О чем умолчали отчеты

«Што-то тут не то», - мысль, отчаянно шепелявя, возникла в голове у Джеймса Кирка где-то между пятой и шестой попыткой проснуться. Голова гудела, глаза решили, что они в этом мире видели решительно все, и открываться отказывались. И почему-то сильно болела нижняя челюсть. «Штранно, подрался, што ли?» - Джим очень надеялся, что ему просто разбили рот, а все зубы остались целыми, да еще и на предназначенных природой местах, он поднял руку и попытался ощупать противно ноющие губы. Промахнувшись, сначала провел пальцем по подбородку, не найдя, впрочем, никаких аномалий, потом, по-прежнему держа глаза крепко зажмуренными, нечеловеческим усилием поднял руку повыше. И задел за что-то металлическое. Даже не фейерверк взорвался в голове, а огненный столп боли вознесся непоколебимой твердью, пронзая насквозь бедный череп. Кирк совершенно определенно помнил, что ничего даже отдаленно напоминающего металл в его губах вчера вечером не было. Сейчас воспоминания о вчерашних событиях напоминали скорее сыр, дырявый, а где-то и вовсе заплесневелый. Немного подумав (если этим словом можно обозначить процесс бессмысленного рассматривания пустоты, что сейчас занимала то место в его голове, в котором, предположительно, должен был содержаться файл под названием «вчерашний вечер»), Джим решил, что за отправную точку в восстановлении картины произошедшего и своего доброго имени, стоит взять момент, который он помнил совершенно четко – техническая посадка на планете, не отличающейся совершенно ничем особенным, не имеющей даже собственного названия, только порядковый номер. На ее поверхности, каменистой, безжизненной, было только несколько ангаров для кораблей, мотели (если поломка была достаточно серьезной, или если кто-то из экипажа устал от безликого однообразия и стерильной белизны корабля и мечтал приобщиться к миру насекомых, чьи бесчисленные колонии считали узкие кровати в номерах родным домом, растили там детей и строили планы на будущее; также предлагался вид из окна на соседнее здание, не отличавшееся архитектурным изыском, и стены, покрытые изначально обоями с цветочным орнаментом, а сейчас – узором из трещин, плесени и неподдающихся определению пятен) и бара, чья неоновая вывеска ЛУЧШИЙ БАР В ЭТОЙ ГАЛАКТИКЕ была своеобразным маяком для усталых путников, конечной точкой путешествия любого Одиссея, Меккой для верующего в лечебную силу забытья, даруемую алкоголем, что пролетал мимо этого богом забытого места. В баре подавали выпивку, что вышибает остатки разума из любой головы, даже самой твердолобой, даже той, где этого разума отродясь не было. О баре ходили легенды, шепотом рассказываемые в Академии Звездного Флота, обрастающие леденящими душу подробностями, передаваемые в качестве тайного знания каждому первокурснику, почти сразу после вручения карты кампуса и ключей от собственной комнаты. И капитан Кирк решил, что мимо такой достопримечательности он точно пройти не сможет. «Ш планетой ты определился. Молодец», - занудный голос, все еще шепелявя, буравчиком вонзился в многострадальную голову капитана, напоминая о необходимости выяснить хотя бы на Энтерпрайзе ли он. Один глаз открылся мучительно, разве что не скрипя, словно дверь, у которой целую вечность не смазывали петли, и чье скрежетание способно вызвать Дьявола и тут же его напугать выбранной тональностью беседы. На Джима очень внимательно смотрел доктор Маккой, который тоже, как к своему удовольствию признал Кирк, выглядел не лучшим образом. - Привет, - такой голос, наверно, был бы у утопленника, сообщающего миру живых о желании вернуться из колодца, где он умер тысячи лет назад. Нижняя губа, при каждой попытке ею двинуть, напоминала, что вчера с ней произошло что-то из ряда вон выходящее, требующее немедленного разъяснения, и из-за этого приветствие прозвучало скорее как «првт», что, впрочем, совершенно не смутило Боунса. - Доброе утро, Джим, - преувеличенно бодро и радостно