Dimmuborgir / Тёмные города

      Она просыпается в Ирландии.       Ей снились кошмары об извержении вулканов, заливающих лавой города, леса и моря. Всё окаменело, застыло во времени, хотя его как такового уже не существовало. Было лишь сплошное жёлтое марево, в котором невозможно услышать пение птиц и заметить какие-либо признаки жизни.       Когда она с некоторым усилием поворачивает голову, то понимает, в чём причина: Том лежит в постели рядом с ней. Он не спит, хотя по его виду чувствуется, что он жалеет об этом. От её лёгкого движения он поворачивается и встречается с ней взглядом. Он выглядит ужасно: кожа бледная и покрыта испариной, глаза тусклые и впалые, а губы настолько сухие, что на них виднеются трещинки.       Они оба невероятно измотаны.       — Я не хочу делать это снова, — говорит она.       Его губы прорезает ухмылка — едва заметная, — но она выглядит искренней. Гермионе хочется увидеть её снова.       Это… это плохо.       — Ты отлично справилась, Гермиона, — бормочет он и тянется к ней, но она отстраняется, и между его бровей пролегает хмурая складка.       — Сны… кошмары, которые я вижу… они ведь из-за тебя, да?       Том не пытается отрицать это.       — Разумеется, — говорит он и переворачивается на спину, сложив руки за головой. — Твои барьеры ослабевают во сне. И что-то обязательно… просачивается сквозь них.       — И для тебя, — медленно произносит она, — это не кошмары, верно?       — Нет, — просто отвечает Том, глядя в потолок. — Не кошмары.       Она тоже смотрит вверх, пытаясь понять, как страшные грёзы могут быть чьими-то будничными мечтами. Но не может. Вместо этого таращится в потолок, не сразу понимая перемены. Потолок слишком высоко. С огромным усилием она садится и пытается понять суть происходящего.       Они не в номере отеля в Израиле, как ей думалось. Они находятся в круглой комнате, потолок, стены и пол которой выложены камнем. Высоко, гораздо выше, чтобы она могла дотянуться, виднеются витражи, обрамляющие все стены. Цвета драгоценных камней кажутся яркими — перемешанные друг с другом синие, зелёные и красные оттенки. А под потолком расположены балки, перекрещивающиеся друг с другом в бесконечном полумраке.       На противоположной от кровати стене находится окно в свинцовой раме. Гермиона на секунду теряется, но всё-таки встаёт с кровати и направляется к нему. Она босая и с обнажёнными ногами; Том, должно быть, снял с неё колготки и туфли.       Она смотрит на развалины. Выщербленные камни и зияющие пустоты там, где они должны быть. Некоторые колонны стоят вертикально, некоторые — косо, а выцветшая старая каменная кладка беспорядочно врезана в землю.       Впереди простирается старинное кладбище. Красивое и заброшенное, с надгробиями, высоко торчащими из земли, покосившимися под странными углами или просто обвалившимися. Голые тисовые деревья и запущенные тропинки, поросшие бурьяном и завядшими дикими розами.       Идёт снег. Крупные снежинки тихо оседают на землю, изредка закручиваясь озорными порывами ветра. Он уже лежит толстым слоем на земле, на могильных плитах, на разрушенных ангелах.       Это место красивее и спокойнее, чем может быть. Гермиона не может перестать разглядывать его, даже несмотря на нестерпимый сквозняк, несмотря на ноги, которые практически обратились в ледышки, и несмотря на то, что ей приходится практически опираться на подоконник, чтобы оставаться в вертикальном положении.       — Мы в заброшенном монастыре, — доносится из-за спины голос Тома. — Эта башня — единственная сохранившаяся его часть. Это лучшее, что я смог сделать. Думаю, мне стоило больших усилий перенести нас сюда.       Она смотрит на кельтские кресты на кладбище, на богатые украшения, на занесённые снегом холмы.       — Ирландия? — хрипловато предполагает она.       — Верно.       Гермиона снова поворачивается к нему. Том по-прежнему лежит на кровати, и не похоже, что в ближайшее время он собирается вставать.       — И что мы здесь делаем?       Он пожимает плечами, что выглядит слишком расслабленно. Но Гермиона, вероятно, слишком измучена, чтобы волноваться об этом.       — Пока что восстанавливаем силы. Это займёт столько времени, сколько потребуется нам обоим.       Она не совсем верит тому, что всё так просто. Тем не менее она решает не спорить с ним.       Вместо этого Гермиона оглядывает остальную часть комнаты.       Единственным предметом мебели служит кровать. Сверху на неё набросаны одеяла, шкуры и, судя по виду, какие-то гобелены.       Здесь есть камин, достаточно большой, чтобы можно было спокойно расположиться возле него, и в нём разведён огонь, частично избавляющий от холода, исходящего от каменных стен. Пламя горит ярко и оживлённо, а в камине — различные предметы мебели, которые Том, должно быть, стащил со всех углов помещения. Занавески. Поломанный стол. Газеты. Наряду с несколькими свечами — это единственный источник света в комнате.       Прямо перед камином установлена старинная медная ванна; Гермиона видит, как от воды поднимается пар. Очевидно, это подарок для неё, и это редкое проявление доброты со стороны Тома, который мало заботится о поддержании приемлемой температуры и следит за своей чистотой, не прибегая к традиционным способам. Всё это — для неё, и это вызывает сомнение.       Но это выглядит так заманчиво. Чертовски заманчиво. Гермиона замёрзла, перепачкалась в иерусалимской грязи, а перед горячей водой невозможно устоять. К чёрту Тома и его, несомненно, мерзкие намерения; она просто хочет принять долбаную ванну.       Сбросив с себя грязное платье, она молча бросает его на пол у своих ног. Затем, оставшись без одежды — только с ожерельем, — она садится в ванну. Вода горячая. Даже слишком горячая. Но ей плевать. Подтянув колени к груди, она погружается под воду — вниз, вниз, пока под водой не оказываются её уши, а за ними — рот, а потом и глаза. В конце концов на поверхности показывается только нос, а волосы расходятся веером, медленно извиваясь вокруг лица. Когда Гермиона закрывает глаза, то ощущает себя в безопасности: она уютно устроилась в тепле, и всё вокруг как будто находится где-то далеко. Всё, что она слышит, это звуки собственного организма: стук сердца, лёгкие, качающие кислород, — и это самое приятное, что она испытывала с тех пор, как он похитил её.       Когда она снова открывает глаза, то прямо перед собой видит Тома.       Он возвышается над ней, держась руками за бортик ванны, и смотрит на неё.       Он немного отстраняется, когда она приподнимается, предоставляя ей немного пространства, но и его недостаточно. Его взгляд устремлён на бисеринки воды на её коже, отчего ощущается, будто с их плотностью происходят невообразимые вещи. От взора Тома кажется, что они навечно зависли на её груди, дрожа и переливаясь в отблесках пламени.       — Что? — тихо спрашивает она.       Он лишь пожимает плечами.       — Мне нравится смотреть на тебя, — произносит он так, будто сказанное ничего не значит. Возможно, так и есть.       Том опускается на корточки, чтобы они могли смотреть друг другу в глаза. Опирается руками на бортик, и под воздействием влаги его волосы слегка кудрявятся. В его глазах, как всегда, пылает ярость, они слишком яркие и холодные, а на пальцах сверкают медь и железо.       Он обводит пальцами сигил, и его улыбка превращается в оскал.       — Лучше бы ты не притрагивалась к этой вещи. Уверен, ты это понимаешь. — И в том, как он рассматривает ожерелье на её шее, скрывается некий подтекст, даже более тяжёлый, чем металл. Гермиона дотрагивается рукой до Брисингамена — это уже вошло в привычку — и осознаёт, что понимает суть его беспокойства.       Несмотря на то, что Том нарушил её покой, она не желает от него отказываться. Не сейчас. Перевернувшись на живот, она наслаждается тем, как горячая вода омывает израненную спину. Необычная смесь от ожога и нанесённой им татуировки саднит, и это ощущение проникает под кожу. Вода немного успокаивает её, и она опирается затылком на край ванны, теряясь в расслабляющих ощущениях. С полузакрытыми глазами она немного погружается в дремоту, лишь мимолётно заметив, что Том играется с её волосами, парящими на поверхности воды. Гермиона не может сказать точно, но ей кажется, что она находится где-то между бодрствованием и сном. Не задумываясь, она проникает в сознание Тома.       