Глава 1
2 декабря 2021 г., 18:41
Таковы герои, отличающиеся от остальных своим собственным волнением, у них есть интерес, выходящий за пределы спокойного состояния, веления бога, - это те, кто хочет и действует на свой страх и риск, они возвышаются над общим хором.
Гегель, «Философия религии»
Теперь я знаю, что конец света – это предел и размыкание, исполнение и чудо, и задача его, как задача любого предела, одновременно быть и не быть, случиться, чтобы ты отдал себя ему и погиб, и не наступить никогда, и любого иного было бы слишком мало. Он не вовне, но в самой сердцевине опыта мира, и «Апокалипсис» только одно из имен его, ведь он такой же конец света, как и его начало. Алла Горбунова, «Конец света, моя любовь»
Выйдя на опушку леса, Таня остановилась. Ковер чуть пожухшей травы стелился под ногами. Осень, расцветающая с каждым днем, захватывающая пространство, ей нравилась. В лесу было здорово: ей, вчера набегавшейся ради документов по городу, здесь дышалось гораздо легче. Было свежо, но ещё не холодно — так, как и должно быть осенью. Но настроение от этого у Тани лучше не становилось. Она положила контрабас на траву и, чуть помедлив, уселась рядом, принялась привычно гладить футляр в поисках успокоения. Как в детстве, ещё у Дурневых, она проводила руками по драконьим чешуйкам футляра, будто пытаясь выровнять их. В какой-то момент контрабас внутри загудел, отзываясь на её порыв. — Я улетаю, — тихонько сказала Таня, — мы с тобой летим в Тибидохс, старикан. Насовсем — ну, как насовсем, хотя бы на три года магспирантуры. Понимаешь? Перстень Феофила Гроттера ворчливо пробормотал: — Чем бы дитя ни тешилось... Раньше это действительно было потехой: после случайных, хотя и раздражающих в своем постоянстве ссор с Ванькой представлять, как она взлетает в небо, описывает прощальный круг и наконец покидает тайгу, оставляя за собой бесконечный лес, их хиленькую, но постепенно разрастающуюся избу, и летит, летит, летит... Туда, в оставленный ей шумный, переменчивый мир: в лопухоидные города с вечным гвалтом, шумом и толпами людей, на Лысую гору, пропахшую дымом, сажей и магией (особенно магией, если только можно было описать это едва уловимое ощущение, воздействующее на все рецепторы разом), на Буян. Домой, домой, домой. Отчасти Тане полюбилась их с Ванькой уютная тишина, быт, вечный запах хвои и шерсти от многочисленных животных и магических существ, приходивших к ним. Она многому научилась — перевязывала и обрабатывала раны, вычесывала шерсть, успокаивала зверей. Лешаки иногда позволяли ей даже расчесывать им гривы, а может, это был один и тот же лешак — Танька с трудом различала их. Словом, Таня не чувствовала себя чужой. Ей правда нравилось быть с Ванькой — здесь и сейчас, не думая о том, сколько им предстоит прожить так, почти не используя магию (Валялкин не лгал и правда радовался утрате своих сил, и она пыталась радоваться «освобождению» вместе с ним). Но вместе с тем Таня тосковала — она, активная и деятельная, искала и не находила себя в обоюдном понимающем молчании, в работе по дому, во врачевании, состоящем из утрат и приобретений. Тяжело давалось собственное бессилие перед смертью, от которой получалось спасти далеко не всех. Ещё труднее было не думать о друзьях. Редкие письма, встречи и разговоры по зудильнику держали её на плаву, да, но — но сколько всего было упущено и сколько не хотелось упускать впредь! Таня думала о том, сколько она могла бы совершить — и не совершала, зная, что Ваньке достаточно и этого: её под боком. Тане, как оказалось, было недостаточно. Даже матчи по драконболу, куда Гроттер всегда звали, не оказались панацеей. О чем она только думала, бросая магспирантуру, ещё не зная ни жизни, ни себя самой? Конечно, необходимость что-то решать, многоглазка и длящаяся со школы истинная любовь — да, безусловно. Это было. Танька, в общем-то, как сейчас помнила ополоумевшего от желания получить «свое» сфинкса, необходимость стоять в защитном круге без малейшей возможности помочь Ване... Будь у нее возможность, она и тогда, и сейчас вышла бы к сфинксу вместо него. И к черту бы магию, будь она неладна! Но если бы с этими жертвами всё было так просто! Сейчас, в двадцать пять лет, Таня будто смотрела на себя со стороны — на глупую влюбившуюся девчонку, решившую, что она готова жертвовать всем — боже, Таня ведь даже не представляла чем. Правду говорят, что ранние браки хрупки. Жаль только, никто не объяснил ей почему. Даже наоборот — её стремительный порыв души показался всем естественным, точно все учителя и друзья того и ждали. Не то чтобы подзуживали, но, желая добра и направляя подальше от Бейбарсова, они будто толкали её — в отъезд, свадьбу и следующие пять долгих лет. Или Танька была не права и в очередной раз перекладывала ответственность на тех, кто искренне заботился о ней? Разговор с Сарданапалом она до сих пор вспоминала со стыдом за себя. Сколько надежд было вложено в их с Валялкиным любовь, и ни одна не оправдалась. И вот теперь Гроттер сидела, скрестив ноги, курила, кажется, двенадцатую в жизни сигарету (Гробыня — ах да, теперь Аня — успела научить ещё в Тибидохсе) и стыдилась того, что Ване бы это не понравилось. — Почему я всё время боюсь, что он подумает что-то не то? Что я, его собственность? — фыркнула Таня. Сигареты ей не нравились, но зарождающееся где-то внутри желание немедленно отыграться за прошедшие несколько праведных лет было сильнее. Дух противоречия, так и не искорененный с детства, теперь вырвался на свободу. Уже собираясь улетать, Таня почему-то представила перед собой Медузию — гордую и насмешливую преподавательницу, на кафедру к которой Танька и собиралась проситься вновь. «Не возьмет — попрошу ещё раз, а потом ещё и ещё… Если уж магсертация, то только у неё», — в сотый раз подумала Гроттер, в красках представляя, как на её письмо могла отреагировать Горгонова, с сомнением относившаяся как к её первой попытке закончить магспирантуру, так и — тем более — к стремительному завершению Танькиной научной карьеры. — Гроттер, вы как всегда подменяете понятия, — могла бы сказать доцент Горгонова, придирчиво оглядывая её с головы до ног, — ваше желание развиваться и двигаться дальше совсем не означает, что нужно срочно начать отрицать и прошлое, и ваши принципы. Без фундамента не построить здание даже с помощью магии — развалится от первого же толчка. И бросайте уже сигарету, она тлеет, обожжете пальцы и труднее будет лететь. С удивлением Танька поняла, что воображаемая Горгонова права — пепел уже сыпался на ботинки. Таня старательно потушила сигарету, уничтожила её зеленой искрой и уже второй раз за эту неделю пообещала себе больше не курить. В полете она то и дело слышала смех Медузии — так, точно она была рядом. Почему Гроттер вообще думала сейчас о ней, а не о Валялкине, должно быть, мучающемся от болезненного разрыва? — Absit omen!