Dimmuborgir / Тёмные города

      Однажды поздним осенним вечером он выходит прямо из тени.       Она идёт домой. Мимо проносятся машины, здания и остальные люди. То самое предательское ощущение безопасности, которое можно найти среди цивилизации, в этой постоянной близости к другим людям, даже если на самом деле их нет рядом. Белый шум большого города гудит вокруг неё.       Девушка поднимается по старым каменным ступеням с насыпи, когда он ступает из темноты в ровное марево света, отбрасываемого вычурным фонарным столбом. С одной стороны вылеплен массивный лев из белого камня, с другой — река. И вот он, внезапно появившийся на верхней ступени лестницы и глядящий на неё сверху вниз.       Она не пугается.       По крайней мере, поначалу.       Она поднимается ещё на две ступеньки, прежде чем спотыкается, останавливается и понимает, что мужчина, стоящий выше неё, не двигается. Он просто стоит там, преграждая ей путь, но её это нисколько не беспокоит. В конце концов, ни в его позе, ни в выражении лица нет ничего угрожающего. На губах мужчины играет улыбка, но глаза скрыты в тени. Он хорошо одет, ухожен, среднего роста и крепкого телосложения. По-видимому, её логика посчитала, что он не представляет опасности, поэтому, ни секунды не медля, девушка делает ещё один шаг по ступенькам навстречу ему.       — Я могу вам чем-то помочь? — окликает она, по-прежнему не тревожась, но, возможно, что-то незначительное, что-то зарождающееся начинает шевелиться в глубине её мозга. Потому что она уже достаточно близко подобралась к нему и может ясно видеть его лицо в свете уличного фонаря, но, несмотря на это, оно всё ещё скрыто словно за туманной дымкой. Скулы мужчины высокие, брови изгибаются над глазами словно вороновы крылья, полные губы по форме походят на сердце, но свет падает на его лицо неправильно, и создаётся ощущение, что он рассеивается при малейшем соприкосновении с кожей.       — Привет, — говорит он, и она видит, как уголки его губ растягиваются, превращаясь в настоящую улыбку. Его зубы прямые и белые. Острые. — Да. Помощь нужна. Думаю, с этим ты прекрасно справишься.       С этими словами он делает шаг к ней, и она, наконец, видит его глаза.       Она чувствует дрожь. В пальцах рук и ног начинает покалывать. Сердцебиение эхом отдаётся в ушах. Инстинкт бегства овладевает ею. Древний. Первобытный. Адреналин, который окутывает тело и от которого некуда деться. Девушка нащупывает рукой перила, обнаруживая слабое утешение в том, насколько прочным кажется холодный металл. Вздохнув, она начинает медленно отступать назад. Шаг за шагом. Вниз. Осторожно нащупывая ногами опору, ибо, несмотря на то, что ей отчаянно хочется развернуться и сбежать, она не может отвести от него взгляд. И не хочет поворачиваться к незнакомцу спиной.       Мужчина повторяет каждый её шаг, следуя за ней вниз. Девушка не может припомнить, когда в последний раз испытывала такой ужас.       — Как тебя зовут? — спрашивает он, в его голосе отчётливо слышатся нотки веселья.       — Гермиона, — машинально выпаливает она. Это слово вылетает словно с отскоком, гласные буквы зависают в пространстве, которое ранее занимало её тело. Она разворачивается, перепрыгивая через пять ступенек и заставляя листья, устилающие лестницу, взметнуться вверх, а голубей высоко взлететь в воздух.       А затем она бежит.       Он позволяет ей удалиться на достаточное расстояние, чтобы девушка поверила, что у неё есть шанс. Конечно, это продуманная до мелочей щедрость; скоро она убедится в этом.       — А ты можешь называть меня Томом, — шепчет он, догоняя её, хватая за руки и притягивая к себе. Грубая пародия на объятия. Его рука лежит на её груди, губы прижаты к уху, когда он использует импульсы её тела против неё самой, чтобы развернуть к себе. Сумочка соскальзывает с её плеча и падает на землю. Она пытается вырваться из его хватки, но он совершенно равнодушен к этому, наполовину неся, наполовину таща её обратно к массивной лестнице. В поле зрения появляется лев, огромный, возвышающийся над ней, кажущийся бледным и безжизненным на фоне туманного ночного неба.       