Вокруг только белый шум.

      Серость потолка, стен, и собственной жизни слишком сильно бросается в глаза. Шатен спешит прикрыть тонкие веки и ничего не видеть. Слишком рано он осознал, что на самом то деле мир вокруг не такой красочный, как изначально кажется детскому взору. Жизнь прекрасна, и всё равно, зачастую, в ней не хватает ярких мазков. Мы с помощью своего воображения оживляли простенькие картинки, и выдумывали небывалые истории, делали мир таким большим и удивительным. Не было серости, что всегда граничит с этим странным чувством в груди. Окно открыто, юноша чувствует спёртость воздуха, с горьких четырнадцати лет своей жизни. И ничего он не делает. Не затевает никаких попыток, и не собирается избавляться от осадка в своём теле. А зачем? Зачем бороться с болезнью, что хронически живёт в твоём теле, если можно смириться и примириться с ней? Единственным снадобьем станет желанная смерть. А лекарства всегда нужно пить вовремя, порционно. Жизнерадостные врачи деткам так и говорят.

«Когда баночка с этими конфетами станет пустой — злая болезнь уйдет. Будь хорошим ребёнком, слушайся маму.»

      Из-за этих похожих нелепых фраз в детстве или от чего-то ещё, парень сидит в узкой душевой кабинке, и подносит к шрамированному запястью лезвие канцелярского ножа — непонятно и ему самому.       Дадзай Осаму — прилежный студент и пример преподавателей, активист университета, отличник, да и в целом гений. Улыбка его слишком ослепительна, что новенькие клуба, всегда теряются и прячут свои глазки в неровном полу кабинета, невольно улыбаясь в ответ. Каждого он читает как раскрытую книгу, каждому скажет слова, которые он хочет слышать, обернув всё в красивую обёртку. Даже преподаватели не могут спастись от его лести, и совершенного красноречия, прощая и закрывая глаза на его вечное отсутствие. Кто ещё сможет безупречно, и в точности рассказать о периоде Асука, втором подпериоде эпохи Ямато в Японии? Попутно студентам прочитав лекцию? Причём намного лучше преподавателя.       Голова его пуста, взгляд прикован к особо крупному рубцу на запястье и маленьким бусинам крови. Первый надрез всегда пробный, вечно какой-то неловкий и робкий. Будто бы он первый раз рассекает свою кожу или берёт верёвку в руки. Второй надрез всегда выходит самым болезненным из всех, острие ножика входит в мягкую плоть. Не сильно глубоко в ткани и сухожилия. С размаху и явно с намерением в этот раз уж точно проявить неслыханную смелость. Каждый раз одно и тоже, ничего не меняется в его серой жизни.       Яркие капли крови пачкают желтоватый бортик душевой кабинки, стекая на ребристое днище. Канцелярский нож ударяется о стену и падает. Эта острая боль сковывает похлеще цепей, душит и одновременно отрезвляет. Больно. Очень больно. Это было слишком.       Вот уж дилемма: желания жить так мало, что оно сводится к еженедельному селфхарму, а болевой порог у него такой же низкий, не притупился с многочисленными попытками покончить с собой.       Юноша пережимает предплечье пальцами, глотая боль как горькое вязкое лекарство, пытаясь перевести дыхание. И особо сильно ненавидит себя за эту слабость, в эту секунду. Холодок ласкает его открытый порез, молочного оттенка кожи. Металлическое дно уже на четверть украшено его кровью. Ещё теплая, с очевидным привкусом железа в ней, даже совсем чуть-чуть горчит, когда в ротовой полости её слишком много, а если подождать — она свернется на грязном металле, станет похожа не желеобразные кусочки, сгустки, зовите как хотите. А как она примет такой мерзкий вид, красная муть сойдет со свернувшихся тромбоцитов, а если уж мы будем до конца откровенны, с фибрина и налепленных на него клеток, останется такая непонятная беловатая желеобразная субстанция.

Как красиво.

