Dimmuborgir / Тёмные города

      — Я хочу домой.       — А я хочу, чтобы ты помолчала.       Ей не нравится то, как он выглядит при солнечном свете.       Оно ему не идёт: освещение. Оно открывает слишком много, но всё же — почему-то — недостаточно. Она не может найти этому объяснения, кроме того, что это привлекает слишком много внимания к тьме в его светлых глазах. Подчёркивает надменную жестокость, скрытую в тонких морщинках вокруг глаз и рта.       Он старше, чем ей казалось вначале. Когда они встретились в Лондоне, она подумала, что он едва перешагнул черту подросткового возраста. Но теперь, при этом свете, видно, что он намного старше. Гермиона просто не может сказать насколько.       На его висках играет слабый намёк на серебро, едва заметный, как будто его мыслям стало слишком тесно в голове. Как будто в какой-то момент они яростно вырвались наружу и оставили после себя лёгкое напоминание. И ещё — морщинки у уголков глаз и рта; очень тонкие, словно аккуратно прорисованные. В тех редких случаях, когда он ходит по маленькой комнате, его движения кажутся лёгкими, плавными, но ужасно расчётливыми.       Но особенно это заметно в его глазах. Они… они древние. Она не может это описать, не может достаточно долго держать это понятие в голове, чтобы оценить его и проанализировать, но… в глубине его взгляда есть что-то старинное, что-то по природе своей всезнающее.       В нём есть и застарелая ярость, и издёвка, и надменное презрение. Гордость.       Встречаться с ним взглядом слишком трудно, поэтому она избегает этого.       Кажется, мужчину это вполне устраивает.       Она думает, что, вероятно, прошло три дня, которые они провели вместе, теснясь в этой комнате. Небольшая кровать, стол, два стула, несколько крючков для одежды на стене. Пол выложен плиткой, на окнах выцветшие голубые ставни. На ней всё та же одежда, но она потеряла свой плащ где-то на полпути до этого места от Исландии. Впрочем, неважно. Здесь тепло, и воздух до ужаса сухой.       Он не сказал ей, где они находятся. Она не видела, чтобы он спал, или ел, или пользовался обшарпанной, неудобной маленькой ванной, примыкающей к комнате. Если она и спит, то сон её беспокойный, прерывистый и мучимый кошмарами. Она просыпается от запаха сомнительной, но восхитительной в своей простоте еды. Слипшиеся финики. Овечье молоко. Мягкие лепёшки и мёд с ароматом трав. Однажды — рагу с богатым ароматом.       Он… он сидел на подоконнике, под лучами солнца и луны, с тех пор, как они оказались в этой хибаре.       Это — единственное окно, а он не желает подпускать её к нему, однако она всё равно может видеть. Может слышать. Она различает вдалеке конусообразную крышу минарета. Она слышит молитвенные призывы. Первый — на рассвете, последний — с наступлением темноты. Фаджр, Зухр, Аср, Магриб, Иша. Она видит цвета охры, таупа и лазури. Терракотовый цвет. Она слышит арабский язык, доносящийся до неё со стороны небольшого домика, разговоры и крики, раздающиеся, как ей кажется, на территории близлежащего рынка. Иногда ветер доносит через открытое окно аромат солёной воды и слабое эхо птиц, летающих над морем.       Он почти ничего не говорит. Её немногочисленные попытки умолять, заговорить или что-то потребовать наталкивались на непробиваемое молчание, и она уже почти перестала пытаться. У неё возникло ощущение, что такое напускное спокойствие — это он, восстанавливающий свои силы: обессиленный хищник, дожидающийся возвращения полной мощи.       Тем не менее он достаточно силен, чтобы грубо пресечь попытки побега. Она знает, потому что пыталась.       Гермиона борется.       Её разум — по природе своей пытливый и ненасытно любознательный — совершенно не привык к безделью, инертности. Она привыкла решать головоломки и задачи, глубоко погружаться в сюжеты и исследования, но она не может разгадать его. Возможно, потому, что её разум также абсолютно практичен и трезв, а этот человек не поддаётся никакому примитивному, естественному объяснению.       Он телепортировал её из Англии в Исландию, а затем сюда. Он воззвал к пламени, чтобы осветить их путь. Затем он что-то сделал — она до сих пор дрожит при мысли об этом — у древнего арочного входа. Что-то, что обрушило тьму на них обоих. Она слышала… она видела… она чувствовала…       Нет. Нет.       