* — пробурчал Феофил Гроттер. *** Океана она достигла уже к вечеру. Темнело быстро, но Танька, в общем-то, не расстраивалась — ей было хорошо известно, что океан это последняя часть пути в Тибидохс. Кроме того, водная гладь была безопаснее, не приходилось то и дело набирать высоту или применять заклинание невидимости, опасаясь, что её заметят. Людей, бороздящих океан, Гроттер в принципе почти не видела. Разве что чайка клюнет за ногу, если на то пошло, но саму Таньку птицы ни разу не атаковали. Может, принимали за свою, может, не лезли к случайным путешественникам. Ванька всегда говорил, что её все любят — и звери, и птицы, разве что кукушка из часов Зализиной из-за хозяйки кидалась, но это мелочи. Даже темные, как бы ни притворялись, к Гроттер прониклись уважением. Таня поморщилась. Да, она снова была Гроттер. Как ей вообще пришло в голову сменить свою фамилию? Отдать то, что связывало её с погибшими родителями, с дедом, натужно скрипевшим из кольца, с магией… Впрочем, не то чтобы она всерьёз обдумывала это решение. Тогда, пять лет назад, в одном из рядовых загсов Екатеринбурга, куда им было ближе всего добираться, Танька ощущала себя самой счастливой. Даже в Москву они не поехали — наплевали на всё, а гостей и вовсе позвали на пару дней позже, оставляя большую часть их радости только для двоих. В глазах защипало. Таня ускорилась, запрокинула смычок вверх и сделала несколько мгновенных перевертонов подряд, не обращая внимания на то, что из глаз текут слезы. Она наделала глупостей. А Ванька её любил. «Так и скажу всем, кто будет спрашивать! Ничего не случилось, можно сказать, на спор развелись — просто задания у спора были невыполнимые...» — Танька заправила выбившуюся прядь волос за ухо, подняла смычок вверх, а затем, поднявшись как можно выше, резко рванула вниз, в пике. Когда ветер бил в лицо, а океан приближался так быстро, что вздохнуть было некогда, думать о том, почему они на самом деле развелись, не получалось. И всё равно это давило грузом, мучило каждый день — Таня просыпалась и засыпала с чувством вины, ощущала себя едва ли не убийцей. Не помогло покричать в караоке со Склеповой (всё равно она была Склепова, со всеми её замашками и шуточками!), не вышло отлетать так много, чтобы сил не оставалось думать, не получилось... Да ничего у Гроттер не получилось. И ведь казалось бы, кто тянул её за язык! Просто в пылу очередной ссоры из-за неверно разведенного настоя, который теперь приходилось подогревать магией, чему Валялкин противился как мог, Таня закричала: — Я тебя больше не люблю! И тут же с ужасом поняла, что это правда. Так оно и было, и Таня об этом догадывалась — неспроста последние месяцы она избегала близости с Ванькой, а если и позволяла ему эту вымученную любовь, то целовать себя не давала совсем. Сначала — решила, что он целуется как Бейбарсов, и это непременно значит что-то дурное, потом — что как-то он слишком расчувствовался, даже неприятно, ну а совсем в конце стало ясно, что всё Валялкин делает хорошо, и всегда с ним всё было хорошо, просто Тане больше не интересно. А потом... Что могло быть потом? Суровое и строгое Ванькино «если не любишь, то уходи» перемежалось Таниным «давай попробуем всё исправить», надежда сменялась отчаянием, попытки спасти отношения вырождались в низкую и неприятную обоим грызню, чтобы спустя год бесплодных попыток сохранить брак оставить только пустоту, вежливый нейтралитет и штампик о разводе в паспорте. Магического брака у них быть не могло — когда Таня рванула к Валялкину, тот уже был лопухоидом. Конечно, они обещали дружить и поддерживать связь, как, наверное, обещают почти все бывшие влюбленные. Но Танька, забирая все вещи и прощаясь с поникшим, непривычно серьезным Тангро, понимала — ничего ей писать не будут. Не от обиды, хотя и это играло роль — просто Ванька, в очередной раз понимая всё лучше, чем сама Таня, дал ей возможность идти дальше, не беспокоя своими чувствами. И вот теперь Таня, то и дело поправляя полетные обереги огромного туристического рюкзака, куда она вновь упихнула всю свою жизнь, направлялась к Тибидохсу. Заколдованный особыми полетными заклинаниями для артефактов футляр летел следом и был, в общем-то, в большей безопасности, чем обвешанный амулетами дряхлый рюкзак, который то и дело порывался расстегнуться. Грань была уже близко. Сердце билось неровно и гулко — по Тибидохсу Таня скучала больше, чем по чему бы то ни было. И вот теперь, будучи так близко, она тревожилась и боялась — будут ли ей рады? Сможет ли она вернуться — спустя пять лет, теперь, когда в школе не осталось никого из однокурсников, кроме, конечно, Баб-Ягуна? И кем она будет в их глазах, неужели тоже предательницей, разрушившей брак? Таня закусила губу. Ягун сразу сказал ей, что он её друг, её и Ваньки, а не четы Валялкиных, и пусть только кто-то полезет со своими нравоучениями. Гробыня несколько опешила, а потом сказала, что чего-то подобного она ожидала, но не так быстро. Даже Ягге, всегда немного опекавшая сиротливого худенького Ваньку, прислала короткое письмо, в котором советовала возвращаться в магспирантуру и не казнить себя. Сарданапал... Таня боялась, что разочаровала его. И заранее не питала надежд. Медузия же на её (первую) просьбу принять её на кафедру так и не ответила, что доценту Горгоновой и вовсе было не свойственно. Тане было страшно. Почти всегда после расставания с Ванькой Таня ощущала, как ей тревожно и жутко — пятнадцать лет они с Ванькой почти не разлучались, а даже если и ссорились, то вскоре мирились вновь. Она давно не была одна, по-настоящему одна, но в то же время — на самом деле, всё это время — что-то внутри (может быть, и пресловутая многоглазка) говорило ей, что Танька всё делает правильно. Расставание, пусть даже такое затянувшееся, вымотавшее как Валялкина, так и Таню, было к лучшему. Она действительно больше его не любила, а значит — это хоть было честно — должна была отпустить. — Я ни в чем не виновата! — крикнула Таня и, не давая себе передышки, произнесла: — Грааль Гардарика! *** В Тибидохсе было шумно, шумно и очень людно. Таньку, едва слезшую с контрабаса, окружила толпа — впрочем, тут же оказалось, что это третьекурсники, изредка видевшие её на матчах, решили, что она привезла какой-то сверхважный вердикт от Магщества. Учитывая, что Танька ни о чем подобном в принципе не слышала и на посылках никогда не была, вердикт ей показался неубедительным поводом порвать её на календарики просто ради приличия. — Пропустите! — Гроттер фыркнула и начала аккуратно продвигаться ближе к воротам. — Контрабас — ценное имущество, обмену и пощепковой сдаче в магломбард не подлежит! — Пипенция вместе со Склеповой с тобой бы не согласились! Эх, мамочка моя бабуся! Таня задрала голову и заулыбалась. Баб-Ягун! Сияющий и довольный, он, кажется, давно караулил её, ожидая, пока сработает Гардарика. Стоящая рядом с ним Лоткова такого восторга не испытывала. Таня, со смесью тревоги и радости посматривавшая на Катин выпуклый живот, однокурсницу отлично понимала. — Как у вас дела? — спросила Таня, едва они закончили обниматься. — Труд и оборона! — тут же затарахтел Баб-Ягун. — На днях Катина сестра приволокла нам десять колясок и сказала, что нужен... Как там, тесрай? — Тест-драйв! — Катя округлила глаза и в шутку попыталась дать Ягуну подзатыльник. — Но-но! Не трожьте механика, пока он не начал механизировать! Так вот, обкатывал я коляски, даже задумался, может, на них с пылесоса перейти, и тут глянул на колеса... Лоткова улыбалась, глядела в сторону и вмешиваться в рассказ не спешила. — Что, прикрутил пылесосу ещё четыре колеса? — Танька посмотрела на лучшего друга с сомнением. — У твоего последнего пылесоса, кажется, четыре своих было... Уши Баб-Ягуна немедленно запунцовели. — Всего два добавил, и поехал бы сам на поле тренироваться, а тут... — А тут в своем новомодном аквариуме на колесиках приехала Милюля. Слово за слово, колесо за колесо, пылесос назвали велосипедом... Тест-драйв, в общем, устроила Милюля, аквариум которой сдуру поставил на пылесос Ягун. Еще и маголентой обвязал, чтобы не слетела. Многоколесное транспортное средство не выдержало лестницы