Она ни разу не подумала закричать. Позже она будет задаваться вопросом, почему.       — Помнится, раньше этот зверь был рыжим, — пробормотал он ей в кудри. Это странное замечание, на которое девушка не обращает внимания из-за испуга. Оно не имеет никакого смысла, поскольку лев был выкрашен в рыжий цвет более пятидесяти лет назад.       За мгновение до того, как они исчезают, ей удаётся понять, что он тащит её в глубокую тень позади постамента льва.       Вокруг неё всё начинается вертеться. Огни города, чёрные такси, красные автобусы, лодки, плывущие по реке, и часовая башня на другой стороне моста; всё это кружится в ядовитом вихре. И в центре всего этого находится она: её тянет во все стороны, она не ощущает никакой твёрдой опоры, кроме мужчины, расположившегося за её спиной.       В воздухе вокруг неё раздаются крики, её безжалостно перемещают в пространстве, атомы и молекулы расщепляются, а затем снова собираются вместе. Боль от этого перемещения схожа с белой горячкой — её нервные окончания обнажены и облуплены. И существует лишь одна мысль, глубоко высеченная на её костях: она этого не переживёт.       После этого её выбрасывает на другую сторону, и она падает на неровную, каменистую землю; это уже не было гладкой брусчаткой, выложенной возле Темзы.       Несмотря на то, что она стоит на четвереньках, у неё кружится голова и её рвёт, пока всё тело одновременно сводит судорогой. Она до крови раздирает пальцы, впиваясь когтями в камень под собой, пытаясь зацепиться, ухватиться за что-то твёрдое и реальное.       В конце концов, сердцебиение замедляется, голова перестаёт кружиться. Позывы к рвоте ослабевают. И это довольно сомнительное благословение, ведь теперь, когда её больше не выворачивает наизнанку, она становится довольно чувствительной к температуре.       Холод. Мороз. На ней надето платье, лёгкие колготки, сапоги по щиколотку и плащ, подходящий для Лондонской осени, — города, согретого благодаря загрязнениям окружающей среды. Воздух здесь кажется арктическим, потоки ветра легко проникают через одежду, кожу, кости. Дыхание вырывается изо рта морозными облачками, и зубы сразу же начинают стучать.       Она стоит. Засовывает разодранные пальцы в карманы, чтобы согреть их. Оглядывается.       Мужчина, который привёл её сюда, находится чуть поодаль, быстрым шагом удаляясь от неё. Она оглядывается по сторонам, пытается понять, где находится, нет ли поблизости чего-нибудь, куда или к кому можно было бы обратиться за помощью. Здания, люди, машины.       Вокруг нет ничего.       Пейзаж настолько другой, что поначалу в голове проносится истеричная мысль, что он забросил её на другую планету. Но вдалеке ей видятся звёзды, поэтому, откинув голову и уставившись в небо, она видит, что над ней всё то же самое. Знакомые созвездия, туманности располагаются на своих привычных местах. Убывающее светило занимает тот же участок неба, что и тогда, в городе.       Но в этих пейзажах нет ничего знакомого. Пустынная, суровая чёрная земля с рыхлым снегом и постоянно воющим ветром. Здесь нет ни деревьев, ни какой-либо растительности. По сторонам и позади она видит заснеженные вершины. А прямо впереди…       Над ними возвышается что-то похожее на тёмные башни и турели. Искривлённые и изрезанные, зазубренные, местами поломанные. Они встречают усыпанные звёздами небеса с величественной надменностью, их мрачность настолько торжественна, что лишает ночное небо живой энергии.       Она никогда не видела ничего подобного.       