Странники последнего пути

Небо было бледно-белым, будто и не пасмурным, но определенно не самым благоприятным для полетов. Казалось, вместо туч натянули плотную простыню, хрустящую от крахмала. Танька продиралась сквозь туман как сквозь кисель, следуя за единственным способом не потеряться в небе, нитью Ариадны. Мало ей было полетных условий — Таня понимала, что абсолютно не ориентируется в Питере и заранее предвкушала несколько дополнительных веселых часов полета уже над городом. До Тибидохса Таня неплохо могла ориентироваться в Москве, но теперь — особенно с учетом того, что столица была всё ещё отдана на откуп Буслаеву — разве что едва помнила Остоженку и выход с Кропоткинской. Там она однажды полтора часа ждала Дурневых у кафе; им приспичило угостить любимую Пипочку морковным тортом известного кондитера Полуплюшкина, Таньку же отправили подождать у входа. Довольно быстро осознав, что прием пищи четы Дурневых затянется, Таня успела облазить ближайшие улицы, весь парк и чуть было не ушла к Арбату, когда её за шиворот поймал милиционер. Дядя Герман как раз расплачивался за обед, когда её вернули к ним... Теперь же Таня могла разве что легко описать, как выглядят Буян, Магфорд и Иртыш или предложить поговорить о стадионах, на которых она играла в драконбол — вот уж что Гроттер помнила в мельчайших подробностях. Знания о Санкт-Петербурге вовсе ограничивались домом Гробыни и парой клубов, куда Склепова летом водила Гроттершу «на выгул». Остальное, кажется, вовсе прошло мимо. — Где эта улица, где этот дом... — мрачно напевала Таня, в очередной раз взмахивая смычком, чтобы снизиться и разглядеть хоть что-нибудь. — Лучше бы телепортировалась! Вывернуться наизнанку и то перспективнее! Но конечно, Таньки грязи не боятся, туман же вообще пустяк... По мере приближения к Ленинградской области становилось всё холоднее, точно в этот раз над северной столицей не просто прошел циклон, а остановился на привал дней так на цать. Хотелось позвонить по зудильнику Гробыне и попросить телепортировать ей зонтик, но, зная Склепову, можно было ожидать, что к зонтику будет прилагаться взбешенный савант, в пути недосчитавшийся пары косточек или, например, фирменной шляпки. Таня не понимала, чего ей ожидать от визита к Горгоновой и, чувствуя себя непривычно маленькой, точно вернувшейся в школьные годы, по привычке обдумывала, что можно сказать ей кроме банальной цели прилета. «Интересно, что она успела выяснить... Если ситуация действительно так фатальна — а мне всё больше кажется, что да, она должна быть загружена работой. Но почему она не ответила на письмо Сарданапала? Мое письмо она скорее всего проигнорировала именно из-за последних новостей, но вряд ли Медузия решила прекратить общение с академиком вот так, тем более перед лицом апокалипсиса. Что-то произошло...» — раз за разом думала Танька, всё больше убеждаясь, что в этот раз ей на голову свалилось то ещё приключение. И приключение ли? Раньше ей действительно было весело решать проблемы Тибидохса, геройствовать без оглядки, не думая, чем это может для неё обернуться. В двадцать пять лет Таня видела мир иначе: стала осторожнее, внимательнее, взрослее, в конце концов. Однако она оставалась собой — той самой «грозной русской Гротти», готовой на всё, раздираемой от азарта и любопытства, что же ещё ждет впереди. Она слишком долго бездействовала, прячась от реальности на Иртыше вместе с Валялкиным, и вот теперь Вселенная в очередной раз брала свое. Приободрившись, Таня в шутку попробовала ухватить туман рукой; порой они с Ягуном, добираясь до Лысой горы, играли в «туманный драконбол», пытаясь оторвать кусок облака и запулить его заговоренным пасом. Но, как и всегда, Танина рука схватила пустоту. Поежившись, Гроттер решила больше не отвлекаться от дороги. Уже в черте города нить Ариадны резко забрала вправо, и Таня, стараясь не потерять управление, на лету стащила с себя рюкзак и вытащила из него карту, в которую превратилась записка академика. — Спускайся к реке Оккервиль и лети до набережной, затем заворачивай к проспекту Большевиков, — гласила надпись. — В следующий раз аккуратнее с поворотами! Кажется, новоявленная карта не очень радовалась тому, что, изучая инструкции, Танька едва не протаранила головой осину. — Миленькая речка... Кажется, я читала какую-то книжку с этим названием... — пробурчала Таня. — Или это был сериал? Она произнесла заклинание невидимости и снизилась. Район, в котором она оказалась, был больше похож на внебрачное дитя промзоны и перелесья. Тут и там стояли гаражи, а от пустырей было не так и далеко до тусклой небольшой речушки. Деревья стремительно желтели и от непогоды теряли листья раньше срока. Чем-то этот район напоминал Тане однажды увиденный Зеленоград, откуда пришлось после внеплановых каникул, случившихся из-за разрушения Тибидохса, забирать Склепову. Здесь было, в общем-то, комфортно жить, но передвигаться вечером следовало аккуратно и с перцовым баллончиком наперевес. Стараясь не задумываться, что привело сюда Горгонову и почему академик не предложил ей квартиру поближе к центру, Таня послушно летела следом за нитью Ариадны, борясь с желанием для гарантии намотать нитку на кулак. Мерцающая нитка, вызванная магией контрабаса, впрочем, не подвела и потухла уже недалеко от обычной бело-розовой девятиэтажки. Таня, ещё раз оглядевшись, приземлилась на землю. От влажности её волосы вились сильнее прежнего. Взлохматив кудри, Таня с надеждой подумала, что в душ её точно пустят и она наконец согреется. Все-таки климат Буяна нравился малютке Гроттер гораздо больше, чем вечные дождь и ветер, преследующие Питер едва ли не с основания города. На площадке седьмого этажа было пусто. Пусто — и, по сравнению с другими этажами, удивительно чисто. Лифт в доме не работал, и Таня, удрученно посмотрев на объявление, к которому уже пририсовали пару матерных и грустный смайлик, двинулась наверх. Подниматься с рюкзаком и контрабасом наперевес было не то чтобы приятно, и Гроттер принялась мурлыкать навязчивую песенку про змеек. На десятом повторе «Я змея, я змея, я зеленая змея» где-то неподалеку гневно залаяла собака, после чего Таня прекратила испытывать собачье терпение и дальше поднималась молча. Теперь, уже стоя перед дверью, она была убеждена — Медузия явно наложила очищающие заклинания по периметру площадки. Идеально чистая, кажется, даже недавно покрашенная лестница выглядела достойной приема гостей любой важности. Даже королева Великобритании не побрезговала бы подняться... Хотя, если Танька что-то понимала в королевах, они — настоящие, по