Она вынуждена признать, что здесь происходит что-то сверхъестественное, потому что иначе можно подумать, что она сошла с ума.       А это немыслимо. Просто невообразимо. Гермиона Грейнджер не сумасшедшая.       Но, возможно, она уже близится к этому благодаря своеобразной смеси из скуки и страха. А также странного чувства внутри, — беспокойства, зудящего где-то глубоко под кожей. Что-то скребётся внутри птичьей клетки её рёбер; скрежещет когтями по костям. Что-то, что очень хочет выбраться наружу.       От этого она чувствует себя довольно жалкой.       — Почему я вообще здесь?       Достаточно жалкой, чтобы попытаться снова заговорить с ним.       — В тебе есть кое-что, что мне нужно.       Она не ждала от него ответа, но он заговорил с ней, не глядя на неё, его внимание якобы приковано к чему-то за окном.       — Что? — хотя, конечно, можно было догадаться. Если бы это была какая-нибудь информация, то, без сомнения, он уже попытался бы вытрясти это из неё. А она не питает иллюзий относительно своих способностей выдержать пытку, равно как и не сомневается в его готовности подвергнуть её этому.       Она думает о холоде в его глазах и одёргивает своё грязное платье.       Если это не что-то, что она вбила себе в голову, то это должно быть нечто иное, и она подозревает, что, чем бы это ни было, это очень важно для её дальнейшего выживания.       — Что ты… Я не понимаю. Я не особенная. В самом деле не особенная.       — О, ты даже не догадываешься. Совсем не представляешь, да? — он встаёт с кресла у окна, подходит к кровати, на которой сидит Гермиона. — Кровь, что течёт в твоих жилах, происходит от начала всех начал, но ты… — он усмехается, кривя губы: — Ты всего лишь жалкая, ничтожная девчонка.       Он накручивает на палец длинную прядь её волос, в то время как девушка не шевелится, словно мышонок, завидевший хищника. Он смотрит на неё, будто пытаясь найти в ней что-то, хоть что-то, достойное внимания.       Судя по тому, как кривится его рот, ему это не удаётся.       Он впервые прикасается к ней со времён Исландии, когда перенёс в эту комнату. Она совершает ошибку, заглядывая ему в глаза, и снова видит эти пунцовые пятнышки.       Они кажутся ещё больше.       — Кто ты? Ты… ты можешь… — её разум мечется в поисках подходящего термина, но не может его подобрать, и в конце концов она выпаливает: — Ты можешь творить магию.       Он резко отпускает её и отворачивается.       — Спи, — приказывает он ей через плечо.       Она повинуется, обессилев от того, что абсолютно ничего не добилась.

***

      Когда он будит её снова, послеполуденный свет заливает маленькую комнату, придав помещению скорее мечтательный и золотистый колорит, чем утомляющий и потрёпанный.       — Пора идти.       Когда он обнимает её и заставляет их обоих раствориться в водовороте, она слышит, как в минарете объявляют Аср.

***

      — Терпеть не могу жару, — заявляет он.       Они движутся в сторону острых горных вершин. Ей хотелось бы, чтобы это ощущение дежавю сопровождалось прохладным ветерком, возможно, снегом, но, увы, они находятся в пустыне. По крайней мере сейчас стоит тепло поздней осени — Гермиона подозревает, что в разгар лета здесь было бы совершенно невыносимо находиться.       — Ну тогда давай уйдём, — произносит она. Возможно, ему и не нравится жара, но его кожа цвета алебастра совершенно не тронута солнцем, в то время как её собственная не менее бледная кожа приобретает красный оттенок. — Просто делай то, что делал прежде. Исчезни.       То, что она добровольно готова подвергнуть себя ещё одному его перемещению, свидетельствует о том, как сильно она страдает. Гермиона едва оправилась после прибытия в Исландию и отбытия из неё. Её вновь вырвало, когда они очутились здесь — едкая желчь и наполовину переваренные финики оказались на охристом песке, а затем на её периферии появилось его лицо, в котором сквозило наполовину отвращение, наполовину скука.       — Нет. Здесь есть кое-что, что мне нужно.       — Что-то, чтобы вернуться «домой»?       