Беспокойство, которое она испытывает, изучая эти причудливые образования, пронизывает до костей. Инстинктивно. Из глубины её души поднимается глубокое чувство осознания, о существовании которого она и не подозревала: здесь произошло что-то грандиозное, давным-давно, что-то…       Она снова оглядывается по сторонам. Вокруг лишь пустынное небытие. Никаких признаков жизни, которые она ожидала увидеть. Единственный другой человек здесь — это мужчина, который каким-то образом привёл её в это место. Она дрожит от холода, она напугана, и ничто не имеет смысла, ничто, но…       Из двух зол выбирают меньшее.       Она бежит, чтобы догнать его.       Она добирается до него как раз тогда, когда он пробирается через мрачные строения и колонны. Мужчина искоса смотрит на неё, и улыбка, искривившая губы, откровенно насмешливая.       — Это не так уж сложно, правда?       — Как ты это сделал? Ну, перенёс меня сюда? Я была в Лондоне. Я была на пути домой, я…        — Тише, — перебивает он, — от твоей болтовни у меня голова начинает болеть.       Она замолкает, но только потому, что внимание полностью поглощено тёмными коваными формами, окружающими их. Её глаза расширяются, пока она пытается понять смысл всего этого, осознать происходящее.       Это казалось мифологией в окаменевшей форме. Бушующий огонь, обращённый в камень. Чёрный адский пейзаж, напитанный первобытной красотой и древней яростью. Звёзды, мерцающие высоко над всем этим, кажутся слишком далёкими, слишком холодными и отчуждёнными, чтобы утешить её, как это обычно бывает.       Она шагает по снегу и лаве.       Они пробираются между двумя покосившимися колоннами, углубляясь всё дальше в то место, в котором становится всё темнее, пока башни и колонны нависают над ними. Лунный свет едва доходит до них, и он, тихо пробормотав, поднимает правую руку. На его ладони начинает танцевать маленький шарик света. Он не обжигает его, но излучает тёплое свечение, заставляя тени мерцать на окружающих их скалах.       — Кто ты? — шепчет она напряжёнными губами, следом пытаясь вырваться из его хватки. Рука, не держащая световой шар, дёргается и хватает её за запястье, притягивая обратно к себе грубым рывком.       — Я всего лишь тот, кто хочет вернуться домой, малышка.       Он останавливается и поворачивается к ней лицом. Мужчина смотрит на неё, — по-настоящему, серьёзно, — и это одновременно ужасает и завораживает. И его взгляд, от которого по телу проносится дрожь, побуждает её бежать, но бежать некуда, и он слишком крепко держит её. — И ты поможешь мне. Ведь так?       — Я не знаю, о чём ты и кто ты, но если ты вернёшь меня домой, я обещаю, что ничего никому не скажу, я не…       — Идём.       Он полностью игнорирует её слова, но его хватка на запястье остаётся крепкой, и он заставляет девушку идти дальше. Её ноги начинают промокать из-за тонкой кожи сапог. Ветер хлещет маленькими кристалликами льда ей в лицо, бьёт по щекам. Она спотыкается из-за усталости и неровной земли, и несколько раз она оставалась на ногах только благодаря его хватке.       Этот мужчина, Том, он сказал, что его зовут так, кажется совершенно непоколебимым, не тронутым погодой и напряжением. Она смотрит на его профиль, частично скрытый поднятым воротником; прямой нос, тени, отброшенные на скулы, грани морщинки в уголках глаз.       — Где мы? — она едва может говорить, зубы стучат так сильно, что у неё болит челюсть. Гермиона потеряла чувствительность в пальцах рук и ног, в кончике носа.       — Вы называете это Исландией, — пробормотал он учтиво, но рассеянно, его внимание приковано к чему-то перед ними. Он останавливается и высоко вскидывает руку, маленький шарик света весело танцует на его ладони. В мерцающем свете она видит, как впереди виднеются разрушающиеся ступени, грубо выдолбленные в застывшей лаве. Они ведут к…       Она напрягается, пытаясь осмыслить увиденное.       Куполообразная арка идеальной формы. Вход. Она откидывает голову назад, а Том высоко поднимает руку, и нетерпеливый взмах запястьем заставляет его колдовской свет загореться значительно интенсивнее. Ярче. Она задыхается от того, что видит, различает.       