Атлантов, Милюля отделалась испугом, а вот за Ягуном до глубокой ночи гонялся злющий-презлющий Поклёп... — с удовольствием закончила Лоткова. — Нынешний пятый курс говорит, у них и фотографии есть — магофоны нового поколения позволяют и в Тибидохсе снимать. Таня, представившая происходящее в красках, смеялась до слез. — А кто вообще Милюлю в аквариум на колесиках посадил? Она и в бочке-то буянила! — Поклёп и посадил, — ухмыльнулся Ягун, — она ему три месяца угрожала, что уйдет, если он не купит ей бибику. — Скажи спасибо, что она не захотела играть в драконбол! — фыркнула Таня. — Драконы бы разбежались в панике раньше, чем Милюля поймала первый мячик. Как там, кстати, моя комната, занята? Где приткнуться? Ягун гордо приосанился. — Была занята! Феклищева почти сразу после твоего отлета туда переселилась. Вместе с крокодилом. Но я как почетный лучший друг ещё в июле разработал хитрый план с участием пятнадцати домовых и одной шкатулки, так что теперь у нее расширенная пятым измерением комната рядом с лестницей. Да ей и не принципиально — защита магсертации уже в декабре. Таня только покачала головой. Маша Феклищева, которую она помнила крохотной первокурсницей, заканчивала магспирантуру и как маг была наверняка сильнее её, Таньки, которая и кольцом-то пользовалась только по необходимости. Полетные заклинания, изредка — бытовые, да коронный Мотис-ботис-обормотис, если хмыри начинали наглеть, что в последнее время случалось нередко. Ванька всё удивлялся, чему так радуется нежить. — А к кому ты идешь на кафедру? — вдруг спросила Катя. — К Горгоновой, конечно, — пожала плечами Танька. Она нахмурилась, заметив, как переглянулись Катя с Ягуном. — А что? — Ты так и не читала три моих письма за август! А я, дурак, хотел еще по зудильнику, но куда там... Как я его в последний раз разобрал, магстройки сбились. — Да что случилось? — Гроттер даже остановилась. Футляр, до того мирно летящий за ней, больно ударил по плечу. — Медузия покинула Тибидохс... В конце августа улетела. — шепотом сказала Лоткова. — Отдала мне нежитеведение, хотя отлично знала, что я уже на шестом месяце. Никто не знает, почему она так решила. *Absit omen! — Да не послужит это дурной приметой! *** Комната была та же самая и в то же время другая. Такого идеального порядка Таня не помнила за всё время своей учебы в Тибидохсе: бежевый мягкий ковер, пустой стол, аккуратно заправленная кровать, темные — но, разумеется, не те самые! — шторы... Перевернутый гроб, в котором предпочитала спать Склепова, судя по всему, служил Маше еще одним книжным шкафом и был равномерно покрыт желтыми стикерами с напоминаниями о необходимости сдать автореферат, внести правки к четвертой главе и зачем-то продублировать справку о том, что на момент поступления в Тибидохс Мария Николаевна Феклищева была из малообеспеченной семьи. Баб-Ягун с удивлением уставился на ковер. — Слушай, а у вас разве этот ковер был? Отродясь в вашей с Гробыней комнате ничего светлого не помню... Таня только потупилась. Она в принципе не помнила комнату не захламленной чемоданами Гробыни или Пипы. Даже в магспирантуре её комната куда больше напоминала хаос. Лоткова, укоризненно косясь на Ягуна, сказала, что Феклищева всегда делала уборку сама, не размениваясь на заклинания, а шутивших над этим могла и сглазить так, что Ягге долго потом возилась с ними в магпункте. И это при том, что у Маши и соседей никогда не было — склонность оборачиваться в пантеру по ночам визитной карточкой гостеприимства не служила. Катя, в последнее время поднаторевшая в психологии, долго рассуждала, что Феклищевой точно специально заранее хочется показаться отчужденной и агрессивной. Тане это было очень знакомо, даже слишком — поэтому она и не стала продолжать тему. Лоткова не нарочно, но лезла в душу, и Танька даже обрадовалась, когда её бывшая однокурсница сослалась на какие-то преподавательские дела и ушла. Вещей у Гроттер было совсем немного. Она вытащила из рюкзака одежду, пару книг и ванные принадлежности, а затем с сомнением покосилась на Ягуна. — И что теперь, обживаться или готовиться лететь куда-нибудь ещё? — Не будем разводить панику! — Ягун успокаивающе подмигнул Таньке. — Сарданапал же знал, что ты приезжаешь и собираешься в магспирантуру, и если уж он тебе срочным купидончиком об исчезновении потенциального научрука не сообщил, значит, причины были. Тебя всё равно никто никуда не гонит: нам с Соловьем ты на поле очень пригодишься. В октябре сообщат, с кем придется играть в этом сезоне, а там посмотрим. И вообще, может, махнешь рукой на нежитеведение? Никак не хочу никого задеть... — в этот момент Ягун тревожно оглянулся и потер амулет на шее, справедливо опасаясь, что доцент Горгонова в состоянии услышать его на расстоянии. — Бабуся давно говорила, что ей нужна ученица. Вдруг способностей хватит? Лечила же ты зверей. Таня подняла голову. Она, конечно, слышала о том, что такое ученичество: так чаще всего поступали некромаги, желающие передать дар, да и стражи мрака этим не брезговали. Мефодий Буслаев, которым долгое время пугали весь магический мир, как теперь знала Таня, тоже начинал ученичество у кого-то из слуг мрака. Пару лет назад, когда Таня приезжала на очередной матч с гандхарвами, Сарданапал рассказал ей о нем подробнее. Мальчишка неумолимо перекраивал порядки что в Эдеме, что в Тартаре. Академик, как припоминала Таня, и вовсе считал, что пробудившийся к их школе интерес Лигула случайно, сам того, возможно, не желая, и навлек Буслаев. Но мир неконтролируемо менялся и без него. Это и сама Гроттер чувствовала: неслучайно нежити становилось всё больше, без того не безобидная Трансильвания и вовсе превратилась в постоянное поле боя судя по последним сводкам от Грызианки. Ученичество, насколько знала Таня, не афишировалось, открыто не поощрялось, но прецедентные случаи все-таки были. Да и как иначе: знания, полученные в школе, были сколь необходимы, столь нейтральны и недостаточны. Это был скорее багаж знаний, без которого нельзя существовать в мире магии; магспирантура становилась академическим подспорьем, позволяющим и найти работу, и усложнить простейшее колдовство так, чтобы месяцами изводить библиотекарей попытками прочитать все на свете книги по теме. Ученичество же… ученичество было изнанкой магии. Очень продуктивной и очень опасной формой организации образовательного процесса. Сама Горгонова как-то говорила, что рунопись, к примеру, совсем не предмет массового изучения. — Разумеется, можно выучить азы и уметь отличать залоговую руну от руны верности, начать разбираться в каббалистике и переводить со словарем, составленным академиком Черноморовым, — рассказывала Медузия. При упоминании руны верности она скептически поглядывала на Таню, точно догадываясь, что на экзамене той помогли вовсе не знания, а артефакт. — Спустя пять лет более-менее прилежной учебы в Тибидохсе у вас должно быть сформировано общее представление о рунах — если, конечно, представить, что все сидящие здесь учились прилежно. Но если вам потребуется перевести действительно стоящий текст, каким, например, являются «Прорицания вёльвы»... Я не имею в виду лопухоидную урезанную версию, с которой вы могли ознакомиться в любую минуту. Хотя и она, безусловно, куда полезнее, чем кажется современным лопухоидным филологам, бездумно анализирующим «Прорицания» ради нарративной организации произведения. Подлинные пророчества потребовали более пятидесяти лет расшифровки и переводческих трудов, и поверьте, это были нелегкие пятьдесят лет. Я