В её голосе звучит насмешка. Независимо от того, планировал он это или нет, Том дал понять, что пока она нужна ему живой, и поэтому девушка переходит все границы. На мгновение он, кажется, позволяет ей это, но в его глазах мелькает яростный огонёк, когда он отвечает:       — Да.       Она спотыкается о неровный камень. Он не пытается ей помочь, и ей удаётся устоять на ногах, прежде чем упасть.       — Где именно находится твой дом?       — Не думаю, что ты хочешь это знать.       Она подозревает, что действительно не хочет.       — Тогда что тебе нужно? — попыталась она спросить.       Выражение его лица говорит ей, что он видит её попытку насквозь. Затем он дёргает подбородком вперёд.       — Вот. Наша цель.       Она останавливается, закрывает глаза от палящего солнца и вглядывается вдаль.       Сначала она видит только неровную, зубчатую горную цепь, сверкающую золотом в лучах заходящего солнца. Она не понимает, на что он указывает. Затем её взгляд опускается ниже, и, приложив некоторое усилие, она различает в тени горы высокие здания. Они того же цвета, что и гранит, возвышающийся над горой, и окружающий их песок. Византия. Гладкий камень, высокие укреплённые стены, колонны, башни.       — Монастырь Святой Екатерины, — говорит Том, после чего снова начинает идти.       — Святой Екатерины? — говорит она и спешит за ним. — Но почему ты… что… библиотека! Тебе нужна библиотека!       Она догоняет его, и он искоса смотрит на девушку.       — Ты знаешь о ней?       — Конечно знаю! — хмыкает она. — У меня первая степень по истории после окончания Оксфорда! Я посещала больше курсов и специальных предметов, чем кто-либо другой на моём курсе. В Святой Екатерине находится одна из старейших существующих библиотек в мире. Старее только та, что в Фесе.       — Молодец, — язвительно бормочет он.       — Я не знала, что мы в Египте.       — Тебе и не нужно было знать, — говорит он, пожимая плечами.       Она пытается оценить расстояние, которое им осталось преодолеть.       — Ты не мог перенести нас поближе?       — Нет, — коротко отвечает он.       — Почему?       Мужчина закатывает глаза, и она думает, что это выглядит странно по-человечески. Затем Гермиона задаётся вопросом: почему ей так кажется, ведь кем ещё он может быть, кроме как человеком?       — Я перенёс нас так близко, как только мог. Есть определённые места, которые устойчивы к более сильным аспектам моей… магии, — взмах его руки даёт понять, что это слово вряд ли уместно, но ради неё он готов с этим смириться. — Я должен туда войти так же, как и любой человек.       Он пресекает все дальнейшие расспросы, и они идут в тишине. Как только они достигают высоких стен, стремительно опускается темнота, и она думает, что именно так он и хотел. Именно так он и задумал.       Вместе с заходящим солнцем и глубокими тенями, конечно, приходит внезапная, поразительная прохлада пустынных сумерек, и она горько сожалеет о том, что раньше пожелала более прохладной температуры. Гермиона обхватывает себя руками, стараясь как можно сильнее согреть себя. Её платье грязное, колготки — того хуже, но они — её единственная защита от стойкого холода, обдувающего тело, пока Том молча ведёт её через открытые ворота.       Он проводит её между зданиями в практически полной темноте. Ей страшно и холодно, но её глаза расширены и борются с полумраком, пока она пытается рассмотреть как можно больше деталей этого древнего места, в то же время не забывая следить за другими людьми.       Помощь.       Он замечает это.       — Даже не думай, — тихо шепчет он, не глядя на неё. — Клянусь, я заставлю тебя пожалеть об этом.       Они проходят мимо Базилики Преображения Господня с колокольней, Колодца Моисея и монастырского музея. Его шаг бодр, но аккуратен, и кажется, что он знает маршрут, знаком со всеми лестницами, поворотами и переходами.       — Нам разрешён вход только после наступления темноты? — спрашивает она, когда они, наконец, оказываются в библиотеке. Его насмешливый взгляд, брошенный искоса в её сторону — достаточный ответ.       Она оглядывается по сторонам, пока они идут среди стеллажей. Кажется, здесь никого нет. Здесь нет света, но луна проникает через несколько окон, озаряя побеленные стены и тёмные деревянные полки, антресоли, столы для чтения, углы и укромные закоулки.       