поприветствовал его Маккой. – Как самочувствие? Джеймсу казалось, что по его внешнему виду совершенно ясно, какое у него может быть самочувствие. Заметив, что Боунс все еще ждет ответа, Джим выразительно похрипел и нахмурил брови, действие, на которое ушли остатки тех сил, что у него были. - Джим, - вкрадчиво произнес Боунс, подвигаясь ближе, - а помнишь, ты вчера говорил, что если смешать коктейли «Золотой топор» и «Секс по-ромулански», то ничего страшного не случится, а будет только очень весело? Джим не помнил, но это определенно многое объясняло. *** - Итак, - подняв бокал с коктейлем, Джим обвел взглядом Сулу (о чем-то договаривающегося с ополовиненной бутылкой рома), Боунса (пытающегося, разглядывая себя в ложке, нарисовать на собственном лбу какую-то надпись, потому что он всегда мечтал о крутой татуировке, но не был уверен, пойдет ли она ему), Ухуру (с непередаваемым изяществом строящую глазки ему, Боунсу, бутылке рома и доброй половине бара), Чехова (допивающим какую-то зеленоватого вида гадость, что порекомендовали ему как что-то, повышающее мозговую активность. Поумневшим он себя не чувствовал, но, по крайней мере, доктор Маккой теперь представлялся ему в виде зубной феи, возможно, это побочный эффект?) и победоносно отсалютовал им всем золотистым напитком, - выпьем за безумства! Первый тост был за Спока и Скотти, оставшихся на Энтерпрайзе. Второй – за всех остальных, оставшихся там же. Тост за безумства был третьим у Ухуры, шестым у Боунса и сбился-со-счету-каким у Джима. Наступил именно тот переломный момент, когда безумства хочется совершать, а не просто гипотетически за них пить. *** - А дальше? – внятная речь все еще давалась с трудом, поэтому Джим предпочитал обходиться минимумом слов, помогая себе другими выразительными средствами – поднимал бровь, загадочно ухмылялся, и громко хмыкал. Боунс на секунду прервал свой рассказ, чтобы подать страждущему стакан воды и удостовериться, что Джим не соскользнул обратно в благословенный сон, а внимательно слушает о том, почему ему стоит немедленно снять с себя регалии капитана и удалиться в любой ближайший монастырь на веки вечные. - Ничего хорошего, - мрачно ответил он. – Знаешь, что меня всегда удивляло – почему ты так стремишься позлить Спока? Что это бедное зеленое чудовище тебе сделало? - Мгрх, - многозначительно сообщил Джим. *** Как-то раз Спок обмолвился, что самое нелогичное, что есть в землянах – стремление украшать собственное тело с помощью татуировок и пирсинга. Татуировки Джим отмел сразу, со значением посмотрев на Боунса, как раз дорисовывающего иероглиф на лбу («Отмывать пришлось долго», - пояснил хмурый Маккой, потирая покрасневшую кожу), а вот пирсинг действительно заставил задуматься. Следующий круг выпивки помог определиться с местом прокола – нижняя губа и способом – игла, долька яблока, лед. Боунс, как единственный с опытом хирургического вмешательства, закончившегося выживанием того, над кем это самое вмешательство было произведено, взял на себя почетную обязанность человека, украсившего лицо капитана. Сережкой пожертвовала одна из посетительниц бара, к счастью Джима, это было не какое-нибудь гигантское украшение, вершина ювелирного искусства с кучей камней, металла и страз, а скромное колечко, которое Боунс, не слушая обвинений в порче продукта, простерилизовал в стопке рома. *** Маккой все-таки облегчил страдания своего пациента и помимо рассказа о событиях прошлой ночи, предоставил ему также пару таблеток обезболивающего, так что Кирк почти мог принимать участие в беседе, даже почти не шепелявя и не кривясь от боли при каждом звукоподражании. - Неужели в клятве Гиппократа, - получилось скорее «ипокрт», - нет фразы вроде «не делай пирсинг ближнему своему»? - А в правилах Звездного Флота есть что-то вроде «не подливай доктору Маккою, если не хочешь потом неприятных последствий»? - И что было потом? - Ничего особенного. Сулу тебя держал… - Я это ему еще припомню… - А