Dimmuborgir / Тёмные города

      — Что ты знаешь о царе Соломоне?       — Очевидно, не так много, как ты.       Том — беспечный и обнажённый — лежит на кровати, а Гермиона расположилась на шатком икеевском стуле в самом дальнем от него углу. Её мутит от боли и раздражения. Всё её тело усыпано синяками от того, как сильно он вжимал её в стул, и, к тому же, Гермиона устала от постоянных кошмаров.       Он же, напротив, находится в прекрасном расположении духа и только посмеивается над её очевидной раздражительностью. Гермиона сопротивляется детскому порыву нагрубить ему и вместо этого пытается сосредоточиться на насущных вопросах.       — Ты говоришь, что нам нужно найти Печать Соломона. Думаю, ты согласен с тем, что это довольно мелкий предмет. К тому же ты ведь понятия не имеешь, где она может находиться, верно?       — Я уверен, что где-то здесь, в Иерусалиме, — непринуждённо отвечает он. Том поднял с пола свой пиджак и теперь роется в карманах, несомненно, в поисках палимпсеста. Она старается не обращать внимания на тени, играющие на его бледном лице, на то, как сверхъестественно он выглядит, когда не облачён во что-то столь человеческое, как одежда.       — Что ж, — говорит она, и, возможно, её голос срывается на высокие ноты, — это довольно большой пыльный стог сена, в котором нужно отыскать иголку, да?       Возможно, даже — вероятно, что у неё до сих пор лёгкое похмелье. Она по-прежнему чувствует привкус джина на языке и кривится, подтягивая колени к груди. А потом она понимает: внутренняя сторона бёдер чертовски саднит.       Гермиона замечает его позабавленное, понимающее выражение лица. К счастью, он предпочитает ничего не говорить.       — Мы нашли всё остальное, что было необходимо, ведь так? Я уверен, что с поисками Печати проблем не возникнет. — Он находит связки бумаг в глубинах своего пиджака и вытаскивает их. — Здесь есть всё, что необходимо, мне просто нужно это расшифровать, — на его красивом лице на мгновение появляется маска уродливого разочарования. — Жаль только, что это мучительно скучно.       — Какой бедняжка, — жеманно произносит она, а затем с некоторым усилием поднимается на ноги и направляется в ванную. Гермиона полагает, что принять сейчас душ — лучшая идея.       — Ты мне больше нравишься, когда молчишь, — окликает её Том в спину.       Она захлопывает дверь с сильным грохотом, который лишь усиливает головную боль.

***

      Когда Гермиона спустя долгое время выходит из ванной, она не чувствует, что ей стало лучше, но, по крайней мере, ощущение чистоты дарит некоторое спокойствие. Это должно что-то значить. Она оттёрла кожу, помыла голову, почистила зубы, испытывая благодарность за бесплатные туалетные принадлежности и дерьмовые запотевшие зеркала в отеле.       Теперь Том одет, его волосы безукоризненно уложены, а на кровати рядом с ним лежит рыжий котёнок.       Он пушистый и тощий, и, несмотря на его явно маленький возраст, в некоторых местах у него имеются залысины. То, что он бездомный — очевидно, равно как и то, что на его долю выпало немало трудностей, несмотря на только начавшуюся жизнь. Том неторопливо гладит его под подбородком, и тот мурлычет.       — Что это?       — Подарок для тебя.       Она нерешительно подходит ближе. Том не кажется ей человеком, который имеет привычку дарить подарки. Или уж точно не тем, кто хотел бы получить подарок.       — Где ты его нашёл?       Она видит его безразличное пожатие плечами.       — На улице. Здесь каждый переулок ими усеян.       Теперь она у кровати. Котёнок всё ещё мурлычет, и её рука дёргается от желания погладить его.       В подростком возрасте у неё был рыжий кот. Большой, покрытый шрамами, который следовал за ней повсюду и был раздражающей константой в её жизни. А сейчас она невыносимо скучала по этому коту. По напоминанию о прежней жизни, о нормальности и тепле. О человечности, которая, кажется, стремительно утекает сквозь пальцы.       Внезапно ей хочется взять котенка на руки и зарыться носом в его шерсть, вдохнуть, забыть обо всём. Окунуться в прошлое и почувствовать себя в безопасности.       