, — негромко зовет его Томас, стучась в дверь и одновременно заглядывая. — Можно, я зайду? Итан кивает не смотря на него. Он просто сидит на кровати, как обычно в последнее время. — Я принёс тебе кое-что. Посмотри, пожалуйста. Томми протягивает Итану потрепавшийся кожаный Дамин блокнот. Дамиано в нём пишет свои заметки, стихи, великолепные строчки, гениальные поэмы. Итан об этом знает — сколько раз Дами показывал ему этот блокнот, делился, советовался с ним и, конечно же, с нескрываемым удовольствием, ловил восторги своего самого благодарного слушателя — так Дамиано его называл. И сейчас Итан совсем не понимает, что хочет от него Томас. Он вскидывает голову, бросая на Томми вопросительный взгляд. — Посмотри Итан, полистай, — говорит Томас, кладя блокнот рядом с ним на кровать, робко полуобнимает его и уходит. Итан смотрит на Дамину вещь не в силах ни прикоснуться, ни отвести глаз. Он подушечками пальцев едва прикасаясь гладит рельефную кожу обложки, так нежно, словно блокнот огромная драгоценность. С обожающим пиететом берёт его в руки, бережно открывает наугад... и чувствует, как впервые после отключки по его щекам медленно ползут горячие слёзы и сердце растапливается в обжигающую лаву, заливая всё его нутро благодарным пониманием. Приехав домой Дамиано застает зайцев, сидящих на лесенке около репетиционной комнаты, прижавшихся плечами друг к другу, голова Вик покорно лежит на плече у Томаса. Он прислушивается и его сердце начинает заполошенно биться о рёбра, в унисон звукам исходящим из репзала. Дамиано обогнув друзей, спешно спускается и приоткрывает дверь. Итан сидит за своей установкой и настукивает какой-то незнакомый неторопливый ритм, улыбается краешком губ, закрыв глаза, а на столике перед ним лежит его, Дамин, рабочий блокнот, в котором целые страницы исписаны только одним именем: «Итти, Итти, Итти, Итти, Итти, Итти... вернись ко мне».... С этого момента всё стало постепенно приходить в норму. Дамиано всё так же ни на шаг не отходит от Итана, обнимает его, тискает, мимолетно целует. Итан позволяет ему, но сам инициативу никогда не проявляет. Да и от прикосновений в первые секунды сначала немного отшатывается, иногда до сих пор не веря, что Дами с ним искренне ласков и нежен. Но Дамиано чувствует, что он на верном пути, что ему нужно продолжать комфортить своего мальчика, показывать свою любовь тактильно, подкрепляя слова действиями. Он знает, что когда-нибудь он достучится до Итана, согреет его душу, заставит забыть.