я проколол губу и вдел сережку. Ничего сложного. Остаток ночи ты очень смешно разговаривал, беспрестанно коверкая слова, и продолжил пить, уверяя, что таким образом дезинфицируешь рану. - Какие-то рекомендации, док? Я могу уже вынуть этот кошмар? - Я бы не советовал, - покачал головой Боунс, - рана может воспалиться, наше счастье, что этого не произошло раньше, и я бы советовал не рисковать. Вынешь через неделю или две. - Ты предлагаешь мне, капитану корабля Энтерпрайз, ходить с проколотой губой? - Вчера тебя, капитана корабля Энтерпрайз, совершенно не смутил тот факт, что ты пытался убедить всех, что пить текилу с обнаженного живота – самый верный способ. - Но если это красивая девушка… - Нет, с твоего живота. - Что еще мне надо знать? - Постарайся широко не ухмыляться, может быть больно. *** Вынужденная необходимость носить сережку расстраивала Кирка вплоть до того момента, когда он увидел, как на изменения в его облике отреагировал Спок. Классифицировать эмоцию, исказившую обычно невозмутимую физиономию первого помощника Джим не смог, не без оснований опасаясь, что, скорее всего, это был незамутненный ужас, а не что-то иное. - Капитан, я полагаю, это украшение неприемлемо. - Есть директива Звездного Флота по этому поводу? - Нет, капитан, - после некоторой заминки признался Спок. - Значит, я буду носить ее столько, сколько захочу, мистер Спок. - Да, капитан. Через какое-то время губа болеть перестала, ранка практически зажила и ничто не мешало Кирку вынуть злополучный металлический предмет. Но что-то ему это сделать мешало. Возможно, банальное любопытство – почему это все так злит Спока? - Машинный отсек вызывает мостик, ответьте, капитан. - Да, мистер Скотт? - Мы готовы к вылету, капитан, ремонт успешно закончен. - Отличная новость, мне начала надоедать эта планета, - и Джим, нажав отбой, провел языком по сережке, жест, которые уже почти стал ему привычным. - Мистер Спок, вы как-то позеленели, вам нехорошо? – Маккой, громко фыркнув, проследил направление взгляда первого помощника и заметил капитана, то самозабвенно втягивающего в рот металлическое кольцо, то дотрагивающегося до него языком, выглядя при этом настолько порочно и невинно одновременно, насколько в принципе может выглядеть взрослый мужчина с сережкой в губе. - Все в порядке, мистер Маккой, спасибо за беспокойство, - кивнул ему Спок и величаво удалился, в качестве наказания не позволив себе напоследок взглянуть на капитана. - Джим, тебе не кажется, что эта шутка с пирсингом слегка затянулась? Ты Спока скоро до сердечного приступа доведешь, оно тебе надо? Джим в ответ упрямо выпятил ту самую пресловутую нижнюю губу, предмет обсуждения команды на протяжении последней недели, и тряхнул головой. - Может, мне интересно, где граница терпения у этого несносного вулканца. *** - Ты просто скажи, почему тебя это так раздражает, и я сразу ее выну. - Мне кажется это нелогичным. - И все? - Да, капитан. - То есть, то, что ты безостановочно пялишься на мой рот и изредка облизываешься – все от нелогичности? - Я просто голоден, капитан. - И все? - Да, капитан. - Меня начинает утомлять твое упрямство, Спок. - Я могу идти, капитан? - Если хочешь, ты можешь поцеловать меня, Спок. - Очень лестное предложение, но я вынужден ответить отказом. - Но ты целовал меня, когда меня привели на Энтерпрайз после того самого бара и не очень-то бережно кинули на пол моей комнаты. - На пол вы упали сами, капитан, вас укладывали не туда. - То есть, с тем, что ты меня целовал, ты не споришь? - Я не думал, что вы запомните это, капитан. - Не каждый день тебя целуют в только что проколотую губу. - Я причинил вам боль, капитан? - Ты удовлетворил тогда свое любопытство, Спок? – пожав плечами, уточнил Джим. - Не совсем, не хватает эмпирических данных, чтобы получить полную картину. - Я тебе предложил восполнить этот пробел, но ты отклонил мое предложение. - Я могу пересмотреть свой ответ, Джим? - Несомненно, мистер Спок.