Странники последнего пути

Поле было практически серым. Таня пораженно смотрела на грязную, покрытую пеплом и серой траву и не могла вымолвить ни слова. Голова кружилась. Таня пыталась устоять и не могла; у неё дрожали ноги, горло то и дело сводило судорогой, но желудок был пуст. Она всё равно не смогла бы впихнуть в себя ничего, что хоть отдалённо напоминало бы завтрак, разве что выпила воды. Сейчас не было и этого — распотрошенный рюкзак валялся неподалёку от неё, но рассчитывать на возможность напиться ей не приходилось. Полотенце и склянки, подаренные Ягге, лежали у её ног; на ткани полотенца оставались капли крови, и с усилием Танька вспомнила, что эта ткань обладала свойством возвращать кровь тому, кому она принадлежала. Так значит… Мысли отказывались подчиняться. Почему она была одна? И вправду, почему?! Где они с Медузией спрятали Ягуна и Лоткову? Где могла быть сама Горгонова? Но память подводила её, ускользала, лишая очертаний и поле, и недавние события, и её саму. Может быть, мира уже и не было. А может, таким ему теперь суждено было стать. *** Таня проснулась, жадно глотая холодный утренний воздух. В комнате было зябко, но что-то внутри Тани горело так, что она скинула с себя одеяло и бросилась к распахнутому насквозь окну. Там, в предутреннем неверном полумраке, лил дождь; струи падали на землю, не находя успокоения, и Гроттер вдруг показалось, что она уже давно падает вместе с ними. Что это её давно не сдерживает ни пространство, ни время, и прямо сейчас она достигнет земли — и немедленно разобьётся. — Таня? Медузия подошла со спины и положила руку ей на плечо. Её прикосновение было практически неощутимым, но Тане всё равно стало легче. — Я… Я видела сон, — наконец произнесла Танька, едва у неё получилось развернуться от подоконника. — Я была на том поле, всё было серым, в пыли и пепле… Никого не было, только я. Как будто мир разом обезлюдел, а я одна почему-то выжила. — Ты жива сейчас. И этого вполне достаточно. — Меди смотрела на неё серьёзно и спокойно. Она, кажется, проснулась ещё раньше и успела собраться, только залегшие под глазами тёмные круги и выдавали её усталость. Без слов Таня положила ей голову на плечо, но практически сразу же отстранилась. Она натянула футболку и джинсы, оставленные на стуле, ещё раз огляделась — она больше никогда не придет в эту комнату и уж точно не поставит на подоконник вазу с хризантемами. Множество событий, которые ещё могли бы произойти, по большей части, разумеется, не в Тибидохсе, проносились перед её глазами, но Танька уже умела с этим справляться. У неё было целых двадцать пять лет, чтобы научиться ценить и прошлое, и настоящее, и не свершившееся. — Встретимся через час у моста. Если вы ещё не передумали ни насчёт Феклищевой, ни… — Меди не договорила. — Впрочем, зачем я спрашиваю. Если телепортироваться до Рейкьявика или хотя бы его окраин, то до Идавелль-поля мы доберёмся достаточно быстро. Таня кивнула, улыбнулась на прощание и вышла. Она лишь смутно помнила, где поселили Гробыню, и потому по пути перебудила Тузикова и почему-то Попугаеву, склонную не то к лунатизму, не то к паранойе. Наконец вспомнив, что Склепова упоминала что-то про третью от лестницы комнату, она постучалась, не рискуя пытаться применить Туманус Прошмыгус: не хватало только напоследок обратиться в какую-нибудь гусеницу, не справившись с охранными заклинаниями. — Склепова! Открывай! — забарабанила по двери Танька. — Я прокляну тех, кто будит меня в пять утра! — наконец сонно отозвалась Гробыня. — Не вздумайте говорить мне, что мир уже