Разрушенная мрачная цитадель, поросшая мхом, покрытая снегом и временем, развалившаяся ветхая церковь. Шёпот, бесконечный поток шёпота. Она чувствует, что природное воздействие достигло здесь своего апогея; это та самая точка, где произошло событие, когда-то навсегда изменившее здешний пейзаж.       Она поворачивается к нему, по собственной воле смотрит на него. В голове проносится мысль о том, что неудивительно, какой тусклый облик отбрасывает сюда луна: её свет падает на мужчину, и девушке холодно, чертовски холодно.       — Я не… нет. Нет. Пожалуйста.       Она даже не знает, что именно умоляет его не делать.       Он почти шепчет, почти жужжит ей на ухо, ведя вверх по скользким, неровным ступеням, и да, он практически нежен с ней. Но его дыхание на шее, его прикосновение к ней сулят применение насилия в доли секунды, если она решит воспротивиться, пойти против него.       Как только они оказываются у входа, он отпускает её. Гермиона стоит прямо напротив зияющей дыры, и её ужас приобретает живой оттенок: пальцы на ярёмной вене мешают дышать, зубы вонзаются в хребет, язык впивается в костный мозг. Сильный ветер обрушивается на неё, поднимая всё больше снега в воздух. Снежинки налипают на её ресницы, губы. По силе ветра она понимает, что это пещера, изнутри которой находится проход, ведущий на другую сторону. Учитывая расположение этого места высоко на скале, она непременно должна видеть небо, звёзды на том конце. Она должна увидеть «Орион», «Семь сестёр», «Сириус».       Перед её взором предстаёт лишь тьма. Тусклая, непроницаемая, настолько густая, что почти осязаемая. И за ней, внутри неё…       Том проходит под высокими готическими арками, в то время как она начинает отступать, стремясь спуститься вниз. Сквозь ветер она слышит эхо его шагов, что говорит о том, что здесь высокие потолки, а пространство гораздо больше, чем может показаться. Она знает как никогда раньше, что не хочет видеть то, что явит свет в его руке.       — Я бы не стал, — обращается он к ней, не оборачиваясь. Его голос усиливается благодаря соборному пространству, в стенах которого он стоит. — На многие мили вокруг нет ничего и никого, кроме нас, а твоя одежда не подходит для таких условий. Ты замёрзнешь там до смерти и не принесёшь мне никакой пользы.       Она начинает думать, что смерть может оказаться предпочтительнее, чем то, что он задумал. Она добирается до первой ступеньки, уже готовая броситься вниз и воспользоваться своим шансом, как он возвращается за ней.       Теперь в нём нет ничего фальшиво-нежного. Он в прыжке хватает её за волосы, и она воет от боли, когда он резко откидывает её назад и кружит в движении, впечатывая головой в свою грудь. Затем он запрокидывает её голову назад, чтобы видеть лицо, отбрасывает с глаз выбившиеся пряди волос и смотрит на неё.       Она видит, как шар света парит у его плеча.       Она пытается не смотреть на него, но мужчина не позволяет, он хватает её за подбородок так, что на нём остаётся след от пальцев. Принуждает встретиться с ним взглядом. Его глаза светло-голубые, с оттенком зелёного и алыми вкраплениями в черноте зрачков, которые заставили её бежать ещё в Лондоне. Его радужки поглощают свет звёзд, искажая их сияние.       Он так подходит этому пейзажу, — бледный, практически белый оттенок лица, чёрные волосы и глаза цвета северного сияния. Он выглядит так, будто ему здесь самое место.       Ей же, напротив, нужно убираться отсюда к чёртовой матери.       Он, кажется, не совсем с этим согласен. Том улыбается ей, и это выглядит дико, порочно, красиво. Похоже, ему доставляет удовольствие её борьба, то, как Гермиона сопротивляется ему.       — Я знаю, что тебе больно, малышка. Я знаю, что тебе холодно. Скоро всё закончится. Скоро тебе больше не придётся ни страдать, ни мёрзнуть.       