До чего жалко, и так естественно он кривится от этой боли. Сегодня, возможно, настал бы желанный день смерти Дазая Осаму, если бы не звонок, поступивший ему ровно в тот момент, когда пальцы подхватили инструмент, и вновь его выронили от неожиданности. Чёрт бы побрал того, кто его отвлек, но звонящий сам бы смог с легкостью назваться «чёртом».       Чуя Накахара — паренек донимающий его в стенах университета, бывший одноклассник, так ещё и приятель детства. Другом, шатен сейчас не осмелится кого-то назвать. Приходится полностью опереться о стену у бортика обшарпанной душевой и ответить на звонок, прижав телефон ухом к плечу, а пальцами пережать предплечье. — Ты хоть когда-нибудь будешь отвечать вовремя на действительно важные сообщения, а не всякую херь?! — Бурный вскрик без приветствий уж слишком ясно говорит о волнении рыжего. И видимо по поводу. — Я был занят и не видел, что ты мне что-то писал. Какую выходку перваков обсуждаем на этот раз? — наигранная и уже будничная усмешка. — ДАЗАЙ! — оглушает, Осаму морщится, но не может убрать трубку от уха. Лишь оперативно включает прохладную воду и льет на своё запястье. — Не знаю как быстро, но беги и молись успеть разгрести свои бумаги! У нас новый президент студсовета и сегодня он проводит обход!       Неподдельное удивление остается незамеченным собеседником, бросившим трубку на эмоциях. А Дадзай… он действительно удивлен тому, что Шибусава Тацухико оставил свой пост и отдал его кому-то. Как он мог пойти на такое? Точно уверенный в другом человеке, гении можно сказать. А «Белоснежка», как его прозвали в стенах университета, никому не доверял и держал в своих руках всё. Единолично. Что за кадр такой должен быть, что он добровольно передал всё в чужие руки? Нет, конечно же, Осаму мог по соперничать хоть с длинноволосым, или с этим новым студентом, и эта баталия была бы очень увлекательна, если бы ему было интересно это место под потолком. Только не он главный герой. Осаму не помнит как дошёл до своей комнаты, как смывал с бортиков и поддона душевой собственную кровь, как забинтовывал свое запястье. Ступор отпускает, лишь когда помазанный йодом порез чуть кровоточит и виднеются красные разводы на шероховатом бинте. Какой раз говорит себе не резать вены перед походом в универ, а всё равно наступает на те же грабли. Плевать, всё равно закроет свое тело очередной водолазкой, объемной рубашкой, что на размер больше него самого, подчёркивающей ещё и его стройные длиннющие ноги.

"Агентство"

РамПо и По: Слушайте, преподаватели говорили, что у нас будут иностранцы учиться… Может он из этих?

Братик~: Да не думаю, что к нам поступил не японец вспомни вступительные, мы историю кое-как сдавали

Кики;): Ой не напоминай про них…

Огородничек: … будет спортсменов оценивать какая-нибудь девчонка ахахах

Братик~: Думаешь Белоснежка ушла из-за девушки? Пфф

РамПо и По: А ты уверен, что он по мальчикам?! Ахаххахп

      Немного нелепые сообщения разъясняют, что за переполох произошёл, и причину волнения Чуи. Пока осенний ветерок треплет вьющиеся волосы, до главного корпуса ему идти минут десять от общежития. Веселый голос Рампо в голосовых сообщениях, с его шуточками более менее отвлекают от того самого серого налета в голове. Пока не слышит последние голосовые сообщения:

РамПо и По: Слушайте… Он жуткий… Я думал, что он пырнет По, когда он подошёл к нему. А у него просто были недочеты по списку членов клуба…

КиКи;): Не выдумывай Рампо, с чего ему это делать?

РамПо и По: Йосано, спроси у него лучше! Даже Акутагава выглядит лучше и здоровей него!