Но дело не в том, что она видит, а в том, что она чувствует.       Потому что пространство, в котором они находятся сейчас… наполнено шумом. Тактильным шумом. Гермионе оставалось только протянуть руку и коснуться слов, витающих в воздухе.       Она чувствует историю, заключённую в камне, граните, в штукатурке, пергаменте, велени, позолоченных деталях и древних языках. Она забывает, — всего на мгновение, — что находится в плену, что всё, что ей когда-либо казалось твёрдым, устойчивым, на самом деле является лишь зыбучим песком.       Потому что это… это необычно. Знания, содержащиеся в этих стенах… сказания, мифы, легенды, ложь и правда. Она тоже слышит это; улавливает акустику и вибрации, слова и фразы, шум, ветер. Всё это находит себе место внутри неё, окутывает рёбра: в том самом месте, где обитает пробудившееся в Исландии осознание.       Том издаёт низкий гортанный звук, который она, вероятно, могла бы назвать подозрительным.       — Это волнует тебя.       — Конечно, — вздыхает она, — как же иначе? Здешняя мудрость, история… Я просто… я…       — Ты — глупая мелкая девчонка, — говорит он негромко, но с острой яростью. — «Мудрость»? Ты ничего не знаешь, вообще ничего. Думаешь, кто-то, кроме победителей, пишет слова, истории? Всё здесь — огромная ложь, обёрнутая вокруг крошечных зёрен правды. Всё.       Она не отвечает ему, поглощённая этим необъятным кладезем знаний, который сгущает здесь воздух независимо от того, что Том думает об этом.       Гермиона подхватывает чёрную сутану, висящую на одном из стульев читального зала, и укутывается в неё, как в одеяло, стараясь подавить холод, пронизывающий до костей. Том уходит вглубь большого помещения, в тёмную часть библиотеки, где пахнет старым деревом и ладаном, пылью и чернилами. Она видит, как он проходит мимо пергаментов Синайского кодекса, игнорируя свитки и листы папируса, диптихи; столько богатства истории, что у неё кружится голова.       Однако это не то, что он ищет. Вместо этого он останавливается в самом тёмном уголке библиотеки перед большим византийским сундуком, декорированным резьбой. Он заперт, но стоит Тому взмахнуть рукой, как замок со щелчком открывается, и девушка может пополнить список сотворённых мужчиной вещей, которые по природе своей просто были невозможны.       — Ты ведь бывал здесь раньше, так?       — Много-много лет назад, — отвечает он, в его голосе чувствуется слабый оттенок веселья, как будто речь идёт о чём-то забавном, о личной шутке. Она подозревает, что не хочет быть в это посвящена.       Из сундука он достаёт книгу, отделанную чёрной кожей, потрескавшуюся и выцветшую, буквы на переплёте неразборчивы. Когда он открывает её, она видит, что пергаментные листы небрежно скреплены внутри. Их всего несколько, позолоченные детали сверкают, как драгоценные камни, когда он перелистывает их. Но в этом предмете есть что-то такое… жуткое, зудящее, что заставляет девушку отступить на шаг.       — Это… — она подбирает подходящее слово, но не может придумать ничего более подходящего, чем: — … что-то тёмное. Что это делает в христианском монастыре?       Он бросает на неё короткий взгляд.       — Ты чувствуешь сущность этой работы?       — Конечно, — говорит она и вздрагивает. — Это очевидно.       На самом деле она изо всех сил старается не шевелиться. В её теле ощущается беспокойство; дрожь, напряжённость. Она чувствует себя слишком маленькой для своей кожи, сквозь вновь образовавшиеся трещины сочится кинетическая энергия, между кончиками пальцев, в волосах вибрирует статическое электричество. Что-то отзывается в глубине грудной клетки, и ей хочется подойти ближе, провести ладонями по чёрной обложке.       Вместо этого она делает ещё один шаг назад.       Он смотрит на неё одновременно задумчиво и нетерпеливо.       — Возможно, твоё происхождение не настолько уж уныло и испорчено, как мне показалось в начале.       — Моё происхождение? Что ты…       — А теперь помолчи.       И он небрежно срывает обложку с листов. Не обращая внимания на её возмущённый вздох, он создает шар света, то самое весело пляшущее небольшое пламя. Он подвешивает его в воздухе над своей головой и подносит к нему первый лист, и она видит слабые начертания старого текста под новым, который и сам по себе является весьма древним.       — Палимпсест, — шепчет она. — Я читала о них. Мёртвые языки. Мёртвые культуры.       — Это верно, — говорит он, отвлекаясь. — И главное — утраченная информация.       Он внимательно рассматривает бумагу, крутит её во все стороны.       — Ты можешь это прочесть? — спрашивает она.       Он хмыкает.       — Я говорю и читаю на многих языках. И мёртвых, и живых. А теперь не мешай мне. Просто молчи. И… — он схватил её за руку, и она попыталась отпрянуть назад, почувствовав холод его кожи, — держись рядом. Тебе лучше не знать, что случится, если ты пропадёшь из виду.       Он отпускает её, возвращая своё внимание к листам, а девушка выбирает наугад книгу в кожаном переплёте, садится за читальный стол и открывает её. Она погружается в изучение иллюстраций, в чтение надписей на, как ей кажется, сирийском языке. Она блуждает в собственных мыслях, измождённая и измученная, и ничего не понимающая. Её мысли ускользают, и ей трудно ухватиться за них, распутать нити и разобраться во всём этом.       Что происходит? Кто он? Чего он хочет? Как же ей сбежать?       Гермиона теряет счёт времени. Лунный свет проникает через окно, что расположено прямо над ней, и скользит по старинной библиотеке; без него она совершенно потеряла бы представление о том, где находится в ночи.       Её внимание полностью сосредоточено на книге и пергаментных страницах, на своём отчаянном положении, поэтому сначала она не замечает, что он повернулся к ней. Что он изучает её с каким-то странным выражением, скользя взглядом по профилю, склонившемуся над старой книгой.       — Итак, расскажи мне, уважаемая выпускница исторического факультета, что ты знаешь о легендах о короле Артуре?       Она пристально смотрит на него — растерянно, устало. Но её академическая натура, та самая честолюбивая отличница, укоренившаяся глубоко внутри, не может не радоваться этой немного знакомой теме, стрелковой ячейке, в которой она может чувствовать себя в безопасности.       — Это как раз то, чем они являются. Легенды. Если король Артур и существовал, то вряд ли он был благородным рыцарем, скорее он был кельтским вождем. Выиграл несколько битв против саксов, вот и всё. Ни рыцарей, ни круглого стола, ни Мерлина. Всё это было придумано Монмутом, потом Мэлори, а следом и Теннисоном.       Его улыбка — широкая, насмешливая, как будто он знает что-то, чего не знает она, но наслаждается её слабыми попытками отстоять свои позиции.       — А чаша?       — Ча… Ты имеешь в виду Грааль? Святой Грааль?       Он коротко кивает, и она качает головой.       — Снова легенды. Небылицы. Утверждается, что Иосиф Арамифийский собрал немного крови Христа в чашу, где она превратилась в красный драгоценный камень. После этого он, по какой-то причине, отправился с ней в Британию, где та была утеряна. Король Артур и его несуществующие рыцари потратили несколько лет, пытаясь найти её. Но так и не нашли.       — Неужели?       — Да, — говорит она, уверенная в себе, а также в том, что выглядит усталой, грязной и потерянной. — К чему ты клонишь? Грааля не существует. А если и существовал, то король Артур никогда и близко к нему не приближался, опять же, если и сам он был реальным человеком, а не выдумкой из легенд.       Он улыбается ей кровожадной улыбкой, — молчаливое предупреждение, острое, как лезвие бритвы.       — Ты думаешь, что Святой Грааль поможет тебе «вернуться домой»?! Ты что, с ума сошёл? Совсем обезумел?       Ей приходится подавить истерический смех, когда она думает о том, что, возможно, ей придется признать существование магии, телепортации, колдовства и других его оккультных способностей, но, по-видимому, для него Грааль — это реальный исторический объект.       Она подозревает, что все её взгляды скоро будут перечёркнуты, многократно, фактически полностью уничтожены, но даже так… к чёрту Святой Грааль.       Она начинает смеяться, но он ведёт себя как ни в чем не бывало, будто она — буйный ребенок, чьи выходки лучше проигнорировать.       — Грааль в числе вещей, которые мне понадобятся, да, — это всё, что он говорит. И следом: — Мы уходим.