крайней мере — были не из брезгливых. Решив не взламывать охранные заклинания сразу, Таня позвонила в дверь — один раз, потом еще раз и ещё. Медузия не откликалась. Никто из соседей на созданный Танькой шум не откликнулся тоже, и Гроттер, фыркнув, поочередно произнесла три заклинания, снабдив последнее вязанкой из рун. Убедившись, что тонкая красная полоса над дверью — охранная вязь — погасла, Таня открыла дверь и огляделась. Ей было одновременно очень смешно и очень стыдно — так не было даже в конце пятого курса, когда преподаватели пропали из-за розового тумана, а Гробыня с Гуней и остальными однокурсниками «позаимствовали» личные вещи педагогов. Конечно, они вернули их к тому моменту, как Танька выбросила Черные шторы в колодец, но Медузия с Зуби всё равно обо всём догадались. Всю следующую неделю Склепова тряслась при виде платьев так, что ложку в столовой ей помогал держать заикающийся Гуня. И вот теперь Таня подобно лопухоидному взломщику забралась к Горгоновой и настороженно осматривалась, ожидая запоздалое проклятье. В квартире было тихо. На стойке с обувью одиноко стояли бежевые — явно дорогие и качественные — туфли и высокие черные ботинки. Стараясь не создавать лишнего шума и не представлять Медузию, разгуливающую по городу в готических кожаных ботинках, Таня тихонько стащила свои кроссовки и поставила их рядышком на стойку. Ей не хотелось пачкать идеально чистый паркет грязными кроссовками, купленными ещё со стипендии в магспирантуре. — Медузия Зевсовна? — нерешительно произнесла Таня. — Это Таня Гроттер. Никто не отзывался. Сердце у Таньки вдруг забилось быстро-быстро, так, что стало солоно во рту. Промелькнула страшная в своей реалистичности мысль — что, если её?.. Таня зажмурилась. Нет, не может быть. Не может. На цыпочках Таня зашла в гостиную, затем на кухню, потом — ещё помедлив, постучавшись и назвав себя — покараулила у двери в спальню, чуть погодя проскользнув туда с помощью туманус прошмыгнуса. Никого не было. Квартира Горгоновой пустовала. — И что мне теперь делать? — с раздражением фыркнула Таня. Она чувствовала себя так, как чувствует человек, преодолевший сотню препятствий, принесший множество жертв и всё равно оказавшийся ни с чем в конце. — Эй, твоя принцесса в другом замке. Передавайте письма с дятлами в любом направлении... Таня вернулась в гостиную и ещё раз огляделась. Квартира не выглядела обжитой: практически идеальный порядок, царивший везде, был неестественным и в чем-то даже пугающим. Разве что в гостиной на столе из темного дерева было разложено по стопкам множество книг. «Старшая Эдда» в лопухоидной версии соседствовала с несколькими внушительными руническими словарями, «Общий справочник по нежитеведению», очевидно привезенный из Тибидохса, подпирал «Семьдесят проклятий человечества» И. Е. Рихонова и «О пророчествах и прорицаниях» Кассандры Приамовны Т. Последнюю книгу Таня узнала — Сарданапал давал её к прочтению в магспирантуре, но Гроттер тогда не продвинулась дальше пятидесяти крайне унылых страниц. Отдельно возвышалась грозная стопка безымянных черных томов, обмотанных серебряной цепью. На всякий случай припоминая заклинание против оборотней, Таня отошла от стола и прищурилась. — Очевидный факт, — по привычке начала рассуждать вслух Таня, не придавая значения отсутствию собеседников, — Медузия вернулась из Дании, как сообщил мне Сарданапал. Второй очевидный факт — в квартире её нет уже пару дней, в конце концов, я вижу некоторое подобие пыли на её столе, и очень сомневаюсь, что это свойственно Медузии. Она куда-то отправилась — куда-то, куда не смог добраться купидончик. Либо она мертва, во что я отказываюсь верить, либо что-то произошло. Что-то, что задержало её на несколько дней... Купидончики не летают в Трансильванию и, насколько я помню, в близко граничащие с Тартаром места, но отправляться наобум — верх сумасшествия. Даже я не такая чокнутая, — констатировала Гроттер. — Hominis est errare, insipientis perseverare* (Человеку свойственно ошибаться, глупцу — упорствовать), — проворчал Феофил Гроттер. — Ну спасибо, дедушка, на добром слове! Если такой умный, может, подскажешь, где искать Медузию? — Я спросил у ясеня, где моя любимая... — немедленно заскрипело кольцо. Таня опешила и не нашлась с ответом. Второе за день сомнительное упоминание доцента Горгоновой почему-то заставило Таньку нервничать. Впрочем, возможно, это было тесно связано с тем фактом, что Гроттер стояла в её квартире и глубокомысленно разглядывала бежевые занавески. — Телепортируй по личной вещи, сохранившей отпечаток её магии, — наконец недовольно проворчал дед. Кольцо накалилось и вдруг остыло, видимо, исчерпав отведенную на день энергию. Танька с сомнением поморщилась, обдумывая ту ещё идейку. Телепортация с помощью вещи человека, к которому срочно требовалось попасть, была ещё более рискованной идеей, чем полет в Трансильванию в футболке «4 литра крови бесплатно всем желающим». Бесконтрольный и крайне опасный полет не только мог привести мага прямиком к смертельно опасной ситуации, но и отнимал очень много сил. Если Горгонова в данный момент отбивалась от полчищ вампиров в Трансильвании, то Таня, плюхнувшись к ней на подмогу с неба, следующие пару минут не смогла бы наколдовать ничего сильнее искрис фронтиса уровня третьекурсника, а в соседстве с вампирами эти несколько минут имели все шансы стать последними. Отчаявшись, Танька попробовала набрать по зудильнику Ягуна, но экран показывал только содержимое набитого рюкзака некогда играющего комментатора, а теперь второго тренера Тибидохса. С минуту поразглядывав опасно кренившуюся банку с майонезом, Таня отключилась. «Ну и подумаешь, сама разберусь...» — недовольно подумала она. В конце концов, Таня Гроттер — как и всегда — не теряла ничего кроме своей жизни. А для того, чтобы эта жизнь продлилась чуть дольше, чем установлено прорицанием вёльвы, ей всё равно нужна была Медузия. — Вещь Горгоновой... — пробормотала Таня. — Интересно, что я могу позаимствовать для телепортации, чтобы меня не прокляли за нарушение личных границ? Да ещё и с отпечатком магии? Ну-с, советчики? С недавних пор Танька завела привычку спрашивать их в неразрешимых ситуациях — если уж они считали, что им под силу за пару минут разобраться в неудавшемся браке, значит, могли разобраться и с тем, как оморочить оборотня или выиграть у сборной Вечности. Зализиной, от новости о разводе Валялкина едва не словившей инфаркт, Таня однажды даже позвонила ради подобной консультации с Лысой горы. Почему-то на вопрос о том, чем можно проклясть оживленного некромантом