Она слишком легко устанавливает контакт, но даже в полудрёме она понимает, что нужно действовать осторожно. Он не должен знать, что она может проникнуть внутрь его головы. У неё не возникает сомнений, что он свободно этим пользуется. Что Том пытливо исследует её эмоции и именно поэтому так хорошо знает и безошибочно предугадывает её действия, но Гермиона не должна допустить, чтобы он узнал, что она тоже способна на это.       Аккуратно и спокойно она продвигается вперёд, испытывая одновременно и любопытство, и страх.       Однако почти сразу же ей приходится вернуться. Она не в силах выдержать то, что видит: ослепительный свет и противоположную ему, будто ночь, темноту. Разломы и пропасти, взрывы и красоты — всё это теряется во вспышках, подобно клер-обскюр.       Она удаляется и возвращается в себя, испытывая потрясение. Как ей удастся разобраться во всём этом? Как заглянуть достаточно глубоко, чтобы обнаружить хоть какую-то уязвимость? Не потеряв рассудок, рассмотреть его сущность?       В этот момент Гермиона с опозданием осознаёт, что теперь сидит в ванной, резко выпрямившись, пока тело покрывается мурашками. Том с опаской смотрит на неё.       — Ты замёрзла?       — Я… я кажется… — она оглядывается в поисках чего-нибудь, что помогло бы ей отвлечь его, отвлечься самой, и тут видит кое-что, что заставляет её замолчать.       Палимпсесты валяются на полу рядом с кроватью.       Она хмурится. Подобное небрежное отношение к пергаментам совсем на него не похоже, ведь с тех пор, как он украл их из библиотеки Святой Екатерины, он ревностно оберегал их, редко выпуская из рук.       Он проводит пальцем по её ключице и правильно истолковывает возникшее на её лице замешательство.       — Больше никаких расшифровок. Я знаю два последних предмета, которые нам нужно достать. Я знаю, что делать дальше.       Она качает головой.       — …Как долго я была в отключке?       — Несколько дней. Благодаря этому у меня было столько свободного времени, сколько мне было нужно.       Несколько дней.       — Так когда мы уйдём отсюда?       — Я же сказал: торопиться некуда. Мы останемся здесь на столько, на сколько потребуется.       Она притихла, задумавшись. Он с головокружительной поспешностью стремился к своей цели, стремительно перемещая её из одной страны в другую. Разрушая, грабя и оставляя после себя хаос. Теперь, когда они уже приближаются к концу пути, когда им остаётся всего ничего, он сбавляет темп.       Это бессмыслица. Гермиона не понимает его. А может, она и не хочет ничего понимать.       Она встаёт, ощущая, как капли воды стекают по телу, и Том тут же оказывается рядом, накидывая на её плечи полотенце. Она принимает его, хмурясь, и выбирается из ванны. Ему не свойственно быть вежливым или заботливым — она уверена в этом. И всё же он растирает её спину и руки, помогая обсохнуть, и это ужасно смущает. Кажется неправильным.       Гермиона отпихивает его от себя и начинает расхаживать по комнате, озираясь по сторонам, — все ощущения приятной сонливости были сведены на нет его странными действиями.       Она пытается найти что-нибудь, что поможет ей отвлечься, и вдруг обнаруживает зеркало, которое в забытьи прислонено к стене. Оно грязное и пыльное, но под слоем грязи явно целое и невредимое. Она протирает его уголком одеяла, которое дал ей Том. Затем отступает назад, сбрасывает одеяло на пол и начинает разглядывать себя.       Первое, что она видит — отпечаток его ладони. Будто на её левую грудь брошена тень руки, но тень эта отпечаталась на коже, прямо над сердцем. Похоже, призыв джинна придал ему такую силу, что на её теле остался его отпечаток. И теперь она помечена им не только на спине, но и спереди. С каждым днём она всё больше превращается в вещь, принадлежащую ему, но не имеет понятия, как это исправить.       