почему ты её убил?

поперёк лобной пластины просвистела пуля. хлоя не упала, хоть лоб раскрошился на маленькие кусочки пластика, хоть тириум заволок диод и стекал на ковёр. хлоя не упала, она сидела так же — прямая спина, повинно опущенная голова. ровный пробор и капли тириума между тонких волос. хлоя не упала, ведь в ней нет мышц, которые расслабляются после смерти. в ней железо и остановившиеся шестерёнки. в ней не было жизни и нет смерти, но пистолет выпал из руки коннора. у хлои выключились глаза — именно выключились, а не закрылись или закатились. медленно. всё очень медленно и плавно, как в самой глубине пожара, когда даже секунды сгорели. «коннор?» — сахарный голос камски. «коннор?!» — рык хэнка. один слева, где-то вглубине — коннор не видел людей, видел только хлою, всё ещё сидящую. капля тириума упала с её лба на колени, справа повторно рыкнул хэнк. но людей коннор не видел, только страх повсюду и мерзкое колебание в пальцах. такое, что начали трястись плечи. от всего — взглядов сестёр хлои, собственных глаз в призрачном отражении окна. плечи дёргались, ладони колебались. а внутри ничего не соображало — слов нет, языка нет, только хлоя с пулей во лбу. и крик где-то в грудине. может ли вырвать андроида? коннор чувствовал, как внутри него собиралось цунами, такого же ярко-синего цвета, как и рана у хлои. коннор начал дышать сбивчиво, настолько, что это услышали её сёстры. коннор, наверное, закричал — сам не понял что, и зачем. коннор выбежал, видя перед собой лишь пятна, сгорающий лес — внутри всё трескалось с грохотом сломанной вековой осины. с криком обожжённого ясеня, с визгом упадшей сосны. всё падало и горело, биокомпоненты складывались, как карточные домики. ломались, словно крылья у мотылька и горели. пока коннор бежал до машины, пока от неё. пока не выбежал на трассу. пока не поскользнулся, упал, сжал замёршую, укрытую снегом траву в ладонь. и завыл, так, что захрустело железо в челюсти и в висках. так, что стая ворон, кружившая над пустым шоссе, потеряла сотню перьев. громко и больно, снег набивался под язык. хлопки крыльев ворон превратились в оглушительный скрежет. хэнк пару секунд боялся подойти, боялся дёрнуть за плечо. боялся и не понимал. а у коннора выключенные глаза перед собственными. гудение в голове, будто коннор — трансформаторная будка. хэнк еле как затащил коннора в машину. вместо криков из динамиков, вместо рёва щёток по замёрзшим окнам, коннор слышал только «почему ты её убил?». «почему» — в тёмной комнате, среди спокойных стен, спящего пса, огненное «почему» — рвало и терзало виски. «почему» коннор боялся — сворачивался клубком под одеялом и не хотел отключаться, боясь включиться раньше. утыкался в свои ладони и заставлял себя придумывать сны — киты и пятна, пустые торговые центры, снова киты, которых не убьёт тревога. не перекрутит, не заставит встать и искать свежий воздух, потому что до смерти хочется дышать. стены в темноте и едва поднимающаяся занавеска — внутри трубочки сворачивались и медленно ползли вверх. «ты» — вина проводила острым лезвиям по пластиковым запястьям — не больно, оттого и бесполезно, непонятно, зачем. коннор вставал и ходил, про себя говорил со стеной и с зеркалом. корил, бил, пока не заболели виски и кулаки, пока стекло не зазвенело предупреждая. «ты» блестело в сонных глазах сумо, «ты» мелькало вместе с фарами мимо проезжающей машины. «ты» отдавалось в дрожащих руках, неспособных зашнуровать ботинки, заталкивающих шнурки в них. в робких шагах по крыльцу и асфальту. жёлтый диод посреди снежного сна с домами, где небо растекалось чернильным пятном, морем. где не слышны хлопки крыльев, только скрип снега под ботинками. слышно ещё сердце — как качало вязкую синюю жижу, как рикошетило пулями то в правый, то в левый бок, как кричало «беги! от самого себя!». «её убил» — это бег, быстрый и нерасторопный, когда мороз рвал пластик на ранки, когда железо в каркасе звенело от ударов. это обледенелая набережная и ветер, срывающий шапку и снежинки с волос. это крик сквозь немоту, это падение хрусталя на толстый лёд. всё в тишине, только собственный голос пробирался к мозгу, треща в самое ухо: «почему ты её убил?» «я испугался» — жалкое оправдание, самая наглая ложь в пергаментной личине правды. но ведь правда. коннор испугался. коннор — разве он, нет, разве тот, кого нарекали этим именем, старательно сшивали именно таким, может испугаться? и испугаться так — до дребезжания в пальцах и синюшных пятен перед глазами. до слёз, хотя в него не закладывали слёзы. коннор порезался о звезду, маявшую над детской площадкой, коннор дважды упал. коннор шептал «прости... прости, пожалуйста!», до потери голоса внутри горла, до отказа механизма, который его рождал. звёзды висели над морем, ещё более тёмным, чем небо, и кричали, орали. гранями пытались порезать ниточки, привязывающие их к небу. как щеку коннора. он лежал, среди холода и льда, пока до щёк, до пореза, не дотронулись руки из света и тепла. поцелуй получился несуразный, изрядно медленный — коннор расстроен, хэнк замёрз, у одного губы двигались слишком быстро, другой дрожал. но теплым, горящим янтарным огнём среди заснеженной набережной. пошёл снег, между сарановых и седых волос заблестел белый пух. хэнк аккуратно поднял коннора. провел пятерней по волосам, убирая снег. — отвлёкся? — хрип блестит беспокойством. хэнк дрожит, легко одет. — пойдём домой. дома горел камин и пищала игрушка сумо, а в груди у коннора спокойно. пока холодный ветер не запоёт в тёмных щелях, пока стены вновь не начнут укорять. сейчас можно расслабиться, трепать сумо за уши, дремать на коленях у хэнка. от него вместо алкоголя пахло лимоном. леденцы из мягких, блестящих блистеров — их хэнк глотал вместо виски. коннор медленно засыпал, мысли шагали в такт часам. смятых блистеров вокруг хэнка становилось всё больше и больше. и поцелуев тоже — лимонных, немного липких, мартовским снегом тающих на губах.