и опоенного слезами тарантула хмыря так, чтобы ровно на три минуты вернуть ему хмыриные привычки, Лиза не ответила. Шаг за шагом Таня обходила квартиру — прикасалась к мебели, поглаживала ковер, осматривала книги. Где-то здесь должен быть отпечаток магии — столь же уникальный, как свет эйдоса. Прикоснувшись к чужой магии, можно было... На самом деле, можно было много чего — и переместиться к обладателю, и выпить из него энергию глоток за глотком, и узнать его тайны. Просто требовались соответствующие силы и мастерство. У Таньки ничего из этого не было; усилием воли цепляясь за остаточную магию, она могла сказать только то, что Горгонова была уставшей и раздраженной, когда последний раз задергивала шторы. «Сразу видно человека, который пять лет назад не удосужился закончить магспирантуру...» — воображаемая Горгонова сейчас меланхолично разглядывала её, и даже от собственной фантазии Тане становилось почему-то не по себе. Хотя и это не было подходящим словом — скорее уж Таня слишком близко столкнулась со своей прежней ролевой моделью и теперь пожинала плоды этого сближения. — Кухня, Гроттер... — скомандовала себе Танька. — Не найду отпечаток магии, хоть чай поставлю. Буду исходить из принципа гедонизма. На кухне Таня с удивлением обнаружила недопитую кружку чая и карту метро. В остальном на кухне царила та же удручающая привыкшего к хроническому бардаку чистота. На нежно-бежевой, действительно симпатичной плитке Гроттер обнаружила несколько защитных рун, а затем, оглядевшись чуть внимательнее, несколько рун, экранирующих пространство и — зачем-то — руну верности. Уже подумывавшая позаимствовать одну из плиток Таня вдруг почувствовала толчок в спину. Она обернулась, готовая запустить в нападавшего несколькими боевыми заклинаниями разом, но на кухне никого не было. Только карта метро Санкт-Петербурга мирно лежала на столе. Это совершенно точно не было артефактом — подумаешь, мало ли таких бумажных карт даже в те времена, когда большинство не только лопухоидов, но и магов (последние — втихую) пользуются интернетом. Однако некоторые станции мигали. Таня пригляделась: Адмиралтейская и Обводный канал мигали зеленым, изредка окутываясь дымкой. Ладожская, а также следующие за ней Проспект Большевиков и Дыбенко вопреки логике были выкрашены в синий. Недалеко от Дыбенко значился аккуратный, чуть покосившийся могильный крестик. Гроттер недоуменно разглядывала его до тех пор, пока не осознала, что таким нехитрым способом Медузия обозначила свой дом. Кажется, округ Оккервиль ей не понравился. И все-таки самой интересной станцией была Маяковская! Ало-синее крохотное торнадо, периодически приходящее в движение, завораживало настолько, что Таня прикоснулась к нему пальцем. Карта вдруг завибрировала, точно отзываясь. — Интересно, что это значит... — улыбнулась Таня. За это она и любила магию — любила и не представляла, как от нее можно отказаться. Маленькие чудеса, порой удивляющие её, волшебные существа, населяющие планету, в конце концов, крохотное торнадо в рамках обычной карты из ближайшей типографии, что-то символизирующее и значащее! Магия питала и порой будто подбадривала Таньку, не давая ей забыть о свете. Схватив карту, Таня вышла из кухни и наскоро собрала вещи — снова надела куртку и кроссовки, подхватила рюкзак, с печалью поглядела на контрабас. Ей очень хотелось взять с собой любимый инструмент, но интуиция, лучший друг белого мага, подсказывала, что в случае чего бегать с контрабасом наперевес будет не самым приятным, хотя и полезным с точки зрения спорта досугом. Собравшись с силами, Таня сосредоточилась на магии Горгоновой и выпустила несколько зеленых искр. Уже исчезая, она успела подумать о том, что в квартире — пустующей, необжитой — всё равно пахло хризантемами. В следующий момент магия выбросила её прямо на кучу дров. Одно из поленьев метко ударило Гроттер в солнечное сплетение, и та сжалась от резкой боли. К неприятным ощущениям из-за падения прибавилась мучительная тошнота после телепортации. Кружилась голова, ныли зубы... Пару минут Таня лежала ничком, не шевелясь; боль уходила понемногу, медленно затухая. Наконец Таня подняла голову и с усилием встала с бревен. Кажется, это все-таки была Трансильвания... Слишком характерные леса — на магической географии они долго тренировались отличать местность практически без помощи магии, ориентируясь лишь на ощущения, запахи и интуицию, и вот теперь это пригодилось. «Кажется, меня выбросило на самой границе, — подумала Таня, — дальше ограничения на телепортацию... Пешком пойду, она всё равно недалеко». Трансильвания была той же — и в то же время совсем иной. Деревья безжалостно рубили, не слишком-то заморачиваясь утилизацией древесины. Кое-где на уцелевших стволах были зарубки, оставшиеся точно от мечей. Пахло гарью и кровью, но это как раз не удивляло — население Трансильвании обожало кровушку так, как в Эдеме ценят нектар. Приходилось прислушиваться к каждому шороху: Гроттер мысленно похвалила себя за то, что оставила в квартире Горгоновой контрабас. Однажды она уже тащила его по лесу, параллельно пытаясь не попасться на глаза убийце... Ург тогда долго иронизировал над её способностями к скрытности. Слева послышался шорох. Едва-едва, точно что-то невесомое, не тяжелее белки, коснулось земли. Но Таня всё же мгновенно обернулась, готовая обороняться — и замерла. Медузия, растрепанная и уставшая, внимательно глядела на неё. Левая скула Медузии была рассечена; кровь уже свернулась, но рана была очевидно слишком глубокой, чтобы не оставить шрам. Горгонова сжимала эфес рапиры — на непрофессиональный взгляд Гроттер, судорожно, точно из последних сил. — Таня, вы успели забрать книгу у академика? — хрипло спросила Медузия. Едва дождавшись Таниного кивка, она осела на землю. Вдалеке раздался приглушенный раскат грома, затем еще и еще. Таня подняла голову и вдруг поняла, что молний на небе нет. Гром существовал сам по себе, нарастая и ошеломляя точно торжествующим, смахивающим на звон колоколов, гулом. *** Лес трещал. Таня раньше не понимала, каким оглушающим и раздражающим может быть шум при рубке деревьев. В конце концов, где ей было притерпеться к этому — на Буяне после неосторожности Поклёпа рубить деревья строго запрещалось, на Иртыше же подобное практически не приходило в голову ни Валялкину, ни Тане. Лешаки доставали им поваленные в бурю (а может, и не только, Таня не слишком интересовалась этим) деревья и так, после чего оставалось только настругать их в поленья. И даже в Москве люди хотя бы притворялись, что дорожат оставленным им среди городских