лично принимала участие в переводе наравне с академиком. — Эти Прорицания уже сыграли роль в истории? Кажется, там речь о предполагаемом конце света и его восстановлении. Таня сама не знала, что тогда заставило её поднять руку. Зато она хорошо помнила, как изменилось лицо Медузии — она нахмурилась и отвела взгляд. Пальцы на миг коснулись воротника шелковой блузки, задели шею. Тане показалось, что это было бессознательное, успокаивающее движение. — И да, и нет, магспирантка Гроттер... Некоторые вещи влияют на историю уже тем, когда и при каких обстоятельствах они были созданы. Впрочем, это вещи, которые не проходят даже в магспирантуре. Я отнесла бы это к уровню ученичества. Затем Медузия, кажется, довольно быстро сменила тему. Почему-то Тане теперь казалось, что доцент Горгонова ещё тогда о чем-то сильно тревожилась — гораздо больше, чем готова была сообщить кому бы то ни было. — Танька! Ау! Голос Ягуна вырвал её из невеселых мыслей. — Извини, задумалась. Что ты там говорил? — Что играющему комментатору и практически второму тренеру по драконболу необходимо подкрепиться, и ужин как раз на носу! — Спорим, нам как в старые добрые времена достанется манно-кашная скатерть? — А вот и не угадала! Мы втроем поделим Катькину скатерть для беременных и по макушку накачаемся витаминами! — В чем подвох? Как-то погрустнели твои глаза от упоминания витаминов... — Брокколи, — многозначительно произнес Баб-Ягун. — Катя очень любит брокколи, а скатерть тому и рада. Эта зелень там и протертая, и вареная, а всё одно что несъедобно... — Ягун, а вообще — как дела? Только честно. — Таня внимательно посмотрела ему в глаза. Конечно, она заранее знала ответ — чего стоил тот факт, что процентное соотношение бесед о пылесосах постепенно уравнивалось постоянными упоминаниями Лотковой. Но Танька всё равно спросила. Уши Ягуна запунцовели особенно ярко. Он ухмыльнулся, потер подбородок и опустил голову. — Как представлю, что скоро по Тибидохсу будут бегать маленькие Ягунчики... Ох, мамочка моя бабуся! Ну и время настает! А Катька ещё боялась, что не справится... Тут такое началось, когда мы узнали! — Ягун вдруг затараторил так, точно вовсе впервые говорил об этом и теперь наконец мог поделиться. — Приехали бабки-ёжки, надарили вещей, только сказали уже после открывать... Лукерья-в-голове-перья еще Катьке что-то такое сказала, что та аж просияла! Она и так улыбчивая, конечно, но тут другое дело. Ходит, светится. Только у нас теперь не только наши комнаты, но и полмагпункта завалены какими-то умными игрушками и памперсами! Спросил на днях, зачем так много, и сразу два запука получил. — Второй был от Ягге? — прищурилась Гроттер. Ягун немедленно кивнул, всем невинным видом выражая досаду, что его, всего лишь поинтересовавшегося безобидными вещами, обидели и расстроили. Упоминать про то, что запуки это ещё цветочки, а вот к ближе к родам начнутся ягодки, Таня предусмотрительно не стала. Ягун, в конце концов, большой мальчик. К тому же теперь, когда Ягун и Катя вновь переселились в Тибидохс, нянек у нового Ягунчика (Таня не сомневалась, что это будет мальчик, хотя Катя и отказалась от каких-либо прогнозов о поле ребенка) будет полно. Советы, пугалки и предупреждения будущим родителям вполне могли бы уже сейчас занять всю Башню Привидений. — Как тебе тренерство? — продолжала расспросы Гроттер. — Есть потенциал у юного поколения? — Ты же видела весенний матч с бабаями! Все у них есть, опыт надо налетать! Танька, конечно, матч помнила. Она не могла не прилететь — это был дебютный матч двух тренеров. Несмотря на то, что ни официального статуса, ни тем более преподавательской ставки у Ягуна ещё не было, он выложился на полную катушку вместе с командой. Вспомнив, как когда-то они с Танькой ловили горошины в темноте, Ягун модернизировал это упражнение — теперь сглаженный горох носился по полю со скоростью оголодавшего Тангро, по пути отращивая очень похожие на драконьи крылышки. На закономерные вопросы Ягун отвечал, что Лоткова как-то показывала ему один из лопухоидных фильмов про Гурика, где тоже были крылатые мячики. Остальное для всё-таки получившего статус мага четвёртой степени было делом техники. Дракон бабаев получил обездвиживающий мяч практически с ложечки, и это когда в игре ещё оставался чихательный мяч. Последний, впрочем, на счет не влиял, да и заговоренным пасом именно этим мячом грозил пятнадцатилетний малютка Клоппик Бессмертнику, вздумавшему сомневаться в честности команды Тибидохса. Мир двигался вперед, и новое поколение успешно отвоевывало себе драконбольную славу далеко за пределами Буяна. *** За ужином Таня почти не ела. До того, как она села за стол, ей казалось, что она голодна, но аппетит почему-то исчез. Гроттер смотрела по сторонам: множество детей шумели, переругивались или смеялись, не обращая внимания ни на преподавателей, ни на случайных гостей школы. Ничего не изменилось. И в то же время Таня не могла не думать о том, что всё совершенно иначе. Вход в Зал двух стихий теперь оплетала руническая охранная вязь. Создавалось ощущение, что символы наносили красной охрой; выглядело внушительно и несколько агрессивно. Гроттер присмотрелась к защитным вязанкам и озадаченно нахмурилась. — Почему сплели Альгиз и Наутиз? Руна нужды и ограничений ведь будет влиять и на находящихся в помещении. Лоткова перестала расчленять на соцветия цветную капусту и наклонилась к Тане. — Так и есть. Сейчас в зале ограничена магия: не критично, вот и первый курс прожигает стол искрис фронтисом... Но ничего серьезного в зале наколдовать нельзя. В учебных кабинетах Сарданапал с Медузией использовали персидскую вязь, не влияющую на допустимый уровень магии. Однако вязь нужно поддерживать и регулярно обновлять, поэтому в Зале обошлись малой кровью. Не удивлюсь, кстати, если кровью в буквальном смысле слова, слишком уж бледными были преподаватели после вплетения рун. Я предлагала свою помощь, но мне вежливо отказали. — Но почему? Из-за беременности? — Я не знаю. Ты же не думаешь, что из-за моего статуса преподавателя я получила доступ к тайнам Тибидохса? — Лоткова скорчила гримасу и продолжила говорить: — Что-то происходит. Сначала добавили охранные заклинания, затем Тарарах привез колхидских змей и выхаживал их вместе с Медузией всё лето. А потом Медузия уехала. Мы все знаем, что она не из тех, кто спасается с тонущего корабля... Причины есть. Последние слова Катя произнесла шепотом, предварительно нанеся несколько охранных рун и прошептав заклинание от подслушивания. Гроттер подавила тяжелый вздох и в очередной раз подумала, что китайское пожелание жить в эпоху перемен не случайно расценивалось как одно из самых страшных проклятий. И у Таньки давно было ощущение, что где-то в Прозрачных Сферах сидел злящийся лично на неё китайский монах, регулярно прибавляющий огонь в котле этой самой неспокойной эпохи. Стол преподавателей без доцента Горгоновой выглядел опустевшим. Конечно, остальные учителя оставались здесь — меланхолично пила сок Великая Зуби, Поклёп Поклёпыч резал пирог с тем выражением лица, с которым обычно расправляются с врагом. Ягге о чем-то советовалась с Соловьем, периодически поглядывая на Ягуна и недовольно качая головой. Что-то подсказывало Тане, что в ближайшие часы внучку Ягге придется ой как несладко. Сарданапала за столом не было. В его отсутствие зал казался точно поблекшим, будто всё освещение ослабло по неведомым причинам. Да и остальные преподаватели были сосредоточены; конечно, они приветливо поздоровались со своей