Новичок

      Полумрак комнаты. Серая обшарпанная стена. На потрескавшуюся кирпичную поверхность опираются напряжённые пальцы двух широких ладоней. На них сверху ложатся ещё две, почти такие же, нежно поглаживают, пытаясь расслабить. Пальцы одной из рук — той что сверху — обнимают другую, обхватывают плотно, словно желают слиться с ней, вторя движениям остального тела. Пальцы другой продолжают гладить ладонь. Постепенно поднимаются вверх по руке, доходят до плеча, массируют разминают, усыпляют бдительность, а когда мышцы расслабляются, цепко впиваются. Толчок. Стон. Вздох.       От кромки русых волос отделяется капелька пота. Бежит вниз по сильной загорелой шее, между напряжённых лопаток. Кожа, покрытая испариной, только помогает её движению, как и сокращение рельефных мышц спины, которые она огибает, словно ручеек горные ущелья. Но достичь конца пути ей не удается. Кончик розового языка подхватывает её и стирает проторенную дорожку, провожая почти к самому началу, лишь в основании шеи сворачивая вбок. Здесь к языку присоединяются алчущие губы, тормозя его движение, постоянно останавливая влажными короткими прикосновениями к коже. А, достигнув яростно пульсирующей венки, и вовсе замирают, присасываясь к ней, расползаясь в довольной усмешке, за их край выступают фарфоровые ребристые дуги белых зубов, они царапают кожу словно хотят прокусить и попробовать крови.       Но тот, кто снизу, не боится, откидывает голову, доверчиво подставляясь под новые ласки. Жарко стонет. Толчки учащаются, к ним присоединятся липкие шлепки.       –М-м-м. Да. Ещё…       Стоны чаще, сладостнее, приглушённее. Пальцы на стене напрягаются ещё сильнее, почти шкребут ее. Голова опускается вниз, тело прогибается, с наслаждением подставляясь под шлепки.       — Ещё… Жестче… Рикс…       Тот, кто сверху, на мгновение замирает. Одна рука перестает ласкать ту, что под ней, другая — гладить плечо. Обе перемещаются на бедра. До боли впиваются в кожу. Толчки становятся яростнее. Нежность пропадает. Но никому до этого нет дела. Оба стонут. Хватка одной руки ослабевает, она спускается к паху, поглаживает, сминает, почти жёстко, срывая ещё один глубокий стон. Тот, что сверху, двигается ещё яростнее. Опирающийся о стену почти скулит. Толчок словно разряд тока. Тот что снизу, ощущает, как его заполняет изнутри, собственное семя стекает по опорной стене. Оба тяжело дышат.       Партнёр выходит из него, ложится на кровать. Запрокидывает руки за голову и блаженно прикрывает глаза. Он, тоже немного отдышавшись, разворачивается и идёт следом. Опирается коленом о кровать, намереваясь лечь рядом.       — Впервые ты назвал меня чужим именем, Гарс.       Даже в темноте видно, что приоткрытые глаза Хотча смотрят с укоризной. Гарс замирает, не успев улечься рядом.       У них свободные отношения. А какие ещё могут быть между двумя рабами — бесправной собственностью своих хозяев, существующих, чтобы развлекать, ублажать, обогащать? Но и у рабов есть чувства.       Они попали в дом ланисты Флавия вдвоем. Сдружились не сразу — слишком разные. Последовательный сосредоточенный упорный Гарс, и авантюрный увлекающийся раздолбай Хотч имели мало общего, но совместные тренировки, воля к победе и одиночество неплохо сближают. Настороженное недоверие сменилось крепкой дружбой, окончившейся в одной постели. До отношений рабов никому не было дела. Только Сторция порой подкалывала «голубков», впрочем делала это беззлобно, хоть и колко, а Хотч остроумно парировал. За что иногда заслуживал восхищённые взгляды Гарса. Их связь была прочна и крепка, насколько это возможно среди рабов, соперников, гладиаторов, не знающих, что принесет завтрашний день: свободу, славу или смерть. Пока несколько дней назад в дом ланисты не попал новенький.       Взъерошенные светлые волосы, внимательные серые глаза с проскальзывающей в них тревогой, отчаянная смелость и доброе сердце, которое было видно даже сквозь сумасбродные и порой жестокие поступки. Он всколыхнул в Гарсе воспоминания, которые тот тщательно прятал, в первую очередь, от самого себя.       