Значит, обход клубов уже начался, и они добрались до «Детективного Агентства». Тц. Плохо, он опаздывает…

20 минут спустя

      Шатен влетает в актовый зал, выбив дверь с ноги, и держа в руках кипу бумажечек: анкет, бланков и отчётов, куда же без них. Натягивает на себя самую обворожительную маску и улыбочку, как же без неё втираться в доверие новому лицу? — Ну неужели ты соизволил явиться, Дазай. — Я спешил как мог, Йосано, ну было одно дело, что никак не требовало отлагательств. Уж поверь, я не мог все оставить на самотёк, ты меня знаешь! — Театрально изъясняясь, Осаму отвечает девушке с аккуратной заколкой бабочки на виске. В воздухе висит напряжение, что его аж потрогать можно, честное слово. Его собственный голос, разбавляет бормотание в разных частях зала. Это гнетущее и неприятное чувство. Бррр… Глаза очень быстро находят источник этого самого напряжения — две незнакомые фигуры.       Одна из них высокого роста, с длинными волосами какого-то серовато перламутрового отлива и медицинской повязкой на голове. Кажется, словно после аварии встал и пошёл грызть гранит науки. Но для больного он был одет с иголочки, спору нет: брюки, жилет, выглаженная до смертельно острых уголков рубашка. Вторая особа была чуть меньше и сгорбленной. Немного сальные волосы доходили до плеч. Осаму даже отсюда видит выпирающие шейные позвонки, неприятную бледность кожи, и второй раз за день натурально дивится. На нём висит чёрный кардиган почти до колен, а остальную одежду со спины не увидеть. А эта белая ушанка на его голове… Серьёзно? — Тот темный — новый президент студсовета…сдал все вступительные экзамены за три минуты и несколько секунд, в общей сумме. — Тихо добавляет девушка. Заметив оценивающий взгляд молочных глаз на иностранце. И он успевает только рот открыть, да застыть.       На него смотрят тёмно-лиловые, вымученные жизнью, глаза Достоевского. Такого глубокого сливового цвета глаз Осаму никогда не видел, что слишком сильно контрастировали на болезненно белой коже такого же усталого лица. — Это последний на сегодня. — Мягко стелит Шибусава, находящийся рядом с этими двумя новенькими. Девушка предусмотрительно чужую челюсть с коротким смешком прикрывает. И парень мотает головой, как истинный обольститель и ловелас выпрямляется по струнке, вежливо улыбается и протягивает подошедшему, аккуратную стопочку бумаг. — Вот все отчеты по прошлогодним фестивалям, деятельности клубов в рамках прошлого года, списки членов, новеньких, расходы по бюджету. Снизу анкеты, агитационные бюллетени. Ну и планировка мероприятий на этот год. — Переделайте и завтра ровно к 10 подойдите к кабинету студсовета. — А вот этих слов он не понимает. — Простите… — Брови искривляются в непонимании. — Вы даже не вчитывались, а просто пролистали их и… — Этого хватило, чтобы всё понять и увидеть слишком много ошибок.                                     Незаинтересованный в беседе брюнет прожигает в Осаму полноценную дыру. И смотрит он так, как будто шатен не бумаги ему принес, а не может уже несколько часов ответить на простейший пример: «2+2», как будто на его месте раздражающий и глуповатый ребенок, что не понимает простых и таких очевидных вещей. — Знаете, первое впечатление бывает очень обманчивым и противоречивым. Не унимается Осаму, ведя заранее проигрышный бой. Он не знает ни имени своего «противника», не знает о каких то его слабостях или сильных сторон. О чём вообще можно говорить? А Достоевский совершает то, что действительно никто не ожидает. И нет, не продолжает этот бессмысленный диалог. В его пальцах шелестят бумаги, отбирая несколько штук, искусанные и израненные пальцы методично рвут документы. Среднего размера кусочки падают ярким пятном на пол. И взор его совершенно спокоен, не колеблется в сомнении. Наоборот, в нём совершенно ничего не отражается, кроме тупой уверенности и моря изнеможённости. Лишь когда в руках его становится пусто, а вся бумага на полу, тишину нарушает его тихий голос. — Не опаздывайте, Дазай Осаму.~