бывшей ученицей, но других реплик не последовало. Готфрид Бульонский же и вовсе большую часть ужина буравил взглядом скатерть так, что она в конце концов треснула. Наконец прекратив изображать прием пищи, Таня решительно поднялась со стула. — Мне нужно к Сарданапалу, — решительно произнесла она. — Не теряйте. Ягун кивнул. — У нас завтра с утра тренировка, а мне бы еще пылесосик отремонтировать... Я тут подумал, сметану ведь можно использовать вместо майонеза. Придешь посмотреть? Ты же скучала по полетам! — Обязательно! На лестнице решимость Таньки сегодня же поговорить с академиком поубавилась. Гроттер не могла даже объяснить себе, почему ей так не хочется подниматься в кабинет главы Тибидохса: не то хотелось избежать вопросов о том, как она себя чувствует, не то интуиция подсказывала, что этот разговор ей ещё аукнется. Так или иначе, Таня медлила — неторопливо шла по лестнице, поглядывая на атлантов. Вот уж кто был образцом спокойствия — они равнодушно созерцали всех проходивших мимо, давно перестав различать смертных. «Гробыню бы сюда... — подумала Танька. — Сначала она бы комментировала каждое изменение так, точно это сделали лично ей назло, потом разнюхала бы все новости и обернула себе на пользу даже Апокалипсис». Однако Гробыня была занята. Два года назад она родила сына и теперь активно погружалась в опыт материнства — с воплями, что молоко то недостаточно жидкое, то недостаточно густое, кроватку давно пора пустить на дрова, прикорм хуже зелий Клоппика и всё в таком духе. Матерью она была ответственной, просто очень нервной. Тимофей Склепов, впрочем, больше походил на Гуню: плакал довольно редко, проблемы решал целеустремленным хватанием за руки то мамы, то папы, и в целом рос довольно симпатичным, упитанным малым. Правда, склонность от обиды плеваться огнем Таня не оценила — ей хотелось отдохнуть от Тангро, а не наблюдать за его братом по привычкам. — Это он в меня пошел! — шутила Склепова. — Недаром я его на свою фамилию записала. С фамилией был скандал. Не так-то просто отказываться от своего имиджа, тщательно лелеемого с малых лет, даже если жизнь пошла на новый виток. С большим трудом Гробыня объяснила свою логику Гуне, попеременно убеждая его упрашиваниями и руганью, но в загсе её терпение окончательно иссякло и она сглазила всю регистратуру. Бедные сотрудники загса Адмиралтейского района ещё долго заикались при любом упоминании похоронной индустрии. Как и хотела Гробыня, ребенка они с Гломовым растили подальше от Лысой горы, из-за чего почти сразу же после свадьбы покинули злачное местечко. Однако скучная лопухоидная жизнь не задалась: Склепова заскучала примерно на третий день переезда в Санкт-Петербург и по совету Тани подалась работать на телевидение. СМИ перед натиском Гробыни не устояли, порученный ей обзор криминальных новостей немедленно превратился в любимое шоу мужской половины человечества. Впрочем, девушки тоже не отставали — поклонниц у Склеповой всегда было хоть отбавляй. К тому же, самые красивые букеты в студию всегда присылали именно они. Затем у одного из обожателей ведущей Склеповой съехала крыша. Вознамерившись попасть на экран, поклонник методично терроризировал город, убивая жестоко и даже театрально: на телевидении ему немедленно дали кличку «Режиссер». На месте преступления он всегда оставлял записку для Гробыни. По записке они с Танькой его и нашли, телепортировав к маньяку по отпечатку ауры. Вопреки подозрениям, убийца оказался обычным лопухоидом, чересчур впечатлившимся тем, как кровожадно новая ведущая рассказывала о насилии. Поэтому они с ним и справились. Ванька, узнав о том, что Гроттер вместе со Склеповой ловили маньяка едва ли не на живца, ещё месяц ворчал о том, что можно было тогда уж и кольца снять — для полного равенства и счастья в Потустороннем мире. После этого случая Гробыня работала ещё пару месяцев, а затем, обнаружив, что в положении, ушла в безвременный декрет, внушив всем, что уже на седьмом месяце. С тех пор у мадам Склеповой был так называемый творческий кризис, умеренно совмещающийся по накалу с воспитанием сына. Задумавшись о бывшей соседке, Таня не заметила ещё одну ступеньку и запнулась, замахала руками, пытаясь удержать равновесие. Когда она уже почти полетела вниз, кто-то осторожно придержал её, не давая упасть. — Спасибо! — Таня глубоко вздохнула, пытаясь выровнять дыхание. — Мне хотелось успеть поговорить с тобой сегодня, и я, кажется, подошел вовремя. Конечно, это был академик. На нем были удивительно щеголеватые шелковые шаровары с медвежатами и отдаленно напоминающее блузу хлопковое сооружение. Поверх, впрочем, был надет весьма стильный плащ, несколько сглаживающий впечатление от наряда. — Я сама вас искала, — кивнула Таня. Тем не менее, в кабинет Сарданапала они оба шли молча. Таня не представляла, что может сказать: всё произнесенное в любом случае должно было начаться с признания их общей, но в первую очередь, Танькиной неправоты, а именно это и не хотелось признавать. Не сейчас, не перед ним, не перед тем, кто так в неё верил. Только не сейчас. В кабинете, ставшем, кажется, только больше, играла музыка — грустная, мучительно знакомая мелодия звучала и звучала, но за секунду до того, как Таня узнала песню, Сарданапал выключил магграмофон. Жестом он предложил ей сесть на диван, сам же занял привычное место за рабочим столом. — Я действительно хотела бы снова поступить в магспирантуру, — Таня выдохнула и глубоко вдохнула, набираясь решимости, — и в этот раз мое решение осознанное. Но Катя сказала, что... — Медузия покинула Тибидохс, — кивнул Сарданапал. — И, к моему огромному сожалению, это её окончательное решение. Конечно, она продолжит сотрудничать со школой, но уже не в качестве преподавателя. Но я хотел начать не с этого... Как ты? К глазам немедленно подступили слезы. Один простой вопрос — и Таня вдруг почувствовала себя маленькой и растерянной первокурсницей, впервые переступившей порог школы. — Я... Мы... Я в порядке. Спасибо. — Надеюсь, ты не думаешь, что я буду осуждать тебя, — Сарданапал говорил мягко, аккуратно подбирая слова, отлично понимая, что могла надумать себе малютка Гроттер, даже достигнув двадцати пяти лет, — в конце концов, это только твое дело и решение. — Вы так в нас верили. В то, что это правильно — ехать на Иртыш, все поменять... Я не хотела разочаровывать. Просто у нас не получилось: я не сразу осознала, ещё дольше не хотела в это верить, но вечно обманывать и обманываться нельзя. — Я и сейчас в вас верю, — академик пожал плечами так, точно это был очевидный факт, — я действительно в вас верю. Теперь — как в друзей, которые могут простить друг друга и двигаться дальше, куда бы ни занесла их судьба. У всего есть свой срок, вопрос лишь в том, как мы поступаем, когда видим, что время вышло. Они помолчали. Комок в горле Тани вдруг отступил, и оказалось, что весь её страх испарился, ушел вместе с выплаканными слезами. — Я хотела бы узнать, какие у меня есть варианты продолжения образования, но... — Таня нахмурилась, тщательно подбирая слова. — Когда я приехала... У меня сложилось впечатление... В школе всё в порядке? — Именно об этом я и хотел с тобой побеседовать, — кивнул Сарданапал. — К сожалению, я давно замечаю жанровую специфику наших с тобой бесед... Ты всегда появляешься, когда школе грозит опасность. К счастью для нас. Для тебя же это оборачивается по-разному. Он поднялся с кресла и подошел к внушительной стопке книг, лежащих на подоконнике. Выбрав одну из них, академик подал её Тане. — Codex