Впрочем его постоянный партнёр не был виноват в том, что новенький почти не покидал мыслей Гарса. Хотч, конечно, не станет устраивать истерик или сцен ревности, но обижать друга Гарсу не хотелось, а потому он решил загладить вину. Медленно опустился на кровать как можно ближе, оперся на руку в районе подмышки неотрывно следящего за ним мужчины. Одним плавным движением перекинул через него ногу, садясь на бедра, взял тело партнёра в импровизированную осаду.       – Прости, Хотч.       Скорбно сошедшиеся на переносице брови и ухмылка на чувственных губах, наглость которой усиливалась по мере трения о пах партнера, в ответ на что вроде как уставшая плоть наливалась с новой силой. Гарс медленно приблизил к лицу Хотча свое. Губы любовника приглашающе раскрылись. Ждали, манили. Но когда горячее дыхание щекочуще коснулось чувствительной кожи, дразня, заставляя изнемогать от предвкушения поцелуя, губы Гарса вдруг промазали, коснувшись щеки. Быстро вернулись назад, словно испугавшись. Приблизились снова, желая извиниться. И вновь промазали, чмокнув вторую щеку. В третий раз попали в кончик носа, разрешая зубам слегка прикусить его. Эта игра завораживала и раздражала одновременно. И за секунду до того, как второе пересилило, все-таки попали в цель, страстно и нежно прижались, наглым языком вторгаясь, медленно и влажно лаская, искушая, завораживая, вынуждая ответить.       Когда поцелуй прервался, Гарс, почти не отрываясь, повторил.       — Прости.       — Прощение надо заслужить, — едва слышимый шёпот, и яростный, почти грубый поцелуй в ответ, который Гарса только сильнее завел. Он оторвался от губ. Спустился ниже к шее, поцеловал ключицы, грудь, прикусил соски, срывая очередной похотливый стон и заставляя партнёра выгнуться. Затем живот. Обводя ямку пупка, достиг паха. Несколько коротких поцелуев вдоль, чтобы сильнее раззадорить, впрочем это уже ни к чему — вновь восставшая плоть молила о внимании. Поцелуй в головку. Громкий стон. Яички прекрасно помещаются во рту. Сначала одно, потом второе, и оба. Язык ласкает кожу, зубы слегка прихватывают, срывая почти что крик, разрядом тока отзывающийся внизу живота, заставляющий член наливаться и пульсировать. Губы возвращаются обратно, оставляя яички во власти ловких рук, умело их массирующих. Снова целуют головку, обхватывают его, спускаются по стволу обильно увлажняя, ускоряются, вызывая пошлые чавкающие звуки, заставляющие обоих почти достичь предела. Стоны становятся громче.       Руки сжимающие серую простыню, отрываются от нее, перемещаются в русые волосы, концы которых приятно щекочут, усиливая ощущения. Напряжённые пальцы, массируя кожу головы, собирают их в небрежный хвост, надавливают на затылок, направляя. Чавканье становится чаще, громче. Стоны сдерживать труднее. Хотч беснуется на постели, достигнув пика, выгибается и бурно кончает.       — Да, Орвон, да!       Удивлённый взгляд на партнёра. Понимающая усмешка.       — Второй раунд за тобой.       Гарс медленно стирает с губ белесые следы, глядя в сияющее довольным блаженством и игривым превосходством лицо Хотча, и тут же, резко схватив его за бедра, переворачивает, ставит на колени. Подавляя притворное сопротивление, поглаживает внутреннюю сторону ягодиц, Хотч закусывает губу, сладострастно стонет выгибается по-кошачьи.       — Давай уже, хватит медлить, — почти мольба.       — А ты будешь представлять на моем месте сосунка с фиолетовыми прядями? — спрашивает Гарс, вводя второй палец и все ускоряя темп.       — Ты первый начал. Ну же, прошу, — стонущий шёпот. Он заводит сильнее, чем все остальное. На этот раз Гарс подчиняется. Входит резко, но наполовину, давая возможность обоим привыкнуть, насладиться наполненностью и ощущением теплого влажного опоясывающего давления, — а затем и полностью. Двигается быстро, с громкими шлепками плоти о плоть и чавкающими звуками, быстро приводя обоих к пику.       