Она протягивает руку, уже собирается погладить его, когда Том снова говорит:       — Осторожно. Ты же не хочешь причинить ему боль?       Гермиона сжимает кулак и смотрит на него.       — О чём ты?       Он откидывается на спинку кровати, опираясь на одну руку.       — Вспомни птицу и старика.       Ей становится дурно.       — Зачем ты тогда принёс его сюда? Просто… поиздеваться надо мной?       Том перестаёт гладить котёнка, теперь опираясь на обе руки. Изображает безразличие, хотя Гермиона знает, что это не так — она может порезаться об острые края его пристального взгляда.       — Ты попросила научить тебя управлять своей силой, ты это выторговала, помнишь? Твоя помощь за моё обучение. Я просто выполняю часть своей сделки, — он лениво улыбается и жестом указывает на котёнка. — Погладь его, не причиняя боли своим прикосновением.       Гермионе с трудом удаётся сдержать желание заплакать. Она не хочет причинять боль этому крошечному существу, которое, очевидно, уже перенесло немало бед. Она хочет прижать его к себе, хочет помочь ему.       — К… Как? — запинается она, ненавидя то, что снова отдаёт себя в его руки. В его власть. Во благо исполнения жестоких прихотей мужчины.       — Я же сказал тебе — потрогай его, не причиняя боли.       — Как, чёртов ты ублюдок? Как это сделать? Скажи мне!       Он вздыхает и закатывает глаза, как будто ужасно огорчён. Как будто она уже должна была всё это понять без его драгоценной помощи. Гермиона хочет причинить ему боль. Она удивляет себя силой этого желания, этой потребностью раздробить его кости, почувствовать, как его кровь легко струится между её пальцами.       — Откуда исходит эта сила внутри тебя? Где ты чувствуешь её больше всего?       Ярость и страх — вязкие и тягучие — налипли на её кости.       — В грудной клетке. Под рёбрами.       — Держи её там. Сосредоточься. Не позволяй ей покинуть тело.       Она закрывает глаза, пытается представить эту силу внутри себя как живое существо. Существо, создание — на поводке. Цепи, связывающие его, крепко обмотаны вокруг одной из ног. Оно огрызается и рычит, но Гермиона не отпускает его. Не даёт сбежать. Не позволит ему беспрепятственно пройти через неё и перелиться через кончики пальцев, губы и поры.       Медленно, настороженно она протягивает руку ещё раз. Аккуратно проводит пальцем по макушке котёнка.       Он снова начинает мурлыкать. И ничего, кроме этого, не происходит.       — Отл-и-и-и-чно, — растягивает Том, и Гермиона старается не обращать внимания на мурашки, пробежавшие по телу от его похвалы. Может ли бездомный котёнок быть таким доверчивым? Она хочет оставить его себе. Нет причин, почему Гермиона не может этого сделать, беря его всюду, куда бы они ни направились, верно? Возможно, он даже поможет ей сохранить рассудок в этом новом для неё мире, полном безумия.       Она щекочет его под подбородком, как это делал Том. Затем поддаётся порыву, который почувствовала, как только увидела его, и берёт на руки. Он костлявый и маловесный, но мягкий и тёплый, и Гермиона подкладывает его под свой подбородок, держа так аккуратно, насколько может.       — Хорошо, — произносит Том, подходя ближе. Теперь он стоит прямо рядом с ней. — Прикоснись к нему одновременно с моим прикосновением к тебе.       — Нет! Подожди, я… — начинает она, но слишком поздно, и, прежде чем Гермиона успевает отойти, Том уже опускает ладонь на её шею.       Котёнок кричит.       Котёнок кричит, а сила внутри неё вырывается.       Она пытается отбросить его от себя, но уже слишком поздно. Маленькое создание в её руках продолжает пищать, а существо, которое Гермиона пыталась обуздать внутри себя, полностью отцепляется от рёбер.       Котёнок кричит, боги, как же это громко и истошно; Гермиона никогда не забудет этот почти человеческий вопль, полный боли и ужаса.       Затем его разрывает на куски в воздухе перед ней.       Когда она снова приходит в себя, то оказывается сидящей на полу и раскачивающейся взад-вперёд. На её лице и груди виднеются брызги крови.       Она была чистой слишком короткий промежуток времени.       — О, это ничего, — говорит Том. — Я принесу тебе ещё одного.