Regius или, если вернуться к истокам, Konungsbök. Тебе едва ли знакома эта книга, но, думаю, время для неё пришло. Прикоснись перстнем к верхнему левому углу, чтобы книга могла предоставить тебе перевод. Таня послушалась. Стоило ей коснуться темно-синего переплета, как поверх оригинального названия поступили буквы. — Королевский кодекс. Магическая версия от 1270 года в переводе пожизненно-посмертного главы Тибидохса, лауреата премии Волшебных Подтяжек, акад. Сарданапала Черноморова, — прочитала Таня. — Где-то я уже слышала об этой книге... Так, содержит в себе «Прорицание вёльвы», «Речи Высокого», «Речи Вафтруднира», «Речи Гримнира» и «Речи Альвиса». А, сегодня вспоминала! Даже странно. — Думаю, Медузия рассказывала магспирантам о сложности толкования рун. Всё это время Таня наблюдала за его лицом. Казалось, одно упоминание доцента Горгоновой причиняло академику боль, но в то же время он не мог не заговорить о ней. — «Кодекс», который я тебе дал — очень странная книженция. Её не открывают из праздного любопытства. Вообще практически не открывают. Нас, впрочем, интересует не весь талмуд, а лишь «Прорицания вёльвы» — запутанный, специфически выраженный текст, не только пророчество, но и одновременно свидетельство: сознание вёльвы существует в нескольких плоскостях — она находится в прошлом,но видит будущее — и себя в будущем, со стороны. Свидетель и соучастник. — Даже Шурасик не открывал книжку? — скептически уточнила Гроттер. — Мне казалось, они со Свеколт скоро начнут читать все на свете книги по второму разу. — Ручаться не могу, но у «Кодекса» были принципы. Если у человека не было серьезной необходимости обратиться к тексту, активировалось весьма неприятное проклятье. — Почему вы говорите в прошедшем времени? — диалог нравился Тане всё меньше. — Потому что двадцать первого марта этого года все экземпляры «Кодекса» раскрылись сами по себе. Ровно в 7:53 утра. С тех пор книги никого не проклинают. Сдается мне, они сами хотят, чтобы их прочитали. — Почему? — Всё очень просто, Таня. Наступает конец света. — Ещё один? — Таня с недоумением посмотрела на академика. — Боюсь, что все предыдущие концы света были всего лишь репетицией. Она поежилась. Вдруг показалось, что из окна дует, и Таня уже повернулась, чтобы закрыть его, но обнаружила, что все окна плотно закрыты и даже зашторены. — Возьми плед, — кивнул ей Сарданапал, — здесь часто становится прохладно. Таня стащила с подлокотника дивана плед, расправила его и закуталась плотнее. От пледа остро, терпко пахло ладаном, землей (Гробыня называла запах «пачулями», но неискушенной Таньке это казалось землей, в которую зачем-то покрошили шоколад) и хризантемами. Это был удивительно красивый аромат, но, странное дело, от него становилось больно, точно Таня задела звезду и немедленно обожглась. «Духи Медузии, — сообразила Танька, — да и плед, наверное, её». Тогда, когда розовый дым старых ошибок забрал преподавателей Тибидохса, Таня вместе со всеми заходила в учительские комнаты. Она до сих пор помнила идеальный порядок, царивший у Медузии — и то, что на окне стоял букет белых хризантем. Они довольно быстро завяли, и Таня почему-то не решилась поставить новые, хотя честно обкорнала одну из тибидохских клумб. Эти цветы потом ещё долго стояли у нее на подоконнике, заставляя ревновать и Валялкина, и Бейбарсова. — Что мы знаем? — наконец спросила Таня. — И что нужно делать? — Только то, что описано в пророчестве вёльвы: то, что много веков назад началось на Идавёлль-поле, завершится там же. Сейчас, как я предполагаю, мы находимся на этих строчках: «Гарм лает громко у Гнипахеллира, привязь не выдержит, вырвется Жадный. Ей многое ведомо, все я провижу судьбы могучих славных богов. Братья начнут биться друг с другом, родичи близкие в распрях погибнут; тягостно в мире, великий блуд, век мечей и секир, треснут щиты, век бурь и волков до гибели мира; щадить человек человека не станет». Сарданапал читал размеренно и медленно, не стараясь звучать слишком мрачно или поэтично, но Тане стало не по себе. В этот момент она вдруг осознала, что когда-то действительно существовала — в какой-то степени и сейчас существует — пророчица, вёльва, видевшая и методично подмечавшая перемены во всех мирах. — Речь о том, что происходит у лопухоидов? — уточнила Таня. Летом она часто бывала то в Питере у Гробыни, то в Екатеринбурге. Развод требовал постоянного внимания и множества документов; едва ли не впервые в жизни собирая бесконечное количество справок, Таня то и дело сидела в залах ожидания и от скуки смотрела новости. Ощущение, что мир, каким она знала его, рушился, появлялось уже тогда — страны сцеплялись друг с другом, воевали, стреляли, пытаясь отобрать у противника как можно больше территорий. То, что на этих землях жили самые обычные люди, политиков будто не волновало. — И это тоже. В магическом мире дела обстоят не лучше, и я даже не говорю о Магществе. Ты ведь понимаешь, мир не заканчивается на России — и ни одно из магических государств не может похвастаться спокойствием. Век бурь и волков это в самом деле лучшее описание геополитической обстановки на планете. Что до рога Гьяллархорна... — Отмененный матч в июне, землетрясение! — воскликнула Таня. — Я должна была играть вместе со сборной мира, но из-за землетрясения в Исландии отменили все летние игры. Мы с Ягуном ещё удивлялись, почему нельзя было просто перенести матч. Он со мной по зудильнику при Ягге разговаривал, так она... — Разозлилась? — понимающе усмехнулся Сарданапал. — Вскоре после этого сбылась ещё одна часть пророчества: в доме, «далеком от солнца, на береге Мертвых», жили змеи. Этот дом, собственно говоря, и состоял из них. Находился он в городе Абсорида, в Колхиде — по крайней мере, когда-то давно эта местность называлась именно так. — Колхидские змеи, которых выхаживали Тарарах и Медузия... — продолжила Гроттер. — Что с ними произошло? — То же, что произошло и с книгами — спало заклятие, после чего обнаружилось, что это всего лишь груда больных пожилых змей. Пришлось забрать их на Буян. Они облюбовали сторожку Древнира и клубятся там. Меди говорила, что больше всего им нравятся оливки, поэтому она пару часов вытрясала эти самые оливки из скатертей, а потом выкупила запас из одного магвазина на Лысой горе. — Я не понимаю одного... Если вспомнить, например, пророчество Древнира о Золотой пиявке — его было не так уж и сложно расшифровать, кроме того, он сам будто предложил выход. Мы всегда знали, что нам делать! Всегда могли предотвратить гибель мира, пусть и цена была соответствующей. А здесь... Что говорит это пророчество? — Здесь есть надежда: вёльва сообщает и о том, что мир воскреснет из небытия. Но как и при каких обстоятельствах — нам неизвестно. — Значит, надеяться на лучшее? — Таня подняла брови и с сомнением поглядела на собеседника. В этот момент она не понимала, что хочет сказать ей академик. По привычке Танька скосила глаза на усы Сарданапала, обычно выдававшие его настроение, но те, странное дело, почти не вырывались из скреплявшего их черного зажима. — Не совсем. Тебе нужно лететь к Медузии. Мы много раз обсуждали план наших действий, после чего сошлись на том, что — особенно в сложившихся обстоятельствах — выгоднее разделиться. Когда… Если всё станет неминуемо, Буян примет тех, кому понадобится помощь. Кто-то должен остаться и позаботиться о пострадавших. В этот раз, к сожалению, остаться нужно мне. — Почему? — с тревогой спросила Таня. — Если вы собираете все силы здесь… Всё настолько