Вместе поваляться в кровати после не получилось. Едва отдышавшись, Хотч начал одеваться. Гарс, удобно устроившись на лежаке, спросил, издав разочарованный вздох из-за того, что поджарое гибкое и хорошо знакомое тело слишком быстро скрылось в складках тоги:       — Куда ты сегодня?       — На задание, ты же знаешь, — ответил Хотч, развернувшись в пол оборота, пока завязывал пояс. О подробностях распрашивать друга гладиатор не стал — если бы ему должно было что-то знать, тот бы обязательно рассказал.       — Береги себя, — бросил Гарс, когда Хотч был уже у выхода.       — И ты тоже, — сказал тот, игриво улыбнувшись.       Несмотря на бурно прошедший вечер, заснуть не удавалось. Гарс ворочался на жёсткой циновке, словно он не привыкший к трудностям гладиатор, а принцесса на горошине. В голову лезли разные мысли. Во-первых, он беспокоился за друга, которому досталась очень опасная миссия. Он бы хотел подменить его в ней, но Граут решил по-другому, а спорить с их наставником было бесполезно. С другой, из головы не выходили новенькие. Взъерошенные, одинокие, потерянные. Они попали в лудус в очень нестабильное, опасное время. И Гарс не мог перестать думать об этом, невольно размышляя об их дальнейшей возможной судьбе, особенно, Рикса.       Устав пытать себя бесполезными потугами уснуть, гладиатор оделся и пошел в сторону тренировочного зала. Возможно, физические нагрузки помогут ему быстрее заснуть, отдых был необходим — завтра предстоял тяжёлый день.       После долгой и упорной тренировки, заставившей каждую мышцу молить о пощаде, он шел в спальное крыло, а мысли, стоило дать им хотя бы немного свободы, вновь вернулись к новичку, связывая его с прошлым, вытаскивая то, что отчаянно хотелось, но никак не получалось забыть. Как ни гнал от себя Гарс воспоминания, как ни заталкивал их в самые дальние уголки своей памяти, они неизбежно всплывали на поверхность сознания, погружая его в тот злополучный день.       Ураган, неожиданно налетевший на город был настолько сильным, что даже мальчишки, которым обычно нипочём самые жуткие погодные условия, разбежались по домам. Уже подходя к чистому и уютному, находящемуся волею судьбы довольно далеко от остальных, жилищу родителей, он почуял неладное. А потом услышал душераздирающий крик и стремглав побежал вперёд. Он узнал голос матери. Но вбежать в дом ему не дали. Кто-то схватил его поперек туловища и, зажав рот, утащил в находящийся рядом с домом подвал.       — Веди себя тихо, а не то и тебя заберут, — в громком шёпоте, произнесенном ломающимся голосом он сразу узнал старшего приемного брата — Макса.       Отчаявшись родить собственного ребенка семья ремесленников средней руки взяла на воспитание беспризорника, надеясь не остаться в старости в одиночестве. А потом, словно по-волшебству, уже немолодая женщина родила собственного сына. Как ни странно, приемный малыш не стал ревновать ко внезапно появившемуся младшему брату, а прикипел к нему всем сердцем, помогая родителям в уходе за братом, всячески оберегая и защищая. А тот, подрастая, отвечал ему взаимной привязанностью и восхищением — братья были очень дружны.       Но однажды в их спокойный, уютный и размеренный мир вторглись клирики.       Понимая безысходность происходящего, мать дала вместе с деньгами и документами приёмному сыну задание во что бы то ни стало спасти брата, и он исполнял это задание в точности.       — Не пойду пусти. Там мама, — кричал, вырываясь младший.       — Ей уже не помочь, идём, Гарс, я обещал спасти тебя, — что есть силы держа вырывающегося мальца, убеждал старший.       Очередной душераздирающий женский крик заставил ребят замереть. Гарс вцепился в Макса, с мольбой заглядывая в глаза.       — Они же усыновили тебя, не бросили! И мы не можем! Мы должны им помочь! Пожалуйста!       Старший брат поддался невинной манипуляции младшего, и, несмотря на данное слово, рискнул, положившись на собственную природную ловкость и ум. Приказав брату сидеть в подвале, пошел в дом.       