***

      Пусть она и сбегает снова, но, по крайней мере, сейчас Гермиона делает это с более чёткой целью, чем просто разозлить этого человека.       Она удалилась из их маленькой убогой комнатушки прямо у него на глазах. Он наблюдал, как она уходит, не поднимая головы, занятый палимпсестами. В его волосах виднелась кошачья шерсть.       В любом случае, Том найдёт её, когда захочет.       Вероятно, она испытывает дикую жалость и ненависть к себе — острые, как боль от ножевого ранения. Высокочастотные кошачьи вопли бьются о кости её черепа. Гермиона травмирована, она не может расслабиться из-за страха, что Том может предпринять дальше. Каждую клеточку её тела саднит. Она с трудом передвигается.       Но эта вновь обретённая власть пьянит. Это наделяет её некой толикой безрассудства и глупости. Буквально заставляет падать вперёд, но никак не назад.       Гермиона знает, что происходит; она отделяет, прячет то, что произошло в гостиничном номере, в крошечную, только что образовавшуюся внутри неё трещинку. Но эта трещина не может оставаться такой маленькой вечно. Но, возможно, достаточно и того, что она пока остаётся такой. Возможно, Гермиона даже непроживёт достаточно долго, чтобы столкнуться с последствиями расширения линий разлома.       Она проскальзывает через Дамасские ворота в мусульманский квартал Старого города и попадает на базар, ошеломляющий своей оживлённостью. Она так долго была в изоляции, по-настоящему находясь в компании одного лишь Тома, и теперь всё вокруг кажется болезненной сенсорной перегрузкой. Цвета, ароматы, люди, которые подходят слишком близко, заставляя её прижиматься к высоким стенам, чтобы случайно не коснуться кого-нибудь.       Она украла красочную шаль у растерянного уличного торговца и прикрыла волосы, вписывая себя в полотно этого шумного, грязного, яркого места. После чего отправилась за едой.       Это оказывается непросто, поскольку Гермиона не может укрыться в плотной толпе из-за страха кого-нибудь задеть, но всё же ей удается украсть у уличных торговцев небольшой разношёрстный ассортимент: лепёшку, басбусу, горсть оливок, пачку джибне арабия, немного инжира.       Она до краёв набивает карманы плаща, который Том раздобыл для неё в Стокгольме, а затем покидает базар. Гермиона из прошлого, возможно, чувствовала бы себя до одури виноватой. Однако нынешняя Гермиона ловко сочетает лёгкое возбуждение оттого, что её не раскрыли, с холодной вынужденностью. Том держит под контролем её питание, причём сам же равнодушен к еде и принимает пищу нерегулярно, только в случае крайней необходимости. Она долгое время почти ничего не ела: периоды чередовались то голодом, то ярким пиршеством. Гермиона чувствует, как изменились контуры её тела: стало больше впадин, а кости под кожей будто заострились, стремясь показаться наружу. Ей приятно самостоятельно принимать решения, даже если для этого приходится красть, чтобы заявить хоть какое-то право распоряжаться собственной жизнью.       Сейчас она идёт по серпантину узких переулков и древних зданий, расположенных так близко друг к другу, что они почти сходятся в воздухе над её головой. Она уже давно покинула Мусульманский Квартал, прошла через Армянский и Христианский. Теперь она бродит по Еврейскому Кварталу, откусывая кусочек басбусы.       Простое удовольствие «выбирать» кажется невероятным. Идти туда, куда она хочет и когда хочет. Конечно, Гермиона понимает, что это — лишь иллюзия, что Том может появиться в любую секунду, чтобы забрать её, но ощущение свободы и само это слово кажется сладостью на языке.       В конце концов она покидает Старый город через Яффские ворота.       По большей части она просто слоняется по улицам, хотя и подкреплено это довольно твёрдым намерением — Гермиона сверяется с туристическими картами, развешанными на остановках и трамвайных депо, чтобы убедиться, что, пусть и не торопясь, движется в правильном направлении.       Она прогуливается по Ботаническому саду. Здесь довольно пусто из-за декабрьского холода, но всё это компенсируется раскинутыми то тут, то там фонарями. Они горят цветами радуги и розоватыми оттенками и виднеются на деревьях, кустах, на каждом здании и сооружении, расположившемся в саду. Огни в цветах радуги, голубых, зелёных и розовых. Отражаясь от водной глади огромного пруда в центре сада, они загораются под веками, стоит только закрыть глаза. Это кажется красивым, невероятным и волшебным на вид, но это не волнует Гермиону так, как ей бы того хотелось. Всё это электричество, провода, цветные лампочки… Теперь она знает, что такое настоящие чудеса — она видела и была участником тех вещей, что выходили далеко за пределы известной реальности — и потому что-то человеческое и рукотворное кажется искусственным, даже жалким, по сравнению с этим.       