успел рухнуть! Таня слышала, как мерно шаркают её тапки, как Гробыня сонно бурчит что-то себе под нос, и не понимала ни слова. — Одевайся, бери Тимофея и метлу! — выпалила она, едва Склепова приоткрыла дверь. — Гуню метла не выдержит, пылесос, боюсь, тоже, но если какой-нибудь гигантский отбойный молоток поблизости, пусть седлает. Склепова моргнула, внимательно взглянула на Таню и немедленно перестала зевать. Она распахнула дверь, давая Гроттер зайти, и спокойно принялась переодеваться. Сбросив шёлковую фиолетовую ночнушку, она нашарила висевший на спинке стула лифчик, застегнула его. — Разбуди Гуню, Тимофей пусть ещё поспит. Мы сейчас соберёмся, подождёшь? Не дожидаясь ответа, Гробыня вытащила из шкафа свитер и джинсы и немедленно натянула их на себя. Почему-то Таня вспомнила, как во времена учебы Склепова не могла собраться быстрее, чем за полтора-два часа... Чуть погодя она достала детские носки, штаны и явно связанную вручную кофту. Поняв, что Гломов уже проснулся, Таня торопливо сказала: — Через час у моста. Не берите лишнего, только если что-то перекусить. Мне ещё нужно предупредить Феклищеву и вызвонить Ягуна с Лотковой. — Без проблем, — спокойно отозвалась Гробыня. — Тибидохс — всё-таки не самое безопасное место, верно? — Можно сказать и так… — медленно, заторможенно кивнула Гроттер. — Там, куда мы летим, тоже отнюдь не весело, но если что-то пойдет не так… Словом, вам лучше быть там. Гробыня оценивающе посмотрела на неё и промолчала. У Тани не было времени задумываться, почему обычно скандальная Склепова была столь послушна этим утром. К тому времени, как все собрались у моста, было уже около шести утра. Серое пасмурное небо закрывало Буян огромным покрывалом, точно пряча от грядущей беды. Феклищева невозмутимо курила, поглядывая на ров; дым от сигареты испарялся, не доносясь даже до Таньки, стоявшей поблизости, поэтому Лоткова только пожала плечами. — Телепортироваться, потом лететь? — она скептически поглядела на свой живот. — Мы будем вас задерживать… — Едва ли у нас есть какие-то временные сроки, — протянула Таня. — Другое дело, что ты вымотаешься за дорогу… — Тут ничего не поделаешь, — пожала плечами Катя, — я всё понимаю. Поинтересоваться, что же такого понимает Лоткова, Таня не успела. Грохот раздался сразу отовсюду — это не было похоже ни на гром, ни на взрыв; точно некая завеса, отделявшая их мир, пала и обрушилось разом всё. Задрожал замок; часть башни Привидений рухнула сразу, медленно соскользнув вниз. Вздрогнула земля, затем ещё и ещё: толчки раздавались сразу отовсюду, будто что-то пыталось прорваться к ним наверх. Впрочем, почему будто? Должно быть, так оно и было. На долю секунды стало тихо, но сразу затем замок загудел — Таня практически слышала, как внутри кто-то выбегал из комнат и пытался спуститься вниз к Жутким воротам, как пытались сориентироваться все, кто только мог, и как начинали твориться заклинания. И всё это происходило под оглушающие раскаты грома, но, кажется, даже громче, чем весь гвалт разом, вдруг зарыдал Тимофей, сжавшийся на руках Гуни. Медлить было больше нельзя. Время вышло. Повинуясь чему-то, что сложно было назвать даже интуицией, Таня вытащила вторую склянку. Повертела, растерянно разглядывая землю внутри — и, не давая себе одуматься, бросила под ноги и крикнула: — Хватайтесь за меня! Что-то зашелестело, ухватило за ноги, обвило корнями и дёрнуло вниз. В следующий момент Танька оказалась посреди огромного поля, поросшего покрытой пеплом и грязью травой. Она опасливо сделала вдох и тут же закашлялась от смога. Поднеся