Она замечает что-то ещё, но всё, что она видит — только себя, в которой нет ничего от него. Гермиона не сразу осознает, что наблюдает в зеркале, но понимает, что та незнакомка — это новая она. Более глубокие изгибы и острые углы рёбер и ключиц, более чёткие формы, более стройные бедра. Её груди, ставшие чуть меньше, трепещут под его меткой.       И…       Медленно, не отрывая взгляда от себя в зеркале, она заплетает свои длинные волосы в строгую французскую косу, оставляя лицо полностью открытым. Пора перестать избегать себя, стесняться. Пора смириться с тем, что она меняется, превращается в нечто иное.       Её лицо осталось прежним, но одновременно изменилось. Стало строже, резче, и тени по-новому заиграли на нём. Не осталось девичьей округлости. Исчез румянец, но глаза… Он прав насчёт её глаз, но Гермиона и так это знала. Посветлевшие до ярко-янтарного, они сильно выделяются, придавая ей необычный и волшебный вид.       Она видит в зеркале, как Том оказывается позади неё. Практически вплотную. Прижимается к её обнажённой спине, создавая в зеркале иллюзию, что они — двухголовое существо, близнецы в разных цветовых гаммах. Не говоря ни слова, он скользит рукой по её плечу и спускается ниже, полностью покрывая отпечаток своей ладони на её груди.       Их связь словно оживает, а в её сердце вспыхивает клятва, которую он ей дал. Но, задумавшись, она, сама того не осознавая, дала взамен более сильную клятву. Он больше не станет убивать девушек, но только если она добровольно отдастся ему.       Она поворачивает голову и смотрит на него.       — Ты видишь трещины?       Том не уточняет, что она имеет в виду. Он просто отвечает:       — Нет.       — Но я вижу, — говорит она, снова разворачиваясь к зеркалу и откидывая голову на его плечо. — Я вижу их. Они по всему телу, и становятся всё шире. Скоро я стану мозаикой. Со множеством осколков, которые никогда не соединятся.       Том обхватывает её руками, крепко сжимает, и принимается играться с её грудью — однако в его действиях нет ни особого желания, ни страсти. Только неторопливое прикосновение к коже и сердцу.       Когда Гермиона снова начинает говорить, он склоняет голову и внимательно слушает:       — Ты знаешь о Вилле Мистерий? В Помпеях?       — Да, — отвечает он, двигаясь ладонями ниже к обнажённым бёдрам и притягивая Гермиону ближе к себе.       — Значит, знаешь и о фресках. Они потрясающие. Похожа ли я на девушку на тех фресках? Она сталкивается с чем-то неизведанным, и это ощущается даже сквозь слой извести и темперы. А потом она исчезает с фресок, чтобы вновь вернуться уже совершенно другой.       Он вздыхает, но сохраняет терпение.       — Фрески в Помпеях совершенно бессмысленны, Гермиона. Прекрати цепляться за здравый смысл и человеческие чувства. Это тебе не поможет.       — Но я… — она резко замолкает и вздыхает. — Ты был там, верно? В Помпеях, когда Везувий уничтожил всё.       — Да, был.       Ну конечно. Ей кажется, что в черепе стало слишком тесно для мозга. Прежняя Гермиона могла бы завалить его тысячей вопросов, ведь её одолевало бесконечное любопытство, но нынешней Гермионе нужно поскорее убраться отсюда.       На краю кровати она видит свою одежду, которую Том, должно быть, захватил с собой. Ещё одно проявление доброты, которое вызывает неприятный зуд на коже. Она выскальзывает из его объятий, проходит мимо него и начинает одеваться. Нижнее белье. Очередное длинное платье. Пальто и шляпа.       — Хочу на улицу, — говорит она. — Мне нужно подышать свежим воздухом.       Внезапно всё вокруг меркнет по сравнению с этим желанием.       Том кивает.       — Я пойду с тобой.       Это не то, чего она хотела, но что тут поделаешь?       Они выходят на кладбище. За его пределами она не видит ничего: ни зданий, ни людей, ни машин. Похоже, они оказались вдали от мира — будто растворились во времени. Снег ложится очень тихо, приглушая все звуки, делая границы этого маленького мира плавными и непроницаемыми.       — Не думала, что в Ирландии выпадает снег, — говорит она, прогуливаясь среди надгробий.       — Мы посреди холмов, — отвечает он.       Гермиона высовывает язык, чтобы поймать несколько снежных хлопьев, а затем вздрагивает и принимается растирать руки, чтобы согреться, понимая, что не хочет возвращаться обратно в здание.       — Ты переместил нас сюда, потому что знаешь, что я ненавижу холод?       Том пожимает плечами.       — Нет. Мы прибыли сюда, потому что здесь красиво.       В ответ на её взгляд он подходит к ней и кладёт обе руки ей на плечи.       — Что? — спрашивает он. — Ты считаешь, что я не способен оценить красоту? Это не так. При возможности я всегда стремлюсь её отыскать.       — Я тебе не верю, — резко заявляет Гермиона. — Думаю, ты стремишься отыскать только хаос.       Том качает головой.       — Это не так. Со временем я понял, что красота бывает разной. Красота есть в разрушении, в хаосе, как и в безмолвии снежного пейзажа или сумеречного леса. Я уверен, ты понимаешь это и чувствуешь, — он на мгновение опускает руку на её сердце, и сердцебиение, как всегда, выдаёт Гермиону. — Во всём есть своя благодать, если уметь видеть. — Его глаза вспыхивают. — И именно эта жажда благодати, вера в то, что я смогу сделать мир более великим, чем то, что было задумано моим отцом, послужили причиной моего падения.       — Потому что ты воспринимал сотворение человечества как издёвку своего отца.       Он смотрит ей прямо в глаза. Он безоговорочно уверен в своей правоте.       — Да.       — Твоё презрение катастрофично.       — Но вряд ли является неожиданным. И оно никогда не было безосновательным. И было определённо правильным.       — Определённо правильным? — она слабо пытается вырваться из его хватки, но Том не позволяет ей сделать этого. — Что ты натворил? Посмотри, сколько вреда ты причинил миру! Ты оказался здесь в ловушке, и тебе стало скучно, да? Это видно. Взгляни на все разрушения, что ты учинил.       Он слегка посмеивается, совершенно неискренне. С его губ срываются облачка морозного воздуха и омывают её лицо. Гермиону, как и всегда, немного успокаивает это проявление человечности: циркуляция воздуха в его лёгких.       — Ты думаешь, что всё плохое, что когда-либо случалось, происходило из-за меня? Ты мелкая дурочка, — он слегка, хоть и аккуратно, встряхивает её, затем отпускает и отступает назад. — Я думал, что ты лучше, чем остальные. Неужели я ошибался?       Он отворачивается, отходит на несколько шагов назад, и следом поворачивается снова. На его щеках горит румянец, который, как знала Гермиона, является проявлением сильных эмоций, и он проводит рукой по своим тёмным волосам, отчего на голове появляется лёгкий беспорядок. Снежинки оседают на его одежду, пока он смотрит на неё, но царящая зимняя прохлада не может охладить огонь, пылающий в его глазах.       — Ты действительно так думаешь? Что всё плохое, что происходило в этом мире, было из-за меня? О, нет. Нет, Гермиона. Это всё из-за вас. Вас, людей. По правде, мне нравилось играть. Я любопытен по своей натуре, и находился здесь взаперти долгое, долгое время.       — Ты играл в муравьиную ферму, — тихо вмешивается она.       — Играл, — легко утверждает он, как будто это ровным счётом ничего не значит. — Я творил ужасные вещи, лишь забавы ради. Просто чтобы посмотреть, что будет. Я ставил эксперименты. Меня привлекали катастрофы и события, способные изменить мир, и я сам приложил руку к некоторым из них. Смещение баланса тьмы и света? Да. Но по-настоящему отвратительные вещи? Раздел Германии? Башни? Геноцид, зверства, терроризм? Разливы нефти, загрязнение воздуха? Уничтожение лесов и вымирание целых видов животных? Это. Всё. Произошло. Из-за. Вас.       Он широко разводит руки, указывая на всё и вся вокруг.       — Человечество, — шипит он, и она понимает, что это слово неприятно для него. Он хочет, чтобы оно больше никогда не срывалось с его уст, потому что на вкус ощущается как нечто мерзкое. — Паразиты, наплевавшие на один из величайших даров, когда-либо данных им. Недостойная грязь.       — Я человек, — говорит она.       — Возможно, — отвечает Том. — Но ты — мой человек.       — Полезный питомец.       — Больше, чем просто питомец. Ты — компаньон. Ты сильна. Я могу тебя терпеть.       — Ты лжёшь, — совершенно спокойно произносит Гермиона. — Лжёшь. Ты всегда это делаешь.       