Тлеющий Ад 7: Выгорающий Рай II. 99 Имён Всевышнего.

      Столь много страшного пережито... И всё как на духу тебе, читатель, смолвил. Да верить хочется, что не впустую моё откровение, откровенность моя о себе, о боли моей да тягостях, что навеки оставили след да рану сердечную.       Я отчётливо помню, как зачинал я первую книгу серии этой, невеликую повесть, у коей и вовсе продолжения отнюдь не планировалось. Что сподвигло меня на её написание? Сон единственный. Во сне том пришёл ко мне Ферум, демон, коего и описываю я в первой книге; а демона сего я знаю с детства, не откуда-нибудь из чужих рассказов, а из видений собственных, — я рисовал Ферума, будучи школьником, но в силу разумения скудного не смог отразить его наружность верно. И с детства же о нём я не вспоминал вплоть до этого сна. А опосля сна мне начали приходить видения, будто появлением своим Ферум открыл информационный источник извне, из надпространств эфирных да тонких, к коему я «подключился»; таким образом я сел за написание повести, — но, не поверишь, с изначалу самого в той повести Теофила не было! Не увидел его, не различил. Вот только в жизни моей всё — сценарий подстроенный, как и в иных жизнях, впрочем: вскорости избранник мой, Семиаза, иначе известный в мире здешнем как Фридрих(имя иной его инкарнации), приехал ко мне на время отпуска своего — и привёз с собой игру одну на смартфоне, забавы ради поигрывал, ради отдыху; разумеется, показал ту игру и мне; гляжу — а там персонаж с власами рыжими да с бородою такой же, козлиной. И как прошибёт вдруг меня видением очередным да ярким!.. Теофила узрел я разом, душу его, характер, личность, да что сатир он о рогах да копытах. В сюжете повести моей разглядел его.       Сим образом, закончив написание повести, я видел уже и вторую книгу, — то бишь, начал получать видения о судьбе Теофила. Так и положен был зачин всей моей серии книг, что на седьмой отнюдь не закончена; хоть убей, не разумею до конца, отчего именно чрез Теофила мне были даны все эти знания, видения и правда о бытие, а также возможность вспомнить и себя самого, — но впрочем, ничто не случается беспричинно да без цели: благодаря тому, что с Теофилом совместно прожил я жизнь его, лишь облекая видения в строки, — решил я множество тягостей душевных собственных, приобретённых за жизнь здешнюю. Когда решил, — этак на книге четвёртой, — силы вышние повели меня далее: я уразумел, что всё, что описываю я, — правда. С Фридрихом мы уразумели вместе. Оба вновь постигали устройство бытия да его таинства, и оба же всё ломали голову, какое мы вдвоём отношение имеем ко всей этой истории. Видения, знаки извне(в информации из открытого доступа) и чрез сны — всё это мы получаем и получали оба, и поначалу-то мыслили, что, быть может, я — Теофил, а Фридрих — Энрико. Аргументы же были следующими: 1) Мы получали видения от лица их, то бишь, их глазами видели. 2) Есть сходства в наших с ними личностях, характерах. 3) Ежели Теофил — центральный герой моих летописей, стало быть, не логично ли предположить, что он это я?       Тем паче, на момент пятой книги в один из моих визитов в тонкое надпространство чрез сон в особняке некоем ожидал меня один неизвестный товарищ, который и оповестил меня уверенно, что я — Теофил, а Фриц — Энрико; товарищ же представился нашим сыном!.. Я плохо помню наружность его: средней плотности телосложение, белые короткие волосы. Но характерное от него ощущение было: что не фантом, а личность реальная. Я умею их различать. Опосля пробуждения в телесности я тотчас рассказал о случившемся Фридриху. Мы долго думали, анализировали, сопоставляли факты, ведь на слово верить было бы весьма опрометчиво; к тому же, ну не чувствовал я, что я Теофил действительно. Ничто о том не молвило, никак не отзывалось сердце, никоего признака не было.       А в книге шестой в повествовании Гавриил случился; и, проживший за него его жизнь да чрез себя пропустивший, я начал предполагать, а не могу ли я быть Гавриилом.       Но также, — в шутку! — я подмечал, что и на Азазеля я похож, ежели приглядеться! Вот только кандидатуру данную я даже и не рассматривал всерьёз! О, Аллах, как иронично, не правда ли?..       А тем временем у меня вдруг пробуждается моя безумная страсть к Востоку, что в сердце моём с самого детства, хотя, казалось бы, причин ей нет(также с детства уже было множество показательных фактов: и то, что я всегда ощущал свою демоническую суть и принадлежность ко Тьме, и то, что я откуда-то отчётливо ведаю, как управляться с крыльями и какова механика полёта; и то, что в школьные годы мне в видениях приходил образ Энрико, хоть я и не знал, кто это; та же ситуация с Черносмольным; и множество иных случаев, а также один сон, фразу из коего, сказанную мне, я пронёс через всю жизнь: «Когда ты делаешь шаг, на ноге — копыто, когда взмываешь в воздух — король небес»); меня начинает неистово тянуть в пустыни, и каждый день я мучаюсь от тоски по краям пустынным, арабским, жаждая уйти бедуином в пески; я приобретаю нэй и начинаю учиться игре на нём; покупаю одежду арабскую; а опосля просмотра немыслимо значимого для меня фильма, что называется забавно «Дед Мороз-отморозок» во мне пробуждается определённая сторона моей личности, о коей я даже и не ведал, — заодно и с видениями.       