джунглей уголком природы. — Почему они рубят лес? Как вампиры вообще позволили это? — спросила Таня. Она то и дело оглядывалась, пытаясь сориентироваться. Судя по направлению шума, возвращаться назад тем же путем было чересчур опасно, но и уходить вглубь леса Гроттер не хотелось. Было слишком темно — так бывает в самом конце ноября, ещё, пожалуй, случается в морозные декабрьские ночи, но в сентябре такая тьма не настает, не решается приблизиться. Слишком рано. Впрочем, разве Трансильвания следовала хоть каким-либо законам? — Заглоту нужно место. Малюту же в кои-то веки никто не спрашивал, — фыркнула Медузия. Она прикрыла глаза и со стороны казалась совершенно расслабленной, только пальцы беззвучно постукивали по рукаву джинсовой тёмно-синей куртки. — Уверена, он сейчас в Тибидохсе просит если не политического убежища, то артефакт понадежнее. — Почему не в Магществе? Медузия иронично подняла брови и только ухмыльнулась. С Магществом всё было понятно с самого начала: в череде бесконечных сделок, подкупов и подозрительных разговоров господа с продрыглыми магциями способны были продать, выкупить и перепродать ещё раз что угодно. То, что Магщество (по крайней мере, официально) не занималось покупкой и продажей эйдосов, было связано вовсе не с продуктивной работой Канцелярии мрака, а с тем, что элементарным магам не полагались дархи. Впрочем, если Сарданапал говорил, что даже Магщество всерьез обеспокоено происходящим в Трансильвании, дела здесь и впрямь обстояли скверно. Наверное, ещё сквернее, чем сейчас казалось Таньке. Усевшись рядом, Таня внимательно взглянула на свою преподавательницу. Медузия всё ещё была очень бледной. Под глазами залегли синяки, что вместе с раной на скуле создавало удручающее впечатление. В то же время Таня отлично осознавала — не стоит недооценивать доцента Горгонову даже тогда, когда она выглядит уставшей и измученной. Возможно, именно сейчас в особенности не стоит... — Если вы пытаетесь сформулировать вопрос о природе заглота, то я вас огорчу краткостью научной справки, — скептически глянула на Таньку Медузия. — Это междумирие, ничейная земля, аномалия... Граница между нашим и параллельным миром. В заглоте не действуют не только наши силы — все-таки мы, элементарные маги, не самые важные фигуры на этой шахматной доске — и силы стражей ослабевают. Таких границ две: один заглот наш, один принадлежит параллельному миру. — Кто-то пытается проникнуть туда? Как Стихиарий однажды? — Таня нахмурилась. Ей не нравилось ощущать, сколько всего она на самом деле не знает. — Думаю, всё проще. — Медузия странно, почти болезненно улыбнулась. — Раньше — ещё в середине августа — в Трансильвании не было заглота. Мирные территории, если, конечно, не принимать всерьез вампиров с их пищевыми привычками. Сейчас же мы с вами можем наблюдать, как один условно биологический вид подминает другой. Моей задачей было разобраться, кто стучится с той стороны. — Вы выяснили? Нам нужно выбираться, — встревоженно сказала Танька. Она не знала, как говорить с Медузией. Мир выдал ей самую неожиданную и непредсказуемую из комбинаций: ещё несколько дней назад Танька вновь мысленно примеривала себя к академической системе образования, к правилам, дисциплине и дистанции между преподавателями и учащимися — словом, ко всему, от чего Гроттер давно успела отвыкнуть. И вот теперь Таня сидела под огромной мохнатой елью бок о бок с одной из самых властных и принципиальных преподавательниц Тибидохса — сидела и понимала, что время рангов и статусов давно закончилось. Оказалось, первостепенным было всегда видеть перед собой человека — не только тогда, когда в случайно подслушанном разговоре спадает маска, а даже напротив, когда эта маска держится как влитая. Оказалось, только это в действительности и помогало строить равные отношения. Впрочем, чего стоила эта философия, если Танька силилась и всё равно не могла понять, отчего Медузия улыбается так странно — и даже в этой странности искренне. И откуда у самой Тани вдруг такое чутье на чужую искренность? Без слов Таня вытащила из рюкзака бутылку воды и протянула её Горгоновой. Та благодарно кивнула. Она пила аккуратно и быстро, точно стараясь не показать собственной жажды. — Выяснила. С истинными именами там, где мы в любую минуту можем призвать их раньше срока, рисковать не будем, поэтому расскажу позже. Тем более, это тесно связано с темой вашего прилёта. Ближайшей телепортации мы будем дожидаться ещё около трех часов. — Медузия закатала рукав джинсовой куртки и взглянула на часы. — Три часа и пятнадцать минут. Вы вовремя появились. К сожалению, телепортироваться отсюда куда сложнее, чем попасть. Нужно ждать. — Здесь? Горгонова раздраженно прищурилась. — Конечно. Транспарант о беженцах с Буяна тоже вывесим? Пойдемте. Руна телепортации будет работать всего несколько минут. За прошедшие трое суток я всё ещё не смогла исчезнуть отсюда, а я пока не жалуюсь на недостаток реакции. Боюсь, если мы застрянем здесь ещё на день, нам придется решать вопросы с пропитанием максимально нестандартным способом. Они шли медленно, осторожно, едва касаясь деревьев. Пару раз Танька наступала на ветки, и тогда Горгонова тревожно оборачивалась. Тане казалось, она поворачивается к ней раньше, чем становится слышен хруст. «Как будто всё чутьё Горгоновой обострилось... — подумала Таня. — Она очень странно себя ведёт. Хотя я, вообще-то, тоже странно себя веду». Мысли отступали. Постепенно Гроттер смогла сконцентрироваться на своём дыхании — вдох, выдох, вдох — и, экономя движения, осмотреться. Горгонова выбирала даже не тропки, а намёк на них, каким-то образом различая в темноте, куда свернуть. Чем дальше они уходили, тем быстрее приходилось идти. Порой откуда-то доносились шорохи, а иногда даже крики — Таня не знала, люди это или вампиры, но сердце всё равно сжималось. Даже вампиры испытывают боль. В полумраке Гроттер едва могла рассмотреть тропу. Леса Трансильвании не подчинялись логике лопухоидных учёных — здесь соседствовали хвойные деревья и безобидные кустарники, плющ мог оплетать тополь, а неожиданно разросшаяся рябина — наседать на карликовые берёзы. Лиственный покров устилал дорогу, и иногда, особенно сильно прищурившись, Таня могла разглядеть кленовые листья, разбросанные перед ней. Клëны были особенно дороги Таньке. Иногда — очень редко, в самые тёмные одинокие ночи, она вспоминала вид с балкона Дурневых. Когда-то давно маленькая Таня прижималась к стеклу и долго глядела вниз на ковёр из алых и желто-зеленых кленовых листьев, с грустью представляя, что собирает их и расставляет