*******

Лео приходит в себя от невыносимой головной боли. Он непонимающе оглядывается — вокруг пищит, всё белое, он окутан проводами. Жутко болят запястья. Он жив? Он каким-то образом жив. Внезапно в памяти всплывает всё, что он натворил. Господи, зачем его спасли? Он корит себя. Не нужно было, не важно. Он чудовище. Он загубил всё. Ему более не место здесь. Он не понимает, для чего ему теперь жить. Лео трепыхается, пытаясь освободиться от пут проводов, выдергивая что-то, и вдруг отрубается. Просыпается через некоторое время, уже свободный, только капельница торчит из вены. Он открывает глаза и видит маму. Слёзы судорожным рыданием из груди вырываются наружу. — Прости меня, мам... — горло сильно саднит. Синьора Грилло наклоняется и целует его нежно в щеку. — Лелло, родной мой. Ты вернулся! Ты меня напугал очень, всех напугал. Как хорошо, что ты снова со мной, моя радость! — обнимает его, крепко прижав к груди. Он так благодарен ей, что она не спрашивает — почему? Свободной рукой он похлопывает её по спине. — Прости, мама... Она поднимается, кружевным накрахмаленным платочком утирает уголки глаз. — Ты в коме уже неделю, я даже думала, что всё конец, — она вновь подносит платочек к лицу. — Тебя спас твой Дамиано. Если бы не он, не знаю, чтобы и было. Женщина еле сдерживается, пытаясь не заплакать при сыне. Лео несмотря на то, что и так бледнее простыни, бледнеет еще сильнее. Нет, синеет. Осипшим голосом переспрашивает: — Дамиано? — Да, он прибежал к тебе на квартиру очень вовремя, вызвал неотложку. А вчера приходил к тебе, разговаривал. Я думаю, после этого ты и очнулся. Лео зажмуривается и отворачивается к стенке. Он не знает, как дышать, что делать, как жить дальше? — Мама позвони ему, попроси прийти. — Дамиано, Лелло очнулся, он очень просит, чтобы ты пришел. — Это необязательно, синьора Грилло. Мне кажется, я уже сделал всё возможное для Леонардо. Желаю ему скорейшего выздоровления. Он вешает трубку и оборачивается к Итану: — Итан, Лео хотел покончить с собой, — осторожно произносит Дамиано. Они вдвоём сидят на диване в гостиной, жуя снеки смотрят сериал. Итан резко вздрагивает, глядит на Дами обеспокоено с немым вопросом во взгляде. — Он жив. Он в больнице. На мгновение наступает тишина, и только внезапный вздох облегчения нарушает её. И Итан затравлено зажимается, стыдясь за этот вздох. — Не надо Итти, не кори себя. С ним всё хорошо. Никто не виноват, — скорее сам для себя говорит Дамиано. Вдруг он чувствует, что Итан тянется прильнуть к нему сам, по собственной воле, впервые за столько времени. Дамиано еле дышит, боясь спугнуть столь неожиданное счастье, замирает, когда Итан так сладко прижимается к нему и кладет голову на плечо, доверительно шепча в висок: — Дами... мы ведь не виноваты? — Никто не виноват, Итан! И уж точно не ты...