Он криво ухмыляется — быстро, будто это пронеслось одной яркой вспышкой.       — Ты умница.       Она качает головой, пытается отойти, страдая от понимания, от горя. Но он не пускает её, не даёт ей прохода.       — Ты же знаешь, что я прав, Гермиона, — шепчет он и снова приближается к ней. Он бережно обхватывает её лицо ладонями и приподнимает за подбородок, чтобы она встретилась с ним взглядом. — Этот мир, этот прекрасный, захватывающий мир, был испорчен. Жадностью, злобой, мелочностью. Людьми. И скоро от него ничего не останется.       В ушах у неё стоит сильнейший звон, заглушающий окружающий мир. Пальцы рук и ног покалывает. Её тошнит, ей кажется, что её может вырвать горячей желчью на холодный снег. Он прав. Конечно, он прав, и, чёрт бы его побрал, пусть возвращается туда, откуда пришёл! Мир, Земля стоит на коленях. Войны, геноцид, изменение климата. Всё это происходит само собой. И всего этого можно избежать.       — Я прав, ведь так? — снова говорит Том, теперь уже мягче, обращаясь к ней нежно и внимательно, холодной рукой проводя по её щеке, а другой зарываясь в волосы.       Ей даже не обязательно что-то говорить. Он ясно читает ответ в её покорности и грусти, словно начертанных на энохианском языке на лбу. Он улыбается и прижимает Гермиону к своей груди, прежде чем поглубже вонзить кинжал.       — И что же ты предприняла, Гермиона? Пыталась ли ты что-то изменить? Боролась ли против этой разрушительной волны? Нет. Ты спряталась, да? Зарылась в книги, прошлое, закрывая глаза на тот факт, что совсем скоро всё разрушится, — он проводит подушечкой пальца по её нижней губе. — Но сейчас я даю тебе возможность исправить ошибки. Вернуть всё упущенное. Ты воспользуешься этой возможностью, малышка?       Снова это старое прозвище. Она смотрит в его глаза и понимает, что он совершенно обезумел.       Она кивает, всего один раз.       — Хорошая девочка, — шепчет он, прежде чем поцеловать её с необычайной силой.       «Кажется, ему это нравится», — думает она, пока отвечает взаимностью, всасывая его язык и прерывисто постанывая ему в губы. Ему нравится целовать её. Или он просто пытается согреться таким образом, проникая языком ей в рот?       Или он просто пытается выиграть.       Прикусив губу, он прижимает её к могильному камню.       — Что ты делаешь? — спрашивает Гермиона, когда он обхватывает её, приподнимает на обшарпанный камень, а затем проникает рукой к бёдрам.       — Я хочу тебя прямо сейчас, — отвечает он и задирает вверх её платье. Холодный воздух и снег неприятно ударяют по обнажённым ногам, и Гермиона прижимается к Тому, хотя сам он холоднее ветра.       Он не играет и не медлит. В том, как он разрывает на ней нижнее бельё, отчего на коже остаются красные рубцы, нет никакой притворности. Нет наигранности в том, как он возится с молнией и пуговицами, прежде чем достать наружу налившийся кровью член. И уж точно нет нежности в том, как он входит в неё, хотя она ещё не готова.       Она то хнычет, то изгибается, борясь с этим проникновением, а затем двигает бёдрами навстречу. Гермиона сохраняет равновесие на могильном камне только за счёт того, что обхватывает ногами бёдра Тома, пока неровная гранитная поверхность врезается ей в зад.       Том обхватывает её за талию, притягивая ближе к себе. Теперь их бёдра плотно прижаты друг к другу, как и живот к животу, и Гермиона стонет прямо ему в губы. Том целует её — влажно, резко, проникая языком внутрь, — а затем опускается ниже к горлу. Он толкается, затем ещё раз, не позволяя Гермионе двигаться, чтобы он мог входить в неё так глубоко, насколько возможно.       Затем он замирает.       Она запрокидывает голову и стонет в воздух, пытаясь заставить его снова двигаться, но у Тома, кажется, другие планы.       Он хватает её за подбородок, вынуждая встретиться с ним глазами, и она не может вынести того, что видит. Буря смятения, вихрь эмоций, ликование, печаль и опустошающее желание. Она думает о том, что увидела, когда решилась проникнуть в его сознание. Яркий свет и бесконечную тьму, красоту и уродство.       — Эти тихие звуки, — шепчет он, каким-то образом придвигаясь ближе. Теперь Гермиона может чувствовать, как её сердце бьётся об его, а их дыхание сливается воедино. — Будто тебе больно, но на самом деле нет. Ты должна отодвигаться, когда я причиняю тебе боль, но вместо этого ты придвигаешься ко мне. Эти звуки. Это то, что я люблю в тебе. Тихие, захватывающие. Они говорят о многом.       — Хватит, — умоляет она. — Прошу, перестань. Пожалуйста, просто двигайся.       Том ничего не делает. Он остаётся на месте, находясь внутри неё, раскалывая Гермиону на две части и не давая ей облегчения от скользящих движений.       — Ты и я… Мы всё изменим. Теперь ты моя, и ты поможешь мне. Я знаю, что ты сделаешь это. Ведь так?       Она смотрит ему прямо в глаза и гадает: что будет, если она откажет ему сейчас, скажет «нет». Или скажет «да», совсем не имея этого в виду?       А ведь она должна это сказать.       — Да, — шепчет она. А затем, без сомнений, добавляет громче: — Да.       Том выходит из неё, пока она изумлённо смотрит на него. Когда Гермиона соскальзывает с камня, Том отступает назад и ловит её.       — Опускайся на землю, — шепчет он так же тихо, как падает снег, и смотрит на неё так, будто может разорвать весь мир на куски, если она ускользнёт из его пальцев.       Она улыбается ему, и её улыбка серьёзная. Гермиона осознаёт это.       И возникает чувство, похожее на восторг, когда она подчиняется ему, когда становится на колени и опирается на руки.       И вместе они создают на снегу двух сплетённых ангелов.

***

      После того, как Том помог ей расправить одежду и смахнул с волос кристаллы льда, он берет её за руку и ведёт к руинам монастыря с единственной сохранившейся башней.       — Мы ведь не для того прибыли в Ирландию, чтобы любоваться зимними пейзажами, верно? — спрашивает Гермиона по пути. Она прихрамывает. Он трахал её так, будто ничего так не желал, кроме как обладать ею, и теперь ей тяжело идти нормально.       Том очень тихо усмехается.       — Нет. Я старательно выбирал место для нашего восстановления.       — Тогда зачем мы здесь?       — Нужно забрать книгу.       Больше ему ничего говорить не нужно. В Ирландии есть только одна книга, которая может быть достаточно ценной, достаточно могущественной, чтобы заинтересовать его. Чтобы стать одним из «ключей», которые он ищет.       — Келлская книга.       Его ответная ухмылка становится резкой от ликования.       — Именно.       Она… она испытывает волнение. Не возникает сомнений, что им удастся выкрасть бесценную книгу, одну из самых прекрасных из когда-либо созданных, и тогда она сможет… прикоснуться к ней. Прочитать, изучить, прижать к себе.       Гермиона улыбается ему.       Но когда они возвращаются в помещение, на неё снова наваливается уныние.       Он меняет тактику. То, как он занялся с ней сексом сейчас… Да, это было по-прежнему властно, но совсем не похоже на то, как это было раньше. Нет, сейчас он попытался проявить что-то вроде… заботы.       «Интересно, каких усилий ему это стоило», — с иронией размышляет она.       Ей кажется, что сейчас он пытается… пытается соблазнить её.       А не подчинить своей воле силой. Не издевается, не манипулирует, не берёт то, что хочет, и не лишает воли.       Что ж. Может быть.       «Он хочет не соблазнить, — думает Гермиона, наблюдая за тем, как тень Тома причудливо движется по стене позади него, хотя он стоит совершенно неподвижно. — То, что он сейчас делает — это не соблазнение».       Это подкуп.       «И всё же, — думает она, садясь на кровать, — это гораздо приятнее, чем всё остальное, чем он меня мучил».       Она вспоминает, что он говорил о свободе воли. Он хочет, чтобы она у неё была. Видимо, для того, чтобы Гермиона могла распоряжаться ею по своему усмотрению. Очевидно, что Том хочет её, а точнее, хочет той силы, которая находится у неё внутри. Возможно, она ему даже нужна. В таком случае, как никогда разумно позаботиться о том, чтобы научиться контролировать её. Овладеть этой силой, направить её.       Гермиона глубоко вдыхает и поворачивается к Тому.       — Принеси ещё животных. Мне нужна практика.