После этого он оттаскивает её за волосы назад к арочному проходу, ударяет её, и она падает на пол, оказавшись подле его ног. Он встаёт позади неё и с силой откидывает голову назад, обнажая хрупкое горло навстречу огромному чёрному пространству, внутри которого разносится шёпот.       Он упирается твёрдыми и острыми коленями в её плечи, его напевы гулко разносятся в воздухе над головой.       Она не знает языка. Он не похож ни на один, что она когда-либо слышала раньше. Он звучит так же древне, как лавовые образования вокруг них. Его голос нарастает вместе с песней; отражается эхом, гулом, завихрениями. Слова мужчины, кажется, ещё больше распаляют ветер, он поднимается и воет вокруг них, и его речь цепляется за него, возносится вместе с ним.       И эта химера ветра и слов так же обволакивает что-то внутри неё.       Обволакивает позвоночник, рёбра. Заставляет что-то пробудиться, что-то, чего она никогда прежде не испытывала. Что-то до сих пор дремлющее, но теперь оно приходит в сознание — вот оно распрямляется, выгибает спину, затем протискивается вверх, наружу. Вверх по пищеводу, через глаза, рот и нос. Это больно, и она кричит вместе с этим, вопит и орёт, пока её голос не разбивается на мелкие осколки.       И становится всё более и более мрачным, и Гермиона думает, что, возможно, это исходит именно от него. Что-то мощное и гулкое, зловещее, возвышающееся над ними, окутывающее их обоих сзади.       Затем его голос выходит на крещендо — пугающий резонанс повелевания и властности. Он настолько силен, что её качает вперёд, и только крепкая хватка за волосы спасает девушку от удара лицом о неровную землю. Его голос срывается на финальный вой, и кажется, что он способен сдвинуть горы, расколоть всё это место на части…       И это не может не радовать его. Но ничего не происходит.       Она чувствует, как ветер утихает, возвращаясь к чему-то естественному, а окружающий их мир светлеет, следом сменяясь ночью. Он сердито ругается, определённо, на английском языке, и разочарованно дёргает её за волосы — совсем по-человечески.       — Что случилось? — в конце концов спрашивает она, и, хотя её голос срывается, ей всё равно, потому что она уверена, что сейчас умрёт от боли или переохлаждения — или от того и другого.       Он опускается на корточки позади неё, и она чувствует, как его холодные капли пота замерзают на щеке, когда он наклоняется вперёд и шепчет ей на ухо:       — Скажем так, это оказалось немного сложнее, чем я предполагал. Мне нужно больше… м-м-м, ключей. Больше ключей, чтобы вернуться домой.       Он говорит сбивчиво, хрипло. Слова не совсем правильно формируются в предложения.       «Он измотан», — думает она, — «он измотан».       Что бы он ни пытался здесь сделать, это вымотало его, лишило сил.       Но она понятия не имеет, о чём он говорит, что делает, и она растеряна, сбита с толку. Смутно пытаясь вспомнить, что читала о гипотермии, прикидывает, сколько времени осталось до потери сознания. Минуты? Секунды?       Она будет только рада.       — Ты ведь постепенно теряешь сознание, да? Как некстати, ведь у нас получается прекрасный союз.       Он обхватывает её за плечи, и от его рук исходит тепло. Оно распространяется от мест соприкосновения, проникает в конечности, грудь, сердце. Оно избавляет Гермиону от холода, возвращает чувствительность пальцам рук и ног. Её зубы перестают стучать, разум проясняется.       Значит, она действительно нужна ему живой.       — Ты, чёртов ублюдок, — говорит она тихо, но отчётливо, — ты мог сделать это с самого начала.       Он негромко усмехается.       — Потише, малышка, и не отвлекай меня. У меня почти не осталось сил, чтобы вытащить нас обоих отсюда.       Затем он придвигается к ней ещё ближе, обхватывает сзади, и она слишком поздно понимает, что он собирается сделать.       Её «нет, не надо!» — единственное, что остаётся позади, когда они оба исчезают, а слова осыпаются на замёрзшую землю.