***

      На улицу, когда они снова оказались на территории монастыря, опустилась настоящая ночь.       — «Ведьмин час», — думает она, пока он ведёт её к воротам, и неожиданно заметив священника, неспешно идущего к базилике, видит реальный шанс с тех пор, как он выкрал её в Лондоне.       Она не колеблется. Ни секунды.       — Вы должны мне помочь! — кричит она. — Этот человек держит меня против моей воли!       И она бежит от своего похитителя, стремительно и отчаянно, через весь двор к монаху. Том с низким рычанием преследует её, но она не может расслышать погони.       Монах оборачивается на звук её голоса; изумление, написанное на его лице, ясно читается даже в лунном свете. Он приподнимает брови, глядя на сутану, которая по-прежнему накинута на плечи девушки, но при этом он протягивает руки, чтобы успокоить её, когда она подходит к нему. Он говорит что-то по-гречески, она не понимает, но слышит вопрос в мягких гласных. В одной руке он держит маленькую золотую иконку, и она хватает его свободную руку своей.       — Пожалуйста, помогите мне, — повторяет она, пытаясь увлечь его за собой, прочь от тёмного человека. Куда угодно, подальше отсюда.       В безопасное место.       Однако монах не поддается её попыткам, взгляд тёмных глаз обеспокоенный, но настороженный. Он снова задаёт вопрос, но не двигается, а ей нужно, чтобы он двигался, потому что когда она оглядывается через плечо, Том уже приближается к ним.       Его шаг неспешен. Нетороплив.       Это пугает её.       — Нам нужно идти, нам нужно бежать, — призывает она монаха и слышит, как её голос становится сиплым от слёз, чувствует, как дыхание учащается.       — Это было очень глупо с твоей стороны, малышка, — тихо говорит Том, когда доходит до них. — Действительно, очень глупо.       Она пытается возразить, потому что ничего другого не остаётся.       — Ты что, думаешь, я не поняла, что мне не суждено пережить это? Что я теряю в таком случае?       — О, ты просто очаровательна! — он подходит ближе к монаху и улыбается ему. — Видишь ли, дело не в том, что ты теряешь. Дело в том, что будут терять другие каждый раз, когда ты решишься на подобный трюк.       Он говорит что-то монаху по-гречески, при этом голос звучит мелодично и чётко. Эффект от слов мгновенный: мужчина отходит на шаг назад, хватаясь за большой крест, который носит на шее. Его глаза белеют, когда он протягивает цепочку Тому. Он судорожно сжимает другую руку, хватается за неё и тянет на себя, пытаясь защитить её своим телом и своей верой.       И он молится, пылко произнося слова на латыни и греческом.       Это не останавливает Тома.       Он делает последний шаг и медленно, почти нежно проникает в грудь будущего самаритянина рукой сквозь плоть, сухожилия и кости. Он вырывает оттуда сердце, оборачивается и смотрит на неё. И начинает улыбаться прекрасной, будто неземной улыбкой, а когда монах падает на землю между ними, Том протягивает Гермионе всё ещё бьющийся орган, кровь от которого стекает из его сжатого кулака.       — Вот, Гермиона. Ты обрекла его, и поэтому это сердце теперь принадлежит тебе, — он подносит его ближе к ней, заставляя девушку отпрянуть от металлического аромата. Она пятится назад и слышит в ушах дикий стук собственного сердца.       А может быть, это сердце в руке Тома.       Он видит выражение её лица и смеётся. Смех искренний и восторженный, чудесный, мальчишеский, но она слышит его издалека. Перед её глазами всё темнеет, происходящее становится туманным и мутным. Она задумывается: не впадает ли она в состояние диссоциативной фуги, чтобы защитить свой разум?       Он этого не допустит.       — Нет? Тебе не нужно сердце, которое ты заработала своим предательством? Что ж, хорошо.       И он роняет в грязь, топчет его ногой, перешагивая через тело монаха по направлению к ней. Он хватает своей испачканной рукой её подбородок, и она замирает. От этого контраста между холодной кожей и тёплой кровью на его пальцах её мутит, и это приводит девушку в чувства.       — Никогда больше так не делай, — шипит он. — У тебя складывается впечатление, что ты можешь уйти от меня. Что у тебя есть право выбора. Это не так. Я потратил целый век на твои поиски — неужели ты думаешь, что я позволю тебе ускользнуть от меня?       Она беззвучно качает головой, но не понимает, отвечает ли на его вопрос или отрицает всё, что только что произошло.       Он предпочитает истолковать это как первое.       — Хорошая девочка. Ты останешься рядом со мной, пока я не буду готов к тому, чтобы ты исполнила своё предназначение.       Затем он стирает с её щеки брызги артериальной крови.       — А теперь перестань рыдать и приведи себя в порядок. Мы отправляемся в Англию.