Наконец, Гермиона оказывается перед зданием, которое было её конечной целью. Перед зданием, кажущимся на первый взгляд неуместным в парковой зоне. Оно одновременно строгое и плавно изогнутое, грозное и простое, отделанное известняком и стеклянными гранями. Национальная библиотека Израиля. Гермиона прибыла сюда, чтобы заняться тем, что обычно делает в моменты сильного потрясения: провести исследование.       Она быстро и целеустремлённо проскальзывает внутрь, опустив голову и обходя стороной стойку регистрации. Никто не обращает на неё внимания, и она с лёгкостью, выработанной долгими годами практики, направляется к стеллажам.       Библиотека современная: светлая и с высоким потолком, совсем не похожая на Оксфордскую. Но она всё равно с удовольствием погружается в её изучение, проводит пальцами по многочисленным рядам книг, без труда ориентируется в этом лабиринте.       Гермиона не умеет читать на иврите, но в английских разделах есть много интересного. Она достаёт несколько томов о Соломоне, а затем целую стопку того, зачем в действительности пришла сюда: книги о Лилит.       Она находит уединённый столик в читальном зале, спрятанный подальше от посторонних глаз, и садится за него.       Ей известны только общие сведения о Лилит. До встречи с Томом она не интересовалась мифологическими существами и явлениями — было достаточно достоверных фактов и доказанных теорий. Однако сейчас Гермионе кажется, что в еврейских преданиях она найдёт больше, чем где-либо ещё.       Она утопает в ощущении привычного комфорта, теряя счёт времени, погружается в чувство чего-то родного и знакомого: успокаивающее перелистывание страниц, ароматы книг, особая тишина, которая присуща только библиотекам.       — Вот ты где.       Том выдвигает стул напротив неё и опускается в него. Она была так увлечена, что не заметила его приближения. Это, в той же степени, что и утрата хода времени, обеспокоило Гермиону. Она не может вспомнить, во сколько пришла сюда. Не может понять, какое сейчас время суток. Возможно ли, что она несколько дней бродила по Иерусалиму, или на самом деле это заняло только один вечер? Она не знает.       А значит, тем проще будет сосредоточиться на Томе.       Он прекрасно выглядит: привычный резкий контраст белого и чёрного с вкраплениями цвета, холодный простор глаз цвета полярной ночи и румянец на щеках. Гермиона пытается распутать клубок эмоций, скомкавшийся в связи с его появлением, но едва ли ей удаётся это. Она определённо испытывает облегчение, сопровождаемое отвращением к себе из-за возникших ощущений. Тело окутывает спокойствие, но оно, конечно, вряд ли вызвано её внутренним состоянием — скорее, их связью. Оказывается, чтобы чувствовать себя умиротворённой и наполненной, ей необходимо быть рядом с ним, но какой это имеет смысл, если его присутствие пугает и наводит ужас?       Гермиона задаётся вопросами: сможет ли она возненавидеть его? Чувствует ли он то же самое? И, по правде говоря, ответов на эти вопросы она не находит.       По крайней мере, пока.       Том кивком указывает на тёмно-зелёную шаль, покрывающую её волосы.       — Пытаешься с толпой слиться? — он тихо усмехается. — Это могло сработать, когда я впервые встретил тебя. Ты была обычной и скучной, — он отрывает взгляд от стола и теперь смотрит ей прямо в глаза. — Теперь ты… менее скучная.       Он переключает внимание на книги, и, вскинув в бровь, тычет длинным пальцем в стопку.       — Нашла что-нибудь интересное, дорогая?       Она безразлично пожимает плечами. Ей удалось найти множество легенд о якобы первой женщине, одновременно красочных и необычных. И противоречивых. Но был один миф, который упоминался снова и снова, особенно часто в еврейских преданиях. Если это так, то это объясняет стремление Тома сменить тему разговора в тот вечер, когда она спросила его о второй части формулы, с которой началась её фраза.       Она отмахнулась, потому что сейчас так безопаснее.       Намного безопаснее.       — Я нашла ещё кое-что о Соломоне, — она указывает на другую стопку книг. — И сигил.       — Для собственного просвещения, я полагаю? Я уже знаю всё, что нужно.       