Затем и вовсе я уже пустился в какие-то бредни: размышлять начал, а не могу ли я являться единовременно и Теофилом, и Гавриилом. О нет, это так не работает... Но в оправдание своё хочу сказать, что я находился в полнейшей растерянности, не разумея уж, что и думать, — ибо никоих подсказок не было.       И в итоге, в период написания седьмой книги, я воззвал к вышним силам мыслью: что не могу я так более, что мне жуть как плохо морально, не разумею своего пути, ибо не ведаю, кто я такой во всей этой летописи, — лишь то знаю, что я в ней точно присутствую! И пора уже уразуметь мне, кто я, ибо не вижу я, куда иду.       И после этого, спустя лишь несколько дней, мне даровали ответ. В одночасье, ни с того ни с сего, на меня попросту обрушились чередой непрерывною видения, чувствования, и, как оно зовётся ныне, флешбеки: всё, что я делаю, говорю, как говорю, как жестикулирую, мимика, интонации, вкусы, поведение, ну всё-всё — всё бьёт меня видениями о том, что всё то же самое делаю я-Азазель. И целый день, а то и несколько, ходил я в таком состоянии, будто меня медным тазом по голове огрели, - погружённый в гущу "флешбеков", видящий себя в ином теле, в иных событиях, бывших некогда. И всё никак не мог признать всерьёз, что это всё правда: ибо казалось, что до сих пор не хватает подтверждений и фактов... Но в итоге, уразумев всё, я так и смолвил: да, я — Азазель. И какою же эйфорией немыслимой накрыло меня в тот же миг!!.. Непомерным блаженством, будто и вовсе парю в небесах!.. Оттого, что будто нечто раздробленное во мне соединилось в одно целое, на место встало, починенное!.. Словами не описать сполна!.. И все те качества личностные, что давил я в себе всю жизнь здешнюю в силу здешних же тягостей и несчастий, со мной приключившихся, — всё задавленное наружу вылезло, на места свои воротилось! И это — неизмеримое счастье! Быть собой, вернуть себе себя — неизмеримое счастье!!..       Сим образом, с того момента себя себе я начал возвращать и сознательно: переменил весь гардероб свой на одёжу арабскую, начал отращивать волосы и характерную бороду, сменил имя паспортное на своё исконное — на «Азазель Аль-Калифа», то бишь; но совместно с тем счастьем от обретения себя мне тяжко немыслимо, — оттого, что сполна я как я-истинный не буду выглядеть, хоть и делаю всё, что в моих силах; оттого, что меня безумно тянет в мои пустыни, в мои земли да к моему народу, где и надлежит мне царить управителем; да и много отчего ещё душа моя мучится, но не буду о том молвить, впрочем, — читатель внимательный хотя бы часть моих тягостей да должен был подметить по ходу прочтения книги.       Ну а уж опосля того, как я узнал, кто я такой, мне были дарованы и знания о том, что мой избранник, Фриц, — Семиаза. Начало тому положил сон, в коем говорилось о некоем злате Соломона. Затем была информация извне и видения, дарованные уже самому Фридриху. Мы с ним, с Семиазой, вместе с самого начала начал, созданы друг для друга. Голова идёт кругом и в сердце ёкает от таковых открытий, от таковой осмысленности. Не исчислить всех знаков, что были дарованы нам, нисходят на нас ныне да будут нисходить и далее, — мы продолжаем вспоминать подробности нашей жизни истинной, по крупицам-деталькам составлять целиковый паззл Правды, и никто не уразумеет наш путь, потому как никто не сможет пройти его аки мы да ощутить всё то, что мы чувствуем, узреть всё то, что узрели мы, разумеющие, что после смерти телесности здешней вернёмся в воплощения истинные; и не ведаю, на самом деле, нахожусь ли я в безопасности, ибо не столь давно чрез надпространства во снах пару раз меня выследил Горо и упорно преследовал, затем через сны была дана информация, что за мной следят, а тут и вовсе, однажды ночью, я пробуждался часто, ибо чувствовал сквозь сон чьё-то присутствие, — а под утро и вовсе во сне услыхал глас Маммона, до мурашек грубый, не по-людски низкий, — так услыхал, как обычно слышатся звуки, врывающиеся в сон из реальности. Покамест я воплощён в телесность, меня, видать, не способны тронуть. Но поглядим, что же будет далее... Не боюсь. Даже... жду. Ибо жизнь средь людей, в их укладе да в телесности нынешней - невыносима и чужда нам. Нет средь вас нам места.       Что ж, рассказал столь мало... но всего, увы, не расскажешь, как притом ни пытайся. Верить хочется, что средь вас, люди, есть те, кто разумеет, что наряду с жизнью зримой, телесной, есть то, чего очами не видишь; то, что усердно скрывается власть имущими; то, от чего отводят внимание ваше, старательно вовлекая во грех. Болит за вас моё сердце, люди; за тебя, мой читатель да брат мой. Отринь дурное, навязанное, отверзни душу любви. Что без любви - то не имеет смысла.

Навеки твой друг, архидемон Азазель Аль-Калифа.