по квартире. Тётя Нинель подобного бы не оценила — симпатии к чужому чувству прекрасного она уж точно не испытывала. К тому же, все мало-мальски дорогие Гроттерше вещи немедленно уничтожала Пипа. «Может, у меня всё так неудачно сложилось с Ванькой, потому что я боюсь привязываться к людям? — тоскливо подумала Таня. — Хотя какие мне привязанности... Куда ни шагни, всюду пророчества и проклятия. Одно слово, Гроттерша». Чем больше Таня углублялась в эти мысли, тем отчетливее ей казалось — если бы она не рождалась вовсе, мир был бы целее. Дышать стало тяжело; Таня усилием воли сдерживала желание закричать во весь голос «Я здесь!» — чтобы хоть как-то остановить окружающую её пустоту. В глазах потемнело. Она пошла наощупь, пытаясь не сбиваться с ритма, заданного Медузией. Вдох. Вдох-выдох. Кружилась голова. То и дело хотелось лечь на землю и дождаться ближайшего вампира, способного добить её, но Таня всё равно старалась идти вперед. «В конце концов, — она ворочала свои медленные, тяжёлые мысли, — Горгонова не виновата, что я неудачница. Нельзя её тормозить и подводить. Хотя бы в этот раз...» Пахло хвоей и падалью. В следующую секунду Медузия обернулась и пристально глянула на Таньку. Казалось, она хотела что-то сказать ей, но осеклась. Медленно и осторожно Медузия положила рапиру на землю и выпрямилась, подняв руки в примирительном жесте. Таня с недоверием смотрела за каждым её движением — ей смутно начинало казаться, что Горгонова тоже виновата в Танькиных проблемах и стоило бы поквитаться, пока не произошло что-нибудь ещё. Но в то же время интуитивно Гроттер чувствовала, что Медузия отлично знает, что с ней происходит — и может это остановить. Дыхание Таньки стало прерывистым и хриплым — она недоверчиво подняла руку, коснулась своей шеи и вдруг поняла, что не может пошевелиться. Словно со стороны Таня слышала, что задыхается — сглатывает, хватает ртом воздух и не может продохнуть, будто кто-то держит её за горло и всё сильнее сжимает руки. Вдох. Вдох-выдох из последних сил. Вдох без выдоха. Вдох. И вдруг всё закончилось. Таня с усилием открыла глаза и обнаружила, что лежит на коленях Медузии. С опаской попробовала вздохнуть — получилось. Чуть повернула голову, встретила встревоженный взгляд Медузии и замерла снова. В горле саднило; Таня попыталась спросить, что с ней, но вместо этого только закашлялась. — Не советую шевелиться в ближайшие пару минут, — предостерегающе произнесла Горгонова. — Я сняла с вас пиявку, но с последствиями удушья придется бороться. У вас осталась вода? Таня обрадованно закивала. Сейчас ей казалось, что она отдала бы всё, чтобы напиться. Это была без всякого сомнения опасная мысль; как любой чересчур любопытный маг, Гроттер была наслышана о комиссионерах. Пару раз на Иртыше ей казалось, что она их даже видела, но рядом с Валялкиным комиссионеры почему-то немедленно тускнели и прятались. Да и к самой Таньке подобные типчики обычно не липли, видимо, приблизительно понимая, что девочка, множество раз сражавшаяся с Той-Кого-Нет, не станет отдавать эйдос за шоколадку. Напившись, Танька снова прокашлялась и недоуменно спросила: — Что это было? Охранное заклинание четвёртого уровня? Руна самоубийц? — Почему самоубийц? — Медузия помогла Тане сесть, а затем подняла что-то с земли. — Панидис паленус! Перстень Горгоновой выбросил яркую зелёную искру. Вспышка — и большая ветка у ног Горгоновой немедленно загорелась. Медузия аккуратно указала ей на землю в паре шагов от Тани, и в неярком свете Гроттер вдруг увидела жирную раздавленную пиявку. — Вам удивительно везёт на этих созданий, — поморщилась Медузия. — Одна пиявка едва не свернула мир со своей оси, эта могла стоить вам жизни, если бы я не заметила, что вы идете слишком медленно. Странно, что она напала именно на вас. — Почему? — Кажется, вы плохо помните мой предмет! — Горгонова хмыкнула, не будучи слишком удивленной этим фактом. — Это пиявка гремучая, в отличие от уже известной вам золотой пиявки обладает перламутровым окрасом. Она выбирает ослабленных и истощенных жертв и, впиваясь в них, заставляет концентрироваться на любой сильной эмоции, доводит до пика. Когда у жертвы заканчиваются силы сопротивляться, пиявка попросту высасывает человека. Тем не менее, если вовремя применить заклинание обратного вампиризма, справиться с гремучей пиявкой несложно. Впрочем, примитивное решение раздавить пиявку тоже сработало — я не рискнула применять магию, примерно предполагая, на чём вас могла поймать пиявка. Всё-таки прогулки в мрачном лесу после необходимости читать пророчествующие книжечки не способствуют вере в человечество. — Вы столкнулись с пиявкой, когда вас ранили? — слова вырвались раньше, чем Танька успела остановить себя. В конце концов, Тане хотелось знать, что случилось с Медузией за эти несколько дней вынужденного пребывания в Трансильвании. Даже слишком хотелось — чем легче становилось дышать, тем больше вопросов возникало. — Нет, — поджала губы Горгонова. Она почему-то теперь смотрела в сторону, не торопясь тушить до сих пор горящую ветку. — Столкнулась с одним из слуг Малюты. Рапира его. Наступило молчание. Тишина не ощущалась давящей — едва ли Медузии нужно было её сочувствие, да и Танька всё равно не знала, что сказать в ответ. Поэтому Гроттер закрыла глаза, прислушалась к мерному потрескиванию ветки, к легкому дуновению ветра — и вдруг успокоилась окончательно. Она всё ещё была жива. Напротив неё сидела не менее живая Горгонова, и вместе они выберутся из Трансильвании в самое ближайшее время. А дальше — дальше будет видно. В системе ценностей Татьяны Леопольдовны Гроттер этого было вполне достаточно. Приманив ещё несколько веток потолще, Танька подложила их к импровизированному костру. — Вы не захватили ничего из еды? — наконец спросила Медузия. — К сожалению, мой рюкзак, если только в нём что-то осталось, валяется где-то в лесу. Местные жители не слишком поощряют наличие у туристов частной собственности. Таня едва не хлопнула себя по лбу. Она ведь помнила, что Горгонова здесь уже несколько суток! Ещё удивлялась, что та считала себя, а не Таньку, потенциальной жертвой пиявки — видимо, только пресловутая выносливость бессмертных и спасала. — Есть тульский пряник, — пошарив в рюкзаке, сообщила Гроттер, — яблоко и сигареты. Будете? — Давайте всё. Не знала, что вы курите. — хмыкнула Медузия. — Когда только успели? — Склепова! — Таня пожала плечами, зная, что в одну эту фамилию можно уместить не только с десяток причин и оправданий, но и парочку заговоров. — Один раз ещё в школе, а затем этим летом, пока мы с ней пытались