Она игнорирует его тонкий намёк и продолжает:       — Согласно нескольким источникам, кольцо Соломона обладает способностью повелевать духами земли, воздуха и подземного мира. Оно может управлять стихиями. Я не горю желанием знать, что ты собираешься с ним делать, но, думаю…       — Гермиона, — в тоне его голоса звучат нотки стали, когда он перебивает её. — Ты болтаешь. Это раздражает. Хватит.       Она снова замолкает, опирается локтями на столешницу и пытается хоть на миг расслабиться. В голове мелькает мысль о том, что, возможно, ей следует ловить любую возможность для передышки, даже если это всего лишь несколько секунд, случайно выпавших на время общения с ним. Ведь Том, похоже, не намерен бездействовать.       Она вспоминает, когда в последний раз была с ним в библиотеке Святой Екатерины. Тогда она была испуганной пленницей, совершенно не понимающей сути своего положения. Он ненавидел её, видел в ней обременительный груз. Всё изменилось, но Гермиона была не уверена насколько.       — Успокоилась?       — О чём ты? — переспрашивает она, хотя точно знает, что он имеет в виду.       — Ты опять сбежала. Это утомительно.       — Я убила того котёнка!       — Да, убила. И, вероятно, убьёшь ещё не одно существо, пока не научишься контролировать себя, сосредотачиваться и ставить перед собой цель. Если ты собираешься закатывать истерику по каждому поводу, это будет невыносимо для нас обоих.       Ей хочется закричать на него. Но, учитывая, что сейчас они находятся в библиотеке, лучшее, на что она способна, — это рыкнуть на него.       — Ты заставил меня сделать это, прикоснувшись ко мне. Из-за тебя я потеряла контроль.       — Да, моё прикосновение усилило тебя. Только вот ты знала об этом. И я уверен, что это связано с твоими эмоциями. Сильными эмоциями. Гнев подпитывает тебя. Страх. Печаль. — Он подаётся вперёд и голодным взглядом смотрит на неё. — Похоть.       — Значит, если бы ты не напомнил мне об этом и не прикоснулся бы ко мне, котёнок мог не умереть?       — Именно.       — Тогда зачем ты сделал это?!       — Иначе в чём был бы смысл? Ты должна научиться управлять собственной силой — ты просила меня об этом, а не о том, чтобы тискать котят. Ты хотела обуздать то, что теплится в тебе, — он снова откидывается на спинку стула. — И я тебя послушал. Где же благодарность?       — Я тебя ненавижу.       Он разводит руки.       — Да, да. Оригинально.       Гермиона со стыдом осознаёт, что её глаза мокрые. Том смотрит на её слёзы и качает головой. Он не понимает их причины, а она не ждёт от него этого.       — В общем, я выяснил, что нам следует делать дальше.       Он достаёт из внутреннего кармана пиджака связки, машет ими перед её лицом. Ухмылка, которой он одаривает Гермиону поверх старых листов пергамента, почти похожа на… восторженную.       — Нам нужно вызвать джинна.       — Пошёл. К. Чёрту.

***

      — Ты всегда приводишь меня в живописные места.       Они находятся на свалке — буквально прямо на ней. Огромная свалка. Здесь темно, и Гермиона то и дело спотыкается о разбитые телевизоры, непонятные куски пластика и коробки с подгузниками.       — Вредная. Вид здесь великолепный.       Отрицать это не приходится. Отсюда, в красивой темноте, виден весь Иерусалим со множеством огней. Купол Скалы сверкает в туманном лунном свете, а рядом с ней виднеется освещённая мечеть Аль-Акса.       Жаль только, что в непосредственной близости от неё раздаются не самые приятные ароматы.       — Почему, собственно, нам необходимо стоять на горе мусора, чтобы вызвать джинна? Вряд ли это из-за вида.       По дороге сюда он вёл себя как обычно, ничего не рассказывая, и она понятия не имеет, зачем они сюда пришли.       — Потому что под всем этим, — он отбрасывает в сторону несколько старых консервных банок, — находятся руины храма Соломона.       Она размышляет.       — Большинство историков и теологов определяют место строительства храма Соломона гораздо ближе к Иерусалиму. Даже в самом Иерусалиме. На Храмовой горе. То есть, если таковой храм вообще существовал. Мне кажется странным, что он находится так далеко на востоке.       Том пожимает плечами, совершенно не интересуясь её размышлениями.       — Он существовал, находился прямо здесь. Я-то знаю — я там бывал.       Она чуть не поскальзывается на пакете с пищевыми отходами, но удерживается на ногах.       — Здорово. Я верю, что здесь был этот храм, но почему мы должны вызывать джинна именно в этом месте?       Гермиона понимает, что её вопросы раздражают Тома, видит, как он хмурится и как темнеют его глаза. Она и сама чувствует, как внутри всё пылает от раздражения, беспокойства и нетерпения. Чувствует, потому что знает, что это исходит от него.       «Это плохо, — думает она, — плохо, что я так тонко ощущаю его эмоции».       Их связь, кажется, становится более сильной, более всеобъемлющей, и остаётся только предполагать, что это происходит и с ним.       Это действительно плохо.       Отвечая на её вопрос, Том похлопывает себя по груди, где, как знает Гермиона, спрятаны палимпсесты.       — Здесь так написано. На месте храма Соломона нам необходимо его призвать и повелевать им.       — Нам?       — Мой отец наложил довольно серьёзные ограничения, когда изгнал меня…       — Весьма разумная мера предосторожности, — бормочет Гермиона, и Том усмехается, хотя на деле это была гримаса, сулящая, что скоро будут вершиться тёмные дела.       — …и поэтому мне нужен стимул, чтобы сделать.       — Стимул, — повторяет она без запинки. И тут же вспоминает Гластонбери. Тогда Том заблудился в тумане, и она, не совсем понимая как, приободрила его, помогла попасть в Авалон.       Теперь она стала сильнее. Конечно, эта сила дикая и свирепая, но Гермиона не сомневается, что ей удастся её обуздать.       — Ага, — произносит он. — Разве это не чудесно, что ты со мной?       Она не обращает внимания на эту реплику, предпочтя задать вопрос:       — А что делать с джинном? Знает ли он, где найти сигил?       — Он нам его даст. Видимо, Соломон перед смертью доверил его самому могущественному джинну, который был у него на службе. С тех пор он хранится в безопасности, — Том бросает на неё испепеляющий взгляд. — А ты никогда не задумывалась, что могло с ним случиться, мой маленький историк? С предметом, достаточно могущественным, чтобы повелевать подземным миром?       При виде выражения её лица он хохочет.       — Ну, конечно, как глупо с моей стороны. Людям неинтересны настоящие чудеса, магия и красота. Всё, что вам нужно, — это разрушения. Вы разоряете, разрушаете, сжигаете всё на своём пути.       Ей вдруг становится очень холодно. То, с какой яростью, с какой силой он говорит, будто режет её на куски. Гермиона обхватывает себя руками и задаётся вопросом: на что в действительности способен Том? Что он сделает, что он может сделать?       Ему же плевать на её озабоченность. Он смотрит вдаль. Несмотря на то, что отсюда этого не видно, Гермиона понимает, что его взгляд устремлён в сторону побережья и сектора Газа.       — То, что вы делаете, — продолжает он тихим и ровным голосом, отчего ей становится ещё страшнее, — это обычное зло, на которое вы только способны. Человечество — это пятно. Уродливое пятно, недостойное мироздания.       — Человек принадлежит к группе сознательных существ, состоящих из углерода, живущих в солнечной системе, непросвещённых, заблуждающихся и смертных, — тихо цитирует она. А затем громче произносит: — Ты нас ненавидишь.       И это не секрет. В конце концов, Том снова и снова давал это понять, как на словах, так и на деле. Но никогда это не было столь очевидно, как сейчас. Никогда прежде он не был так уверен в собственном превосходстве и правоте.       Том фыркает, сжимает кулаки, и ей кажется, что это проявление — самое большее из того, что ей доводилось видеть.       — Да. Тому, что представляет собой человечество, нет никакого оправдания. И никакого варианта.       — Варианта… чего? — шепчет она, ощущая дрожь, объяснения происхождения которой не может найти. Всё, что известно Гермионе, это то, что он — форма нечто ужасного, созданного, чтобы посеять хаос и катастрофу, которые, скрючившись, сидят на его плече, готовясь к своему выходу.       Он не отвечает ей. И тут же напряжение, вызванное песней, оставляет его, и плечи опускаются, а лицо приобретает спокойное выражение.       — Пора начинать, не хочу задерживаться здесь дольше, чем необходимо.       Гермиона пытается успокоить себя. Разве она не намерена довести дело до конца? Значит, надо стараться действовать в унисон с ним и его изменчивостью. Она расправляет плечи.       — Что именно я должна сделать?       Он подходит ближе, гораздо ближе, чем прежде. От ощущения его присутствия ей становится холодно, а дыхание, вырываемое в воздух, будто обращается в иней, но, несмотря на всё это, она не отступает. Часть её души будто желает, чтобы Том оказался в максимальной близости к ней.       Он улыбается ей, будто знает, о чём она думает, и Гермиона ненавидит эту улыбку хотя бы за то, что она нравится ей.       — О, всё очень легко. Просто встань здесь и позволь мне к тебе прикоснуться.       Гермиона смотрит на него с глубоким недоверием.       — Это не звучит легко.       — Не переживай, — отвечает он. — Это действительно так.       — Я тебе не верю. Ты хочешь… лишить меня силы, да?       