скверно? — Пожалуй. Может быть, нам стоило отправиться в Исландию всем. Может быть, обеспечить безопасность тех, кто попросит о помощи — а это уже началось — важнее. Мы не знаем, Таня. — он пристально глянул Таньке в глаза, и той стало ещё холоднее. — Что до Медузии, она должна была связаться со скандинавским магтеоном, а также ознакомиться с оставшимися от Александрийской библиотеки манускриптами и соотнести изученное с содержанием «Прорицаний». Я знаю, что она вернулась из Дании, однако несколько дней назад перестала отвечать по зудильнику. Купидончик, которого я посылал к ней, сегодня вернулся обратно вместе с моим письмом. И всё равно доел остатки печенья! — Как мне найти её? — Она остановилась в Санкт-Петербурге. Я напишу её адрес и на всякий случай дам контрзаклинания к её охранным. — после недолгой паузы Сарданапал продолжил. — Я... Беспокоюсь за неё. Мне следовало — и хотелось бы, поверь! — лететь самому, но я не могу оставить школу. Просто не могу — на днях сюда прилетят наши любезные друзья из Магщества во главе с Бессмертником. Их, представь себе, настолько беспокоит Трансильвания, что они решили нанести мне личный визит и узнать, не одолжу ли я им перстень или еще что-нибудь, чтобы разобраться с проблемой, которую они не в состоянии даже озвучить в письме. Однажды это кончится тем, что лед сговорчивости мне просто подбросят в чай. Возможно, вдвоем вы окажетесь способны понять, что нам требуется совершить. — Вы недоговариваете. Но я в любом случае полечу, — пожала плечами Танька. — Не недоговариваю, не совсем так... Во всяком случае, сейчас я не могу сказать тебе всего. Ещё рано. Раньше Гроттер начала бы спорить с ним, но сейчас она остро почувствовала, как это неуместно. В последний раз вдохнув запах ладана и хризантем, Таня поднялась и забрала листок с адресом. — У вас есть еще один экземпляр книги? Я хотела перечитать пророчество. — Возьми эту. И — удачи. Обязательно свяжись со мной, когда найдешь Меди, — кивнул ей Сарданапал. Уже спускаясь по лестнице, Гроттер вдруг вспомнила, что за песня звучала в кабинете академика. — Со мною вот что происходит: ко мне мой старый друг не ходит, а ходят в праздной суете разнообразные не те, — прошептала Таня. — Так вот что ещё случилось... Всю ночь Гроттер снилась бесконечная ругань с Валялкиным. Они в сотый раз обсуждали одно и то же: из-за чего их отношения начали стремительно ухудшаться, и никак не могли сойтись во мнениях — Таня считала, что упорное желание Ваньки уехать на Иртыш и никак иначе было обычной подростковой манипуляцией, от которой он не смог отказаться и во взрослом возрасте, Валялкин же во сне был убежден, что Таня не умела разделять чужие интересы и находить компромиссы. Периодически они пытались помириться и не могли — Ваня прижимал к себе Таню, улыбался так искренне, что хотелось забыть всё и снова поверить в то, что у их брака есть шанс. Действительно хотелось — она не стала бы лгать себе и во сне, вот только поверить никак не удавалось. Так они и выясняли отношения снова и снова, не замечая, что изба уже трещит по швам, а Тангро обеспокоенно носится вокруг них, призывая отвлечься. Когда же Гроттер наконец подняла голову, то увидела, как огромный пес на небе разрывает на части луну. Таня вскочила с кровати с криком. Повинуясь собственному страху, она настежь распахнула окно и выглянула наружу. Луна была на месте — желтая, целая, круглая как блин. Гроттер смотрела на неё еще несколько долгих минут, а затем вернулась в кровать и, плотнее укутавшись, крепко уснула. Уже под утро Тане приснился ещё один сон, страннее предыдущего. В нем она лежала на темно-зеленой густой траве и смотрела в небо. Солнце светило так ярко, что Таня жмурилась от удовольствия. Она повернула голову и вдруг увидела рядом с собой безмятежно спящую Медузию. Та улыбалась чему-то во сне, и Танька, вдруг ощутившая осторожную радость и нежность одновременно, улыбнулась в ответ и погладила Меди по волосам. От прикосновения Медузия открыла глаза, сонно отмахнулась от Тани и заснула вновь. Уже после пробуждения Гроттер долго думала, её ли это был сон — и, если да, почему ей это приснилось? *** Лететь Таня решила с утра, не откладывая новое путешествие в долгий ящик. Всё ещё взвинченная после непростой ночи, она закинула в рюкзак самые необходимые вещи, подхватила контрабас и отправилась на поле к Ягуну. Было холодно и сыро; Таня в очередной раз задумалась, откуда она всегда брала силы, чтобы подниматься на тренировку в любую погоду. В последние пару лет осень давалась ей тяжелее обычного — начинала болеть голова, а старый перелом руки, полученный ещё из-за фигурки, давал о себе знать. Рука вечно ныла так, точно ещё не срослась. Ванька шутил, что это всё старость... Сегодня утром, впрочем, Гроттер казалось, что её отношения с Ванькой — это ещё один перелом, вот только в душу нельзя было запустить костеросток — приходилось ждать, вынашивать боль, успокаивать её и отвлекаться, отвлекаться... Они расстались довольно-таки давно: затянулся разве что бракоразводный процесс, и то в первую очередь из-за бесконечных очередей и сбора справок в ЗАГСе. И всё-таки именно сейчас боль ощущалась особенно остро. Ягун тем временем уже поднялся в небо на очередном гоночном пылесосе и теперь внимательно рассматривал собиравшуюся команду. Десять ребят меланхолично разминались на поле, делая нехитрые гимнастические упражнения, очевидно совмещая тренировку с зарядкой. — Так у вас драконбол или физкультура для восьмиклассников? — насмешливо спросила Гроттер, едва подлетев к нему. — В восемь утра это кофеус эспрессо для лопухоидов и ими прикидывающихся! — в тон ей ответил Ягун. — Ты куда с рюкзаком? — Сарданапал поручил слетать к Медузии. — Все-таки ученичество? — Ягун мгновенно стал серьезным. — Кофе хоть с тетрадками захватила, или как всегда налегке? — Не в ученичестве дело... — Танька на секунду замялась, думая, стоит ли сообщать Ягуну о том, что мир в очередной раз планировал надеть белые тапочки под звуки похоронного марша, но тут сам Баб-Ягун, проницательно взглянув на подругу, протянул: — Так, ну этого следовало ожидать. Ох, мамочка моя бабуся, а я ещё на охранных заклинаниях заподозрил! Сарданапал рунами даже из-за Чумихи не рисовал! — Подзеркаливал? — без улыбки спросила Таня. — И без этого всё ясно. Ну-ка подожди, сначала — давай к Ягге. Что-то мне подсказывает, что пришло время для серьезных средств... И ведь как назло лететь с тобой не могу! — У тебя Катька. — Гроттер покачала головой. — Здесь ты нужнее. Я что-нибудь придумаю. «Если, конечно, что-нибудь придумаю...» Таня не услышала, что Ягун пробормотал ей в ответ. Вместо этого она поднялась ещё выше и описала круг над драконбольным полем — медленно, точно стремясь запомнить и хмурое утреннее небо, и скамейки, стоящие на песке, и ангары драконов... Сентябрь оказался непривычно холодным и неуютным. Не такую осень Таня помнила на Буяне. — Значит, не полетаем пока, Гоярын. Подожди меня, я решу кое-что сложное и вернусь. Ведь вернусь же? Словно в ответ ей, из ангара Гоярына раздался глухой тоскливый рык. На душе у Таньки и так было тревожно, но, услышав дракона, она забеспокоилась ещё больше. С земли Ягун замахал ей руками, призывая спускаться, и Таня, усилием воли отгоняя дурные мысли, рванула вниз. — Я сказал Соловью, что провожу тебя и вернусь, — торопливо говорил Ягун, пока они шагали по направлению к замку, — не то чтобы он расстроился... Ему и так кажется, что я как-то неправильно команду третирую. — Может, тренируешь? — с