понять, зачем при разводе нужны какие-то порталы государственных услуг, электронные подписи и что делать, если документы Валялкина ещё прошлой весной спалил дракон. — Вы поэтому собирались вернуться в магспирантуру? — спросила Медузия. Если бы Таня не училась у неё с десяти лет, то никогда не различила бы в почти не изменившейся интонации Горгоновой сочувствие. Они молча разломили пополам тульский пряник, теперь больше похожий на лепешку. Таня постаралась незаметно всучить Медузии большую часть уже подсохшего пряника вместе с яблоком, пользуясь тем, что у неё самой почему-то пропал аппетит. — Я пыталась понять, что мне делать дальше — в конце концов, я очень много упустила. — наконец сказала Таня. — Вспоминала, чего я хотела для себя. После того, как Ванька нашёл многоглазку, всё казалось таким правильным — Иртыш, брак, дети. Как... Как у родителей. Таня вытащила из пачки сигарету и зажигалку. В отличие от Склеповой, она никогда не бравировала, прикуривая от панидис паленуса. Может, поэтому у неё до сих пор были целы брови. Помедлив, Медузия закурила тоже. Таня взглянула на неё и даже задержала дыхание — в полумраке, с сигаретой в тонких пальцах Меди была особенно красива. В Тибидохсе Танька этого понять не могла — красота для неё тогда была слишком абстрактным, неясным понятием, находящимся где-то на одной полке с компромиссами и каллиграфией. Взрослая жизнь же наряду с многими скорбями открывала и многие преимущества. Впрочем, в Тибидохсе её строгая, справедливая и вспыльчивая преподавательница никогда не сидела с ней у костра, и одета была отнюдь не в приталенную джинсовую куртку поверх чёрной водолазки и удобных брюк. Поймав себя на том, что откровенно пялится, Танька покраснела и благоразумно принялась разглядывать свои коленки. — Потом оказалось, что у многоглазки есть один побочный эффект, когда дело касается влияния на человеческий организм. Валялкин о нём, конечно, не знал, а мы ещё оба вдохнули... Я, если честно, не слишком расстроилась, — Таня смущенно глянула на Медузию, — никогда не хотела торопиться с материнством. А вот Ванька... Но дело было не в этом. С детьми или без, я бы всё равно не выдержала. — Вы знаете, Таня, — помолчав, наконец отозвалась Горгонова, — я редко размышляю категориями «что было бы если?», поскольку предпочитаю оперировать фактами. Но когда я думаю о вашей судьбе, мне всё время хочется спросить, правда, не столько вас, а моих коллег — что было бы, если бы некоторые из нас меньше поддавались сентиментальности и желанию видеть в вас ваших родителей? Я всегда говорила, что школа должна оставаться школой — поощряя вас с Валялкиным в бесконечных героических поступках и напоминая, как якобы важно жертвовать всем ради первой любви, мы создали прецедент заведомых ожиданий. Вы ждёте друг от друга каких-то шагов, добрая половина школы спрашивает, когда свадьба, а на фоне этого бесконечные крушения мира и два самовлюбленных юноши, оказавшиеся рядом точно для контраста с Валялкиным. В итоге — ваш кризис двадцати пяти и первые попытки нащупать, где вообще находитесь вы с вашими интересами. Медузия покачала головой. Она курила быстро и несколько нервно, точно только раздражаясь от собственных слов. — Но лёгких путей не бывает, — с иронией прибавила она. — Как бы мы ни желали. Ищите, двигайтесь дальше. Воспоминания ещё никого не спасали. Если вам всё-таки интересна наука... Впрочем, об этом логичнее будет поговорить уже после того, как мы разберемся с вëльвой. Таня смогла только кивнуть. Она попыталась поблагодарить Медузию, но обнаружила, что в горле стоит ком, а глаза подозрительно жжёт. Не желая привлекать внимания к себе, Гроттер аккуратно уничтожила оставленный ими мусор и вслед за Горгоновой поднялась с земли. Остаток пути они проделали молча. Несколько раз Медузия останавливалась, чтобы установить охранные завесы, если кто-то следует за ними по пятам. Некоторые из заклинаний Танька всё-таки узнавала, о некоторых представления не имела. Большая часть заклинаний же была Гроттер «смутно знакома» — на языке учащихся Тибидохса это обычно означало, что когда-то они о чём-то подобном слышали и, если особенно повезёт, видели в чьем-то исполнении. Сарданапал в ответ на подобный уровень знаний как правило предлагал обратиться к врачу, который смутно слышал об аппендиксе, но вполне может спутать его с почкой или селезенкой. — Смотрите, контур руны постепенно обретает цвет, — шёпотом произнесла Медузия. Она коснулась Таниной руки, привлекая её внимание, и, дождавшись, пока та повернется к ней, указала на ствол стоящего неподалёку тополя. На коре была высечена руна, больше напоминавшая скрипичный ключ — тонкая с примыкающей к ней петелькой. Некоторые, как от Сарданапала знала Танька, рисовали петельку неправильно или вовсе забывали о ней — обычно это кончалось неудачной телепортацией или же путешествием в разные места по частям. В этой руне ошибок не было, но Гроттер почему-то всё равно стало не по себе. — Когда контур загорится, у нас будет буквально несколько секунд, — продолжила Медузия. Её рука была совсем близко от Таниной — достаточно было бы вытянуть мизинец, чтобы коснуться. — Желающих покинуть Трансильванию много и без нас, поэтому как только руна, выражаясь терминами лопухоидов, перегреется, не успевшие в этот промежуток времени будут вынуждены продолжать пользоваться здешним гостеприимством. Кроме того, некоторые приходят сюда поживиться чужим добром: сдернуть сумку, отнять артефакт, а то и вовсе перерезать горло под шумок. Парочку таких я отвадила в прошлый раз, но падальщиков всегда много. — Подождите, — вдруг спохватилась Таня, — но ведь как правило руна телепортации не ограничивает количество перемещений. Насколько я помню, на Лысой горе достаточно выйти за пределы оцепленной заклинаниями территории. Медузия задумчиво посмотрела на свою бывшую студентку. — Как я уже говорила, — нарочито медленно протянула Горгонова, — ещё в августе здесь не было ни подобной конкуренции за перемещения, ни вырубки лесов, ни геноцида вампиров, как бы абсурдно это ни звучало. Приглядитесь. Таня всмотрелась в темноту. С трудом она различила силуэт держащегося рукой за дерево человека — человека ли? Вторая его рука висела плетью. — Но почему... — было начала говорить Гроттер и тут же осеклась. Тот, кто расположил заглот в этих лесах, вовсе не интересовался судьбой местных жителей. Даже эта руна, малая надежда на спасение, возникла здесь отнюдь не его стараниями: кто-то из сильных магов позаботился о том, чтобы оставить шанс выбраться. И, если Горгонова предпочла воспользоваться