Это даже не вопрос, а усталая констатация факта, но Том всё равно отвечает:       — В каком-то роде да, — он проводит рукой по вырезу платья, нащупывая её грудь. Соски встают, а сердце бешено ударяется о его ладонь.       — Помнишь, с котёнком ты пыталась подчинить себе свою силу?       — Да, — отвечает она, чувствуя, как подкатывает тошнота от воспоминаний.       — Так вот, — продолжает Том, — не делай этого сейчас.       Затем он делает глубокий вдох и начинает читать нараспев. Это не энохианский. Язык, на котором он сейчас говорит, она может отнести к чему-то… земному. Возможно, сирийский или другой из восточной ветви арамейского. Затем, когда он продолжает, его выбор языка становится для неё наименее важным.       Она свободно вливается в него, чувствует это и делает то, о чём он просил, не пытаясь обуздать собственную силу. На краткий миг ей кажется, что это великолепно: как они соединяются воедино. Она чувствует себя с ним безграничной, всеобъемлющей, вместе они могут всё, вместе они могут даже…       Потом он заходит слишком далеко, берёт слишком много.       Кажется, что он истощает её, опустошает. Иссушает. И это чертовски больно. Ощущение, будто, помимо силы, он лишает её жизненных соков, словно срывает плоть с костей. Приложив немало усилий, Гермиона опускает взгляд вниз и понимает, что её тело в порядке. Хотя боль и реальна, но ущерба это не наносит никакого.       Или нет. Ей приходится бороться за то, чтобы устоять на ногах. Она пытается двигаться, говорить, умолять его прекратить то, что он с ней делает, но ничего не выходит. Рука, лежащая на груди, холодная, но ощущения даёт другие: она обжигает, дарит ощущение нетерпеливости.       — Том, — сумела вымолвить она. — Том, остановись!       Но он не останавливается. Он повышает голос и, когда ей удается повернуться к нему лицом, она видит выступивший на его виске пот, а на шее — натянутые, как шнуры, сухожилия. Не только на ней это негативно сказывается.       Утешение, чёрт возьми, скудное.       Наконец, когда глаза застилает пелена и Гермиона вот-вот упадёт в обморок, голос Тома звучит в последний раз и затихает. Она валится вперёд и лишь его хватка не даёт упасть ей на колени. Гермионе кажется, что её сердце остановилось, ударившись о его ладонь. Она чувствует, что его рука дрожит, а на пальцах будто вырастают когти. Шмыгнув носом, она осознает, что, вероятно, у неё идёт кровь, и это подозрение усиливается, стоит только взглянуть на Тома — из его ноздрей тонкими струйками течёт ярко-красная жидкость.       Но ничего не происходит. Перед ними нет ни одного призванного джина; только мусор и сломанная электроника.       — Ну, — хрипит она, пытаясь выпрямиться. — Уверена, что плохо мне стало вот от этого холодильника.       Том не опускает руку с её груди, а другой обхватывает за талию, чтобы поддержать. Ей даже не стыдно признаться, что она нуждается в помощи. И что ей спокойнее стоять вот так, обнявшись с ним, несмотря на то, что Том холоден и дико опасен.       Сейчас он — единственное, что у неё есть. А теперь, возможно, он вообще всё, что у неё осталось.       — Это происходит не сразу. Джиннам нужно время, чтобы внять призыву и прийти. Мы подождём.       Гермиона хочет сесть, но Том не позволяет ей сделать это, продолжая крепко прижимать к себе.       Кажется, что они стоят так вечно. Ей плохо. Она не знает, сколько времени прошло с тех пор, как она спала, как ушла из номера, как он снова нашёл её. Время приобрело какой-то разрознённый характер, словно оно течёт в разных направлениях, и единственная константа во всём этом мареве — Том.       Она осознаёт, насколько это плохо.       Их дыхание замедляется и выравнивает темп друг с другом, прежде чем что-то происходит. Именно она первой замечает чьё-то приближение.       — Кто-то идёт, — она кивком указывает на восток. — Вон там.       Том поворачивает голову, но затем сразу же отворачивается, игнорируя её взгляд.       — Выглядит жалко. Наверное, ночной работник.       Нервы и угасающие силы делают её раздражительной.       — О, раз ты такой всезнающий, то конечно. Только вот у него ноги дымятся.       Том снова оборачивается, прищуренно смотрит на неё, а затем кивает.       — Ты права. Приготовься.       Они вместе смотрят на направляющееся к ним существо, Том держит руку на её сердце, а волнение и страх заставляют забыть о том, как она измотана и устала. Но по мере приближения джинна к ним она борется с желанием отступить на несколько шагов назад. Он совсем не маленький.       — Том?       — Да? — бормочет он, не отрывая взгляда от стремительно приближающегося духа.       — Думаю, это была не самая твоя лучшая идея.       И снова в её грудную клетку врезаются когти.       — Иного выбора не было. Без кольца я не смогу вырваться из своей тюрьмы.       И снова это слово — «вырваться» — зацепились за что-то в её мозгу, заставив заволноваться. Но джинн уже близко к ним, и она отгоняет тревожное предчувствие в сторону. Она может только смотреть.       Он — поскольку это определённо мужчина — кажется высеченным из темноты и возвышается над ними. Его голова надменно наклонена, и Гермиона, несомненно, узнает это действие, но если Том мог вполне сойти за человека, то это существо — точно нет. Жар, исходящий от его тела, почти обжигает её, а контуры фигуры постоянно мерцают, будто он стоит среди бушующей песчаной бури.       — Иблис, — приветствует он Тома, и то, что опаляющее существо может говорить в столь ледяной манере… поражает.       Затем он поворачивается к ней, торжественно кивает и говорит по-английски.       — Дитя Лилит.       Несмотря на сильный акцент, его можно понять. Гермиона кивает в ответ, несмотря на то, что по голосу понятно, что её происхождение не принесёт ей никакой пользы. Но он уже отвернулся от неё, полностью сосредоточив внимание на том, кто его призвал.       Она не завидует Тому.       Вид джинна внушает страх, и даже её спутник, столь же огромный и смертоносный, кажется ничтожным рядом с тёмным духом. Они начинают переговариваться, и Гермиона разочарованно вздыхает, когда понимает, что они общаются на том же языке, на котором был призван джинн, и это полностью исключает возможность понять суть беседы.       Ей приходится ориентироваться на интонации и язык тела. Они указывают на то, что мужчины не могут прийти к согласию, а в воздухе витает враждебность. Руки джинна скрещены на широкой груди, подбородок приподнят, тон — отрывистый и резкий. Его длинные волосы развевает ветер, созданный им самим, столь же быстрый и резкий. Видно, что он не желает подчиняться требованиям Тома.       Гермиона чувствует гнев Тома за то, что его ослушались. Она чувствует его в полной мере; гнев становится и её гневом, и она беспокойно двигается навстречу ему. Том смотрит на неё, и она задумывается: были ли они когда-либо близки так, как сейчас? Кажется, что нет.       — Он не желает отдавать сигил своего хозяина, хотя я и отдал соответствующий приказ. Мы должны заставить его, Гермиона. Ты готова?       — Да, — отвечает она ему, хотя это не так. Даже несмотря на то, что не понимает, чего Том требует от неё. Всё, что она знает — что не должна бросаться помогать ему.       Но, так или иначе, это произойдёт, и Гермиона кивает в знак согласия. Из-за того, что находится так близко к нему, она не может отличить своё дыхание от его. Том выпрямляется и поворачивается лицом к джинну.       При первой же его команде у неё подкашиваются ноги.       Том снова ловит её, прижимает к себе так крепко, что она остаётся в вертикальном положении, хотя совершенно не чувствует ног. Что бы он сейчас ни делал, ощущение такое, будто он выкачивает кровь прямо из её сердца.       Джинн скрежещет зубами от силы приказа Тома, но Гермиона не ощущает чувства победы, потому что делает то же самое. Она ощущает боль, с которой стремится бороться. Стремится бороться с надвигающейся темнотой и скорым обмороком. Том даже не дрогнул, его голос звучит непоколебимо, а сам он стоит прямо и уверенно. Но через их связь она чувствует, как он слабеет, как мерцает и гаснет, словно перегоревшая лампочка.       Этого не должно произойти. Гермиона инстинктивно ощущает, что не должна допустить этого, иначе останется здесь совсем одна. Хуже того, она никогда не узнает конца этой истории. Поэтому она бросает всю силу, что у неё есть, прямо в него. Добровольно отдаёт, выливает из себя, раздирая его кости и оставляя на их поверхности шрамы. А затем она падает, и Том позволяет ей это, как и соскользнуть своей руке с её груди. Вокруг них будто разражается неистовая буря: песок оседает на глазах Гермионы, ослепляя её.       Когда она снова обретает способность видеть, джинн уже исчез, а Том сжимает в руке простое кольцо из латуни и железа. Увидев, что она пришла в себя, он одаривает её ослепительной ухмылкой, грозящей разойтись по швам. Из его носа хлещет кровь, и Гермионе кажется, что то же самое происходит и с ушами.       Она стоит на коленях, и последнее, что она слышит перед тем, как провалиться в чёрное небытие, — это его напряжённый голос:       — Я же говорил, что это будет легко.