рукав куртки ко рту, Таня огляделась. Она снова была на Идавелль-поле. И — теперь она была в этом уверена — это ей не снилось. *** То с одной, то с другой стороны раздавался топот. Ещё в лопухоидной школе Танька видела на картинках в учебнике изображения мамонтов, и вот теперь, глядя на то, как перемещаются огромные столбы, судя по всему, являющиеся ногами великанов, она почему-то вспоминала мамонтов из первобытных времён. Только вот даже самый огромный зверь едва ли мог достать великанам до колен… — Бежать нельзя! — Феклищева раздражённо доказывала это Склеповой, то и дело порывающейся броситься наутёк. Они забились под корни огромного дерева практически в самом начале битвы. Тогда, едва переместившись, они не сговариваясь побежали прочь — от клубов пыли, летевших им в спины, от шума, молний и крика. Никто не пытался ни колдовать, ни телепортировать: поле дрожало от магии и кольца элементарных магов были раскалены настолько, что хотелось сдернуть их с пальцев. Любое колдовство могло стать непредсказуемым, но кроме того, а может быть, и важнее, было то, что они всё ещё были людьми — может быть, чуть более одарёнными, чем лопухоиды, но и только. И им было страшно как никогда. И вот теперь Маша доказывала, что ни в коем случае нельзя и пытаться отойти от дерева, и без того расколотого на части, Лоткова прижималась к Ягуну, сжимая в руках что-то, очень похожее на оберег, а Таня, надёжно скрытая за огромным корнем дерева, пыталась различить, где эпицентр битвы. Понять это было практически невозможно; в чаду и гуле она только вслушивалась в крики, лязг мечей и стук топоров. Где-то раздавались вспышки молний и тут же следовал очередной раскат грома. Тряслась земля. Уходило время, за которое она могла бы остановить происходящее, если бы только знала как. Если бы только она знала это! «Но, — в который раз отчаянно подумала Танька, — что я могу сделать тем, чьих лиц я даже не могу увидеть!» — Если бы я только могла увидеть… — прошептала Таня и тут же пожалела об этом. На секунду она увидела всё своими глазами, точно не пряталась поодаль, а глядела с высокой горы. Или она действительно стояла там — на огромной высоте, бесстрастно и холодно созерцая, как называвшие себя богами крушат великанов, опрокидывая их навзничь? А те подкрадываются со спины, нападая вместе с огромным псом, на чьей шее ещё висели обрывки цепи… О, она знала их по именам, даже если не хотела произносить их — видела, как тот, кого звали Владыкой побед, возносит меч и вонзает его в чью-то глотку. Смотрела, не в силах отвести взгляд, на то, как сквозь тьму и океан прорывается к Буяну огромный корабль, покрытый ногтями мертвецов, и ничто не движется на его мертвенно-блестящих палубах. Разглядывала кольца Йормунганд-змея, сшибающего всё на своём пути. Она видела, как солнце готово взорваться изнутри, как мерцают и гаснут звёзды, как с юга подкрадывается огонь, способный спалить даже горы, как плачет женщина, склонившаяся над чьими-то телами. Таня видела столько смертей и слёз. Она почему-то знала, что именно сейчас разрушается Тибидохс, и Жуткие Ворота, сквозь которые рвутся к ним смерть и гневные духи, множество столетий томящиеся в заточении, практически открыты — только перстень Повелителя духов и удерживает их из последних сил. Она видела распростертые тела на лестницах и в подвалах, и даже могла назвать погибших поимённо — вот Ванька Валялкин, закрывший собой Лизу Зализину, зажат под огромной плитой, из-под которой никто не смог вырваться; вот на пределе возможностей творит магию Глеб, ещё не чувствуя, что