чужой руной, а не начертить свою, это о многом говорило. Тут Медузия дернула её за рукав, затем кивнула, указывая на руну — та почти загорелась. — Начинаем сейчас, — шепнула Горгонова. Таня начала творить заклинание прежде, чем задумалась о том, насколько это опасно. Своенравная руна могла наказать торопившихся так же, как и тех, кто ошибся в её начертании. Но времени и вправду не было. Наконец раскалившийся контур высветил несколько прижавшихся к корням хмырей, пару пожилых ведьм, едва стоявшего на ногах вампира, а чуть поодаль несколько хмурых молодчиков лет тридцати. Они-то, должно быть, и привлекли внимание Горгоновой с самого начала, а Танька отвлеклась на раненого вампира. — Вот она! Она Матея в статую обратила! — вдруг крикнул кто-то из толпы. — Бей ведьму! В них полетело несколько ножей. Таня с испугом пригнулась — она уже практически исчезла, но контур тела всё ещё был достаточно реален, чтобы нож мог пронзить её. Вскинуть кольцо Танька уже не могла. От ножа можно было уклониться, смешать же две магии — гарантированная смерть. Ещё секунда — и Таня исчезла со вспышкой, прямо перед тем, как третий выпущенный в них нож вонзился в дерево. *** Её разобрало на атомы и собрало снова. Пребольно ударившись головой о пол, Танька растянулась и замерла. Ей хотелось полежать на чем-то, максимально далёком от осенней сырой земли. «Ну всё, — блаженно подумала Таня, — в Трансильванию я больше ни ногой, даже не зовите». Сзади вдруг раздалось сипение; такое иногда издавала такса Дурневых, когда тётя Нинель оставляла ей слишком много корма. Правда, Полтора Километра сипела зло и недоуменно, досадуя, что никак не может съесть так много...Таня обернулась на звук и подавилась своим же смешком. Медузия лежала на боку, даже не пытаясь подняться или пошевелиться. Из уголка губ стекала струйка крови. В груди у неё застрял маленький, почти незаметный кинжал — видимо, один из тех, брошенных мстящими за смерть товарища молодчиками. Таня снова вспомнила, как уклонилась от ножа сама — не предназначенный ли ей удар достался Медузии? Стало душно и тяжело, точно из квартиры разом выкачали весь воздух. — Что мне делать? Как помочь? — испуганно спросила Танька. Она мучительно вспоминала заживляющие заклинания, но ничего серьёзного не приходило на ум. Ванька не разрешал лечить его магией — даже теми крохами сил, которые могли бы подействовать на него-лопухоида. Сама же Танька как назло не болела ничем серьёзнее простуды. Вытаскивать из раны нож она боялась — смутные воспоминания о ещё лопухоидном курсе ОБЖ навевали мысли о том, что тогда Горгонова сразу истечет кровью. — Тартарианский клинок, — наконец прохрипела Медузия. — Убивает бессмертных. Они знали. Её волосы потускнели; змейки отдавали хозяйке последние силы, продляя её жизнь. Сейчас, растянувшись на грязно-белом паркете, Меди казалась совсем обычной — всего лишь ещё одним человеком, покидающим этот мир. Не имело значения, кем была Медузия Горгонова, сколько она знала и умела, сколько сражалась, сомневалась, отчаивалась и начинала снова. Была ли она кому-то хорошим другом, любимой женщиной, опасным противником, строгим преподавателем — всё отошло на второй план. У неё пока билось сердце и этого было достаточно — ровно до следующей секунды. Собравшись с силами, Медузия продолжила: — Отправься на Корфу. Оттуда — в Исландию. Мой конспект в справочнике... Осторожней, — она попыталась улыбнуться. — Я долго жила. Всё хорошо. Кровь капнула Тане на колени. Она недоуменно, слепо перевела взгляд и поняла, что прокусила себе губу и даже не почувствовала боли. Это и правда была не боль — только глухое отчаяние, ещё никогда не охватывавшее Таньку. Конечно, Таня знала, что такое смерть — кому, как не круглой сироте, знать о цене жизни. И всё-таки... Это было несправедливо. Несправедливо и незаслуженно. «Законы жизни и смерти! — гневно подумала Таня и закусила губу ещё раз, уже нарочно растравляя рану. — Сколько чёртовых раз я спасала этот мир, ради чего — чтобы играть в выживальщицу, вокруг которой и так на километр никого живого? И кого тогда спасать — этих, с кинжалами? Тех, кто предают, крадут, убивают? Смириться и сложить лапки, а потом грустно сказать Сарданапалу, что Медузия умерла у меня на руках?!» Что-то просыпалось в её груди, такое же горячее и злое, как слёзы, текущие по Танькиным щекам. — Вы не можете умереть. Только не вы... — сбивчиво бормотала Таня, сама не до конца понимая, что и почему шепчет. — Я так не могу, не могу... Любой ценой. Гроттер обернулась к своим вещам — и хлопнула себя по лбу от досады. — Ну конечно! Конечно же! Склянки Ягге! Меди её не слышала. Она дышала из последних сил, теряя сознание и вновь усилием воли приходя в себя. На лбу выступила испарина. Должно быть, она бредила — или Гроттер просто послышалось, как Медузия пробормотала «Отпусти меня»? Таня, то и дело оборачиваясь к Горгоновой, рылась в рюкзаке, больше всего боясь обнаружить лишь осколки склянок. И всё-таки удача им улыбнулась — левой рукой Таня наконец нашарила полотенце, вытащила его наружу и схватила нужную склянку. Аккуратно открыла, боясь пролить хоть каплю, принюхалась — жидкость терпко пахла мёдом и травами. Однажды Таня пила кое-что, пахнущее практически так же: Жикин выиграл в карты на Лысой горе волшебную медовуху и принес в гостиную тёмных, в которую после разрушения кувшина с дэвом захаживали и светлые; на вкус медовуха была лучше любой сладости. На следующее утро все, кто пили её, светились во вполне буквальном смысле, и даже Танька, едва пригубившая напиток, загадочно мерцала. Медузия, к которой в таком состоянии заявился почти весь пятый курс (ещё, разумеется, пила Пипа, питавшая слабость к магическому алкоголю и близкому общению со старшекурсниками), даже опешила. Хотя уже спустя пару секунд она разозлилась и треть занятия стращала их возможными последствиями лысегорских напитков. А вот теперь Таня, чуть приподняв Медузию, уложила её к себе на колени и поила зельем Ягге. Та едва могла пить, и Таньке пришлось аккуратно помассировать её горло, отогнув ворот черной водолазки. Пару минут ничего не происходило — Горгонова лежала, слепо уставившись в потолок, Таня же замерла, боясь пошевелиться. Было слышно, как за окном дует ветер; где-то распахнулось окно, и Гроттер поежилась, уже жалея, что оставила куртку потеплее у Ваньки. Впрочем, подклад на той куртке Танька зашивала уже трижды и всё равно собиралась не то купить, не то стащить хап-цапом новую. Денег у неё сейчас было ещё меньше, чем в магспирантуре. Вдруг Таньке почудился блик — точно на что-то металлическое