Через час забившегося в угол, настороженно прислушивающегося к каждому звуку мальчонку из сырого подвала вытащили устрашающего вида человекоподобные машины. Он визжал, кусался и вырывался, пока к нему не подошла невысокая фигура в фиолетовом плаще, пугающая гораздо сильнее любых разумных механизмов аурой смерти, окружающей её. Фигура брезгливо осмотрела затихшего мальчишку и равнодушно бросила: «На невольничий рынок его».       Он остервенело брыкался в руках тащившего его за шкирку к транспортнику преторианца ровно до того момента, пока они не прошли мимо вывороченной входной двери дома, за которой было видно проткнутое коротким клинком окровавленное тело отца, лежащее в неестественной позе изуродованное тело матери и труп брата, чьими остекленелыми глазами на развернутой к выходу голове на Гарса смотрела равнодушно жестокая смерть.       Увиденное навсегда запечатлелось в его сознании. Он никогда не оплакивал родителей. Хотя часто ревел по другим менее значительным поводам, которых у невольника-сироты было предостаточно. Он считал недостойным окроплять слезами свое горе, потому что гибель любимого брата была полностью на его совести и он был уверен, что если бы родители выжили, то никогда не простили бы ему этого сумасбродного поступка, ставшего фатальным для их старшего сына. Отчаянно цепляясь за жизнь, упорно карабкаясь наверх, Гарс держал в голове лишь одну цель — отомстить, чтобы ни чьи братья, сестры и родители больше не умирали. И казалось судьба была на его стороне — довольно быстро из бесправного, всеми шпыняемого служки, сменив несколько хозяев, он превратился в опытного гладиатора в доме ланисты, чьи идеи совпадали с его собственными. Он был рад и даже признателен за возможность участвовать в организованной Кассием шпионской деятельности, параллельно помогая другим таким же, как он, юнцам стать сильнее, выносливее, ловчее, давая возможность бороться за свои права. Только не ожидал, что в очередную поездку на так хорошо ему знакомый невольничий рынок, он встретит паренька как две капли воды похожего на его умершего брата.       В тот день, сидя в транспортнике, он отчаянно боролся с собой, чтобы не пялиться непрерывно на новенького. Вызверивался на непомерно веселого Хотча, заставляя того быть ещё более несносным со своими дурацкими шутками. Ему казалось, что его брат снова жив, сидит рядом с ним, и можно упасть перед ним на колени, рыдать и молить о прощении, объясняя, что его гибель последнее, чего хотел Гарс в тот день. И плевать, что парень на десяток лет моложе, чем был бы Макс. Только растерянный, непонимающий взгляд Рикса, да люди рядом останавливали его от этого поступка. А потом ледяной волной окатило понимание, что Рикс — это не его брат, и даже не его реинкарнация. Однако пришло какое-то холодное и почему-то злое озарение: всегда снисходительная судьба снова даёт ему шанс — искупить вину. Он должен помочь парню. Оградить его от того, что происходит в доме ланисты, или помочь, обучить всем тонкостям боя, если его участие (в чем Гарс практически не сомневался) неизбежно.       Вдруг он услышал похожий на волчий вой крик. Рванулся на голос, а добежав, похолодело застыл перед дверью, осознав, что она ведёт в комнату новичка. Отмер, дёрнул ручку на себя.       К счастью, было не заперто. Рикс в холодном поту метался по кровати, видимо, попавший в плен одного из кошмаров, которые часто одолевали тех, кто недавно потерял семью и свободу. Гарс, опершись коленом о матрас, схватил парня за плечи и стал звать, пытаясь вернуть в реальность.       — Рикс, проснись!       Кошмар никак не хотел его отпускать, но всё же сдался. Вцепившись в запястья гладиатора, новичок, открыл затянутые сонной пеленой глаза и расфокусированно заозирался по сторонам. А увидев рядом с собой пугающую в сумраке фигуру, резко оттолкнулся, вывернувшись, соскочил с кровати и схватив первое, что попалось под руку, приготовился обороняться.       — Все, тихо, тихо, это я, — успокаивал Гарс, примиряюще выставив перед собой руки. Наконец взгляд парня обрёл осознанность.       — Ты? Как ты тут оказался? — удивлённо спросил он, но импровизированное оружие из рук не выпустил.       — Шел мимо, услышал крик, решил проверить, дверь была не заперта. И опусти книгу, она тут ни при чём, — добавил гладиатор.       Рикс посмотрел на свою руку, словно впервые её увидел, опустил, кладя «оружие» на стол. Потерев лицо, сбрасывая остатки сна, посмотрел на Гарса.       — Прости. Просто столько всего произошло…       — Не извиняйся, — перебил его Гарс, — я понимаю. Сам был таким. Тоже долго кошмары мучали.       — А ты как попал в гладиаторы? — гораздо более дружелюбно и с искренним интересом глядя на него, сказал парень, садясь рядом.       Гарс по доброму усмехнулся.       — Долгая история. Если выживешь после отборочных, расскажу.       Сосредоточенно нахмурившись, Рикс спросил.       — А что нужно делать, чтобы выжить?       Прямолинейность и честность новенького не могла не вызывать одобрения.       — Я научу тебя, если хочешь, — сказал гладиатор раньше, чем успел подумать.       — Хочу, — уверенно ответил Рикс, — я видел, как ты дрался на арене. Это было очень впечатляюще.       — Ты считаешь, что можешь оценивать мастерство гладиатора? — скептически выгнул бровь Гарс.       Парень смешался.       — Нет. Но мне показалось, что ты хороший боец.       — Ладно, не куксись, — рука сама потянулась к Риксу, взъерошив и без того растрёпанные волосы. Парень не отпрянул и посмотрел беззлобно, от чего в груди гладиатора разлилось давно забытое тепло. — Если завтра хорошо справишься с испытаниями, я попрошу Граута поставить меня твоим наставником.       — Спасибо, — Рикс смотрел удивлённо и с благодарностью.       — Но учить тебя буду не только я, знай это.       Парень кивнул.       — Ладно, мне пора, — Гарс поднялся и протянул на прощание руку. Рикс ответил сильным уверенным горячим рукопожатием и открытой улыбкой, от которой засосало под ложечкой.       — Я разбужу тебя утром, — сказал Гарс, прочистив внезапно запершившее горло.       Перед тем как закрыть дверь, ещё раз взглянул на парня — тот сидел, хмуро и сосредоточенно глядя себе под ноги, чем ещё больше походил на того, кто уже никогда не посмотрит вдаль. «Определенно подарок судьбы» — подумал Гарс. И он сделает все, чтобы не упустить его.

***

      — Не переживай, он выживет, — приоткрыв неперевязанный глаз, сказал Хотч, — Раз не умер в первые пару часов после воздействия скариума, значит крепкий.       Гарс на это лишь кивнул, излишне нервно вертя в руке наушник, принадлежащий новенькому, который он пару часов назад починил и теперь должен был отнести Грауту. Но перед этим решил заглянуть в больничное крыло, несмотря на то, что и так дежурил здесь последние двое суток все свое свободное время. Справедливости ради нужно сказать, что Сторция и Граут тоже не сильно отставали.       — Ты знаешь, мне вот обидно, — Хотч осторожно, стараясь как можно меньше тревожить повреждённые ребра, заложил одну руку за голову, — Я пострадал за наше правое дело, а в результате все бегают справляться только о здоровье этого сосунка. Где справедливость?       — Не гунди, — ответил Гарс, — все и к тебе заходят тоже.       — Давай поспорим, что если бы я тут был один, даже ты сюда бы заходил не чаще одного раза в неделю.       Гарс хотел было возразить, но не стал. Хотч знал его лучше других, а потому притворяться не было особого смысла. Он и так слишком много сил тратил на старание сохранять внешнюю расслабленность и веселость, при этом не находя себе места.       Сразу после последнего их с Риксом разговора Кассий вызвал его к себе и отправил «встречать» авгура Публия. Вернувшись с задания он узнал, что Хотч в больнице, а новенького подозревают в предательстве.       — Он не может быть крысой, — твердо заявил Гарс.       — Я тоже так думал, но запись разговора говорит об обратном, — раздражённо заявил Граут.       Старшего гладиатора не переубедили даже слова Ланисты о том, что не всё может быть столь однозначным, каким кажется. И когда Кассий сказал, что за новеньким нужно приглядывать, каждый из гладиаторов воспринял этот приказ по своему.       Гарс решил зайти к Риксу сразу после команды подъём. Поведение парня значительно изменилось с прошлого вечера — от былого дружелюбия не осталось и следа. Он вел себя замкнуто, настороженно. Почему-то Гарса это огорчало.       — Я не враг тебе, — вырвалось у гладиатора.       По глазам было видно, что новенький не спешил верить. На тренировку тот отправился в глубокой задумчивости. Впрочем, удивление от появления сына Ланисты на арене заставило всех отложить на время собственные тревоги. Как ни странно, именно Рикс поддержал порыв Лабеля вступить в ряды гладиаторов, а потом отказался нападать на него ради забавы помешавшегося от власти и вседозволенности клирика. С одной стороны, Гарс испытывал иррациональную гордость за новичка, нет, теперь уже полноправного гладиатора, брата по оружию, для которого честь была превыше всего, а с другой, он чуть не погрузился с головой в пучину отчаяния, разрываясь между желанием бросится на клирика, защитить того, кто никогда, ни при каких обстоятельствах не должен был погибнуть, и необходимостью оставаться на месте, чтобы тщательно разработанный план ланисты сработал как нужно.       Когда же авгур был арестован, Гарс не сразу нашел в себе силы подойти и просто спросить о состоянии парня не то что навестить его в больничном крыле. Он отчаянно боялся вновь увидеть неподвижное тело и остекленевший взгляд, ясно осознавая собственную вину в произошедшем. К счастью, его выручила Сторция, которая сама подошла к нему и объявила, что парень жив и, скорее всего, вычухается. И теперь все, кто был задействован в осуществлении плана по взятию под стражу клирика, дежурили у постели Рикса.       Из пучины тягостных мыслей Гарса вывели свистяще-рычащие звуки, которые издавал его товарищ, отправившийся в гости к Морфею. Гарс бесшумно поднялся и, убедившись, что один пациент больничного крыла крепко спит, а жизненные показатели второго в пределах физиологической нормы, отправился к Грауту. Но на выходе едва не столкнулся с выросшей словно из ниоткуда фигурой.       — Домина Августа, — удивлённо поприветствовал гладиатор, запоздало поклонившись, — что вы здесь делаете?       Возможно причина была в неверных бликах приглушенного света ночных ламп, но на мгновение Гарсу показалось, что дочь ланисты смутилась.       — Мне спросить твоего разрешения, раб, где и когда я могу находиться? — высокомерно задрав подбородок резко бросила она.       — Нет, что Вы, — снова склонив голову, ответил гладиатор, — просто неожиданно увидеть Вас здесь лично.       По правде сказать, в эти два дня, что новенький лежал без сознания, больничное крыло стало очень популярным местом. Помимо гладиаторов, дежурящих у постели товарищей, сюда несколько раз заходил сам ланиста. Кроме того, Гарс часто встречал его младшую дочь, что было неудивительно, так как девушка имела доброе сердце и активно интересовалась целительством. А ещё он пару раз сталкивался с уходящим Лабелем, чье посещение так же не было чем-то странным: парень явно был признателен рабу за его поддержку на арене. Но вот увидеть здесь старшую дочь Ланисты он никак не ожидал.       — Рабы — собственность своих хозяев. А хороший хозяин должен заботится о своем имуществе, — улыбаясь сказала Домина, впрочем прозвучало это как-то слишком… торопливо. — Я хотела знать, не понесет ли дом Ланисты убытков в ближайшее время.       — Не волнуйтесь, думаю, убытков не будет, — сдержанно ответил гладиатор.       — Что ж, прекрасно. Значит, я вновь могу заняться своими делами. Она поправила густую иссиня-черную шевелюру и, грациозно развернувшись, отправилась прочь.       Гарс проводил её хмурым задумчивым взглядом, но потом и сам поспешил к Грауту.