*******

Проходит почти месяц. Лео выписали из больницы, в общий дом он больше не приходит, и не встречается с ними. Настойчиво звонит и пишет Дамиано с просьбой о встрече, но не получает никакого отклика. Ребята много репетируют, нагоняя упущенное, пишут новый материал. Между Дами с Итаном все так же чувствуется отчуждённость. Они, конечно, обнимаются, спят в одной кровати, но по настоянию Итана, в пижамах. До поцелуев и до самой близости дело не доходит вообще. При всякой попытке Итан цепенеет, и смотрит на Дами настолько испуганными глазами, что ему только и остается, что просто обнимать своего мальчика, тихо успокаивающе шепча: «Всё хорошо, не бойся», а потом идти и горько дрочить в ванной, избавляясь от практически постоянно преследующего его стояка. Лео пишет в общий чат: «Ребята, прошу, дайте шанс попросить прощения. Я скоро уезжаю насовсем. Прошу...» Они советуются и Вик отвечает: «Приходи вечером на ужин». Лео приходит, приносит вино. Ужин протекает в неловком молчании и тишине. Ни у кого кусок в горло не лезет. Поковырявшись в тарелках для вида, они убирают посуду, оставив только бокалы на столе, все усаживаются в круг и Вик спрашивает: — Куда же ты уезжаешь, Лео? — Я отправил документы в кинематографический колледж в Нью-Йорке. Буду учиться на оператора. — О, это здорово! — Вика с Томасом присвистнули. — Ребята, простите меня, пожалуйста за всё. Я уезжаю, чтоб не напоминать вам больше ни о чём. Исчезну из вашей жизни. Дамиано, Итан прошу, простите. Я искренне сожалею о том, что натворил. Что был таким мудаком, ублюдочным говном, — глаза Лео наполняются слезами раскаяния. Он тянет руку к Дамиано для пожатия: — Я благодарю тебя за то, что спас меня, несмотря на всю боль, что я причинил тебе... — Лео, я тоже виноват. В том, что выводил тебя, зная о твоих чувствах, издевался, задевал... Ты прости меня тоже, — вдруг произносит Дамиано, и коротко жмёт руку Лео. — Но, я не могу тебя простить за Итана. Даже не проси. Итан сидит потупившись по обыкновению занавесившись волосами. — Итан, прости меня, — шепчет Лео. — Бог простит, — глухо отвечает Итан, встаёт из-за стола и уходит. Покрасневшие щёки Лео покрываются горячими мокрыми дорожками. — Я уезжаю завтра в семь вечера с железнодорожного вокзала, приходите, пожалуйста меня проводить. — Хорошо, мы придём, Леонардо. Назавтра в семь вечера они впятером стоят на перроне, переминаясь с ноги на ногу. Дамиано стоит ближе всех, будто заслоняя собой Итана, который остановился дальше. Вик и Томас вцепившись друг в друга, немигающе смотрят своими стальными глазами на Лео. Он, конечно, всё понимает. Его никто не простил и вряд ли простит. Может быть, когда-нибудь, через много-много лет. От этого невыносимо горько и грустно. Причём всем. Лео роется в сумке и протягивает Дамиано конверт. — Тут ваша одобренная заявка на участие в музыкальном фестивале в Сан-Ремо и приглашение. Пришло на днях. Мы с Мартой очень хотели, чтобы вы участвовали и давно отправили запрос. Я верю, что вы победите! Глаза Дамиано и зайцев одновременно загораются огнём от такой неожиданности, от нереальности затеи. — Ну нифига себе, — восклицает Вик. — Мы ведь даже мечтать не могли... — задумчиво произносит Томас. Они втроём все вместе наваливаются, обнимая Лео и тот, довольно жмурится от неожиданного мимолетного признания. — Спасибо, Лео, — с чувством говорит Дамиано, оборачиваясь на Итана, который улыбается, кивает одобрительно, но всё равно не подходит. — Вот ещё, — Лео рукой шарит в кармане куртки и протягивает на ладони маленькую продолговатую флешку. — Тут всё. Копий нет. Он смотрит в глаза Дамиано и видит, что тот понимает о чем он. Дами забирает флешку и передаёт её Итану. — Что хочешь — можешь с ней делать. Итан тут же бросает её на бетонный пол перрона и резко каблуком раздавливает хрупкую пластмасску. Все понимающе молча наблюдают эту казнь, кроме Лео, который не отрываясь смотрит на Дамиано, будто пытаясь запомнить навсегда. — Можно, мне тебя поцеловать на прощание, — как-то само собой вырывается у Лео изо рта, он вспыхивает, глаза его жадно горят от надежды. Дамиано коротко бросает взгляд на Итана, который весь мгновенно и невидимо для остальных, поджимается. — Нет, Леонардо. Не нужно. Мы пытаемся забыть эту историю... не нужно. Лео краснеет и опускает плечи. По вокзалу гулко объявляется прибытие его поезда. Он хватает сумки и удаляется к своему вагону. Уже в дверях он оборачивается и кричит: — До встречи в Нью-Йорке, рок-звезды!!! Зайцы прыскают от смеха, Дамиано улыбается. — Конечно, Леонардо, жди! Мы обязательно приедем! Лео машет рукой и скрывается в глубине вагона.

*******

По дороге домой зайцы наперебой, не умолкая говорят о фестивале, предлагая и отвергая разные песни. Итан задумчиво смотрит в окно не принимая участия в общей болтовне. Дамиано держит его за руку, слегка поглаживая, смотрит на его профиль, любуется тем, как Итан необыкновенно красив. Дами со скулящей тоской внутри, вдруг понимает, как же он скучает по своему лунному мальчику, по его телу, по его ласкам, шёпоту, стонам. Он смотрит на Итана, как преданный щенок на недоступную сахарную косточку, не смея её схватить. Итан оборачивается, считывая его взгляд и тепло улыбается краешком губ. Добравшись до дома Итан ни слова не говоря, утягивает Дамиано в комнату и впервые, за это долгое смурное время сам прижимает его к стене и касается мягкими губами губ Дами осторожно, будто вспоминая вкус, пробуя заново забытое, застенчиво, боязно. — Я хочу тебя, Дамиа. Возьми меня, любимый мой... У Дамиано подкашиваются ноги и внутри сердечко взрывается разноцветными всполохами от счастья.