прямо перед её носом попал луч солнца, вот только на часах было уже около полуночи. Таня удивленно оглянулась и успела услышать чей-то недовольный присвист, а в следующую секунду Горгонова вздрогнула всем телом, открыла глаза и, кажется, не отдавая себе отчёта, резким движением выдернула из груди нож. Таня тут же зажала рану полотенцем, в которое раньше были завернуты склянки. Медузия резко села, непонимающе посмотрела на Таньку и хрипло спросила: — Как вы это сделали? Полотенце упало на пол. Едва бросив на него взгляд, Таня растерянно пробормотала: — Оно что, впитало в себя кровь? — Думаю, вернуло её мне, — Меди покачала головой, растерянно прикоснулась к груди — кофта была порвана, но на месте раны теперь был только бледно-розовый шрам. — Что это было за зелье? Вы хоть понимаете, что натворили? К двадцати пяти годам Таня худо-бедно научилась контролировать себя. По крайней мере, не говорить всё, что пришло ей в голову в первые же секунды. Именно поэтому, мысленно досчитав до десяти, Таня нарочито спокойно ответила: — А что, мне надо было просто стоять и смотреть? Вам не кажется, что за свою недолгую жизнь я уже насмотрелась, причем первой смертью на моих глазах была гибель родителей?! Валявшийся неподалеку рюкзак немедленно покрылся инеем. Сама Танька уже едва сдерживалась; она не терпела несправедливых обвинений и указания на неправоту. Это — она знала от Ягге — было фамильной гроттерской чертой, а Танька, хоть и притворившись Валялкиной на несколько лет, в глубине души осталась той же Гроттершей: вспыльчивой, обидчивой и раздражительной, хоть и отходчивой. К чести Горгоновой, она отлично знала, с кем имеет дело и совсем не стремилась развивать конфликт. — Второе пророчество! Вам что, вообще никто и ничего не рассказывал?! — фыркнула Медузия. — Мою смерть вы, допустим, отложили, зато теперь и себя обрекли на гибель. — Что? — ошарашенно произнесла Танька. В этот момент вдруг раздался удар грома, такой же, как в Трансильвании — не было ни молний, ни дождя, только один глухой удар. И всё равно Таня почувствовала себя промокшей до нитки; сил кричать больше не было. — Вёльва оставила ещё одно послание. У меня нет выбора кроме как произнести его. Произнесение же этого текста немедленно приведет к тому, что он исполнится. У меня нет выбора... — Медузия замолчала, сделала глубокий вдох и хотела было продолжить, но её лицо вдруг сковало судорогой. Точно занемела челюсть, опустели глаза, прежде живое лицо показалось Тане всего лишь маской. — В день, когда один странник, ни о чём не ведая, спасёт другого, без вины виновного, когда грянет гром без молнии и небеса извергнут дождь, какого не видел мир, мои слова исполнятся. Две заблудшие души, не находящие себе места на земле, не радующиеся неправде, сорадующиеся истине, но подле себя лишь сквозь тусклое стекло смотрящие, жар нестерпимый остановят и мир вернут, дотла сгорев. Гром прогремел ещё раз. Таня подошла к окну и стала разглядывать ночной Петербург — сонный, ворчащий, в эти минуты не отличающийся ни от одного другого города России. Начался дождь. Капли забарабанили по стеклу. Таня подняла руку и проследила, как одна из капель мерно скатывается вниз. Грустно Таньке почему-то не было. Было... Ожидаемо и, в общем-то, справедливо. В конце концов, она действительно не знала, что ей делать дальше — и нужно ли теперь, когда вёльва решила всё за них? Ведь героическая смерть, в сущности, чудовищно проста — всего-то и требуется, что следовать зову сердца и не давать себе оборачиваться. Медузия подошла и встала за Таниной спиной. Некоторое время они молчали, глядя на то, как дождь усиливается и заливает город, возвращая его в ту стихию, из которой он, в общем-то, и взялся. Вода, вода, вода! Сколько ты подчиняла Петербург, перекраивала его, разливалась и вновь поддавалась рукам человека, разрешая обуздать себя мостами и плотинами! Не настало ли время вернуть всё сполна? Воплотить свой замысел и поглотить этот город так, как однажды покорила Атлантиду? Таня думала об этом и не сразу услышала, как тихо и горько — не Таньке, а себе самой — начала говорить Медузия. — Я не сразу поняла и тем более не сразу поверила, что это пророчество может быть обо мне. Я — заблудшая душа? Столько лет выстраивала свою жизнь — понемногу, пошагово, но никогда не останавливаясь. Плодотворная работа, кафедра, дружба и соратничество... Я в это верила. Пока не поняла, что все эти годы отказывалась задуматься, что меня ждёт, полагалась лишь на разум и хладнокровие. Не только вы запутались и устали руководствоваться предписаниями и нормами. Но я никогда ничего не делала только для себя, с тех пор, как попала в Тибидохс. Умереть сейчас, не дожидаясь пророчества, было искушением, а не пыткой. Но теперь мы хотя бы знаем, что это — в последний раз. Таня развернулась к Горгоновой и вгляделась в её глаза. В эту минуту она вдруг вспомнила тот свой тибидохский сон: зелёный луг, солнце, пригревающее землю и она, Меди, спящая напротив. «Не бывает случайностей, равно как не бывает и случайных снов, — вспомнила слова Сарданапала Таня. — Даже кажущийся чушью сон имеет смысл, просто иногда психоаналитический, а иногда — пророческий. Важно не перепутать». «Как он отпустил её? Ведь академик её любил...» — неожиданно для себя задумалась Гроттер. Подумала — и тут же нашла ответ. В конце концов, Ванька тоже любил её. Всегда любил её одну. — Давайте залечим вам губу, — кивнула ей Медузия так, точно не они только что внимательно и пристально рассматривали друг друга. Она аккуратно приподняла Танин подбородок и осмотрела рану, после чего раздражённо фыркнула. — Разве это стоило того? Танька только упрямо кивнула головой. Она чувствовала себя первоклассницей, смотрящей на порабощенную Чумой Медузию — как и тогда, смотрела и удивлялась, что ничего не смогла предугадать. Да и кому это было под силу? Медузия выудила из шкафа маленькую склянку, каких было много у Ягге, вскрыла ножом крышку и смочила лежащий в том же шкафу бинт. Руки у Меди были холодные и чуть суховатые, и Таня замерла от неожиданного и лёгкого прикосновения её руки, а затем бинта. — Прижмите бинт, подержите так минут пять, а затем — спать. Нужно выспаться, — наконец сказала Горгонова. — Завтра будет долгий день. Постельное бельё в шкафу, диван в гостиной в вашем распоряжении. Ванную найдёте сами. Доброй ночи. Дверь хлопнула, и Таня осталась на кухне одна. Пожав плечами, она проверила чайник и, пользуясь тем, что вода ещё оставалась, с наслаждением стала пить прямо из горлышка. Терять ей всё равно было нечего, а пить хотелось прямо сейчас.