коса смерти касается его плеча. Близкие и практически незнакомые, они сражаются и погибают, не зная, что их жертва напрасна — ибо если этот мир обречён, то весь. Если только… Но она видела и зарождение мира: его тишину и покой, зелёные травы и орла, вылавливающего из морских вод рыбу. Видела Ягуна в обнимку с Катей, с чего-то решившей, что амулет, который всучила им Ягге, необходимо сохранить именно на Идавелль-поле — так им и ещё нерожденному ребёнку всё-таки будет гарантировано спасение. Наблюдала, как утихомиривает и Гробыню, и Феклищеву терпеливый Гуня Гломов и успокаивающе бормочет что-то обеим. Знала, как сильно бьётся сердце Медузии Горгоновой и как ей хочется прекратить этот ад ценой только своей, но не Танькиной жизни. И в тот момент, когда Таня увидела всё это, точно узнав историю мира за недолгие секунды, она обернулась — и встретилась взглядом с той, что давным-давно ждала её. Вёльва стояла у корней Иггдрасиля, закутавшись в чёрный плащ. Она была чем-то похожа на Таньку — с растрёпанными от ветра волосами, закушенной от тревоги губой… Худая, скуластая, темноглазая, она смотрела Тане в глаза, дожидаясь, пока та поймёт. — Переломи ход битвы на пять минут. Это отсрочит огонь. Ты ведь знаешь, как это сделать? — спросила она. Голос у вёльвы был гортанный, резкий. — Знаю, — кивнула Таня, — тогда огонь пойдёт на нас, но обойдёт дерево… История изменится и ваше пророчество исчезнет. — А разве ты хочешь, чтобы оно сбылось? — та понимающе склонила голову. — Накиньте мой плащ перед тем, как всё охватит огнём. Таня успела только кивнуть — и всё исчезло. Больше она не медлила. Схватив плащ, она спрыгнула вниз, уже не боясь, что запнется или ударится о камни. Устояв на земле, Танька бросилась к Медузии и, выхватив из рюкзака третью склянку и полотенце, молча кивнула ей. Сделав глубокий вдох, Медузия кивнула ей в ответ. *** Она не помнила, как они добрались до середины поля. В глазах всё смешалось; от долгого бега Тане начало казаться, что она чувствует во рту вкус собственной крови. Или это было оттого, что поле и было залито кровью, покрыто гарью и пеплом? — Я видела вёльву, — откашлявшись, крикнула Таня. — Мы переломим ход битвы, и тот огонь… Он сожжёт нас, а не землю! — Сколько угодно! — язвительно и зло отозвалась Медузия. Она была перепачкана в золе, рассеченная и уже зажившая скула кровоточила вновь, но её глаза всё ещё горели тем же гневным огнём, что всегда жил у неё внутри. — За нас обеих! — шепотом сказала Таня и, не давая себе перевести дух, бросила склянку оземь. Что-то ринулось на них — раскалённое и шипящее, сверху и снизу, так, что невозможно было укрыться, но прежде, чем огонь достиг своей цели, Таня накинула на себя и Медузию огромный чёрный плащ. И когда мир померк, она не чувствовала ни боли, ни страха, ни горечи. *** Идавелль-поле было покрыто пеплом. Воздух был густым и тяжёлым, и каждый вдох давался едва-едва, точно на груди у Таньки лежала огромная плита. Таня растянулась на выжженной земле и глядела вверх — туда, где сквозь тучи пыталось прорваться солнце. Клочок синевы, отвоеванный у смога и гари, неуклонно расширял свои владения. Она повернула голову и увидела Медузию, растянувшуюся рядом. Она, кажется, была без сознания, но Таня видела, что та дышит. Танька, ощутившая осторожную радость и нежность одновременно, повернулась и погладила Меди по волосам. От прикосновения Медузия открыла глаза, поморщилась и закрыла глаза вновь. И только когда она распахнула их снова, испуганно и неверяще глядя на Таню, Гроттер наконец поняла, что это ей не снится.