интересом уточнила Гроттер. — И это тоже! Но больше все-таки третирую. Сама понимаешь, репутацию на одном комментаторстве не сделаешь. Это дело техники. — Всё в нашем мире это дело техники... Просто кто-то отрабатывает полетные навыки или, например, заклинания, а я оттачиваю умение спасать мир. Таня фыркнула и прибавила шагу. У неё совсем разболелась голова, а дышать стало трудно — точно на грудь ей поставили многокилограммовую гирю. Снова вспомнились давние слова Медузии о том, что она очень давно боится, настолько, что уже устала от этого чувства. Теперь Танька понимала, что Медузия, сама того не зная, говорила тогда не только о себе. Год за годом Гроттер боролась то против Чумы, то против мерзких тварей вроде карлика Лигула или того же сфинкса. Враг был осязаем, реален и находим — всего-то и стоило назвать истинным именем Троила, вернуть посох или запихнуть Стихиария обратно в свое измерение. Перед лицом пророчества о неизбежном конце света Таня чувствовала себя маленькой и бессильной. — Думай не о себе... — уже у самого магпункта вдруг сказал ей Ягун. — Нам страшно, когда мы концентрируемся на себе: мы, мы, мы. Что мы чувствуем, чего ожидаем, чего боимся. Психологи, особенно лопухоидные, может, и говорят, что это полезно, но что-то я ни разу не видел, как они спасают мир, уткнувшись носом себе в душу. Ключ в том, чтобы в самые паршивые моменты думать не о себе. — А ты философ... — удивленно сказала Таня. — Сарданапал ещё в школе мне об этом говорил. — Это не я. Мне Катька на днях сказала. Ей помогает не бояться. Знаешь... Все чувствуют что-то неладное! — зло, непривычно мрачно произнес Ягун. Его и без того оттопыренные уши раскраснелись и чуть подрагивали, точно пытаясь поднять начинающего тренера сборной Тибидохса в воздух без пылесоса. — Перед твоим приездом ей кошмары снились, мол, волк луну грызет. Гроттер резко остановилась и развернулась к Ягуну. — Что?! — Огромный такой, на оборотня похож. Рвет луну на части и не давится. — Мне тоже это снилось, — ошарашенно пробормотала Таня. В магпункте было тихо. Терпко пахло горькими аптечными травами и почему-то лесной малиной. Ягге стояла напротив шкафчиков, доверху заполненных пузырьками и микстурками, и придирчиво созерцала ассортимент. На звук шагов она даже не обернулась, только махнула рукой, указывая на стулья. — Проходите, не стойте. Танька, сними рюкзак, неровен час, разобьешь что-нибудь! Таня улыбнулась и послушно стащила с плеч рюкзак, прислонила к стене футляр с контрабасом. — Здравствуйте! — И ты не болей, — наконец повернулась к ней старушка, — совсем тебя не кормили? Исхудала — как на первом курсе! — Некогда было... — виновато пожала плечами Танька. — Я сейчас в Питер лечу к Медузии. Ягге пристально посмотрела на неё и одернула рукава длинного цветастого платья. — С корабля на бал, значит? А готова? — Вы о вёльве? — Да если бы только о ней! Поднялся ветер. По одному из окон магпункта вдруг зигзагом прошла трещина. Таня настороженно вгляделась в стекло — трещина напоминала огромную руну «соулу». — Видишь? — качнула головой Ягге. — В третий раз буду заделывать. По всему Тибидохсу трещины пошли. Всё как при Чумихе, будь она неладна. — Думаете, она как-то связана с происходящим? — Не доросла она до того, чтобы вмешиваться в речи вёльвы да Одноглазого. Никто не дорос, ни ты, ни Медузия. Тоже мне, нашел кого отправить — двух калек, что места себе на земле не находят... Маленькая, сухонькая Ягге в эту минуту показалась Тане непривычно громкой. В который раз Гроттер напомнила себе, что её преподаватели, какими смешными и родными бы ни казались ей, были весомой силой перед лицом мрака. Многие годы они сдерживали хаос, желающий вырваться из-за Жутких Ворот, находили ответы там, где никто иной не мог разобраться. Конечно, Ягге знала, куда её отправил Сарданапал, и едва ли от него лично. Но неужели всему и правда придет конец? Еще вчера Таня не знала о прорицании вёльвы, но интуиция, верный друг белого мага, давно била в набат. Не потому ли Таня так рвалась в школу? И не потому ли окончательно порвала с Ванькой, стремясь навстречу очередной — не последней ли — миссии? — Не бойся, — Ягге подошла к Тане вплотную и погладила её по щеке. — Ты не одна в этой тьме. Мы тебе, может, в этот раз и не помощники, но Медузия — не самый худший соратник перед лицом смерти, уж поверь мне. — Сарданапал не рассказал мне всего, — протянула Таня, — и вы говорите так, будто знаете что-то ещё... Почему именно мы с ней? — Ну-ка выйди, проведай Катю! — Ягге повернулась к внуку и строго погрозила ему. — Не вздумай подзеркаливать! Думаешь, не узнаю? — Не больно-то и хотелось, — неубедительно фыркнул Ягун. Оставшись вдвоем, Таня и Ягге ещё немного помолчали. Старая богиня, кажется, собиралась с мыслями, и Таня не хотела ей мешать. Она давно поняла, что слова, особенно сказанные не вовремя, только мешают делу. — Много пророчеств говорит о последних временах. Никогда не замечала? Всем хочется похоронить наш шарик — то черепаху пощекотать, то ещё что... Гроттер молча кивнула. — Вот только на самом деле истинная пророчица одна, мертва она или нет — неважно. Один давным-давно пробудил её от смерти, чтобы та рассказала ему, что ждет впереди и богов, и людей. Её предвидение — это воля, а воля отражается в каждом из наших поступков, во всех начинаниях и сферах. Так с её словами: всё, что сбылось, несет в себе отпечаток слов вёльвы. Именно поэтому мы в какой-то степени были готовы к тому, что конец света произойдет. — Есть ещё один текст? — уточнила Таня. — Его забрала с собой Медузия, когда улетала. Она и прочтет, когда ему придет время сбыться. Может, и не придёт, да только мало мне в это верится... — Подождите! — Таня замотала головой. — Я правильно понимаю, что почти все кроме меня знают ещё одно пророчество и не сообщают его мне?! Ягге усмехнулась. — Радуйся. Оно сбудется в ту же секунду, как ты его услышишь. Потому и тянем, вдруг да обойдется. Да и не все знают — Медузия с Сарданапалом и я. Раньше как было — везде ваша вездесущая троица, куда ни глянь, всюду ты да Ванька, и Ягунчик мой. Только вы выросли… И беды наши с тех пор тоже подросли. Таня вдруг испытала стойкое желание задать Ягге вопрос, о котором она жалела уже сейчас. «Сдержаться! Зачем мне это знать? Разве эта ночная глупость как-то связана с происходящим?» — успела подумать Таня, когда Ягге вдруг ухмыльнулась и покачала головой. — И вправду незачем. Только никто из смертных не умеет воровать сны. Всё, что тебе снилось, твоё. Да не тушуйся, у тебя на лбу написано! Не мне тебе отвечать и ещё не время. На вот лучше, возьми. Ягге протянула Тане три небольших скляночки. Одна из них была доверху заполнена чем-то алым; жидкость переливалась и на свету казалась похожей на эфирное шампанское, которое иногда подавали после матчей в Магфорде. Во втором пузырьке размером с грецкий орех была земля, или Таньке показалось, что это она. В третьей склянке бурлило нечто, отдаленно похожее на кипящий бензин. Пахло от этой жидкости так, что Таня скривилась. — Первым напои отчаявшегося, раненого и потерявшего свои силы. Второе используй тогда, когда не останется ничего родного, что могло бы тебя спасти. Третье переломит ход битвы, но только на пять минут. Запомнила? Таня кивнула и аккуратно убрала склянки в рюкзак, обернув их каким-то попавшимся под руку полотенцем со стола. Ягге внимательно следила за её действиями, но не сказала ни слова. — Добрых дорог, девочка. Не поминай лихом... — прошептала Ягге, когда Таня уже уходила.
