Часть 1
3 декабря 2021 г., 01:26
Мокрый лесной снег хватает Люду за ноги, как пьянчуга-попрошайка у входа в церковь. Липнет к подошвам стареньких валенок, мешая идти, поскрипывает то ли сердито, то ли с мольбой: «Вяз-ни, вяз-ни». Девочка только смеется и прибавляет шагу, стремясь поспеть за старшим братом. Ее валенки, когда-то теплые и ладные, за зиму прохудились и стали малы, да и хлад после вчерашней метели кусает за щеки так, что будь здоров. Но Люда помнит отцовскую присказку: «Снег за ноги цепляется – от весны бежит». Значит, весна близко. Даже здесь, в окрестностях забытых святыми деревушек, которые и летом ощущают на себе стылое дыхание Вечного Мороза, ее ждут с нетерпением. А Люда особенно ждет...
– Чего рот разинула? Вон их сколько, – бурчит Тимофей, кивая на сломанные непогодой ветки, – собирай.
– А сам-то? – смешливо морщит нос Люда, но веревку с пояса отвязывает и наклоняется за хворостом.
Мать учила ее, что мужчинам лучше не перечить. Особенно хмурым мужчинам с топором в руках.
– Шевелись. Темнеет, а мне на кузню с утра. Не притащим скок надо – сама в лес пойдешь.
– А сколько надо-то, Тимоша? – терпеливо, подражая маминому голосу, спрашивает Люда.
Тим привычно «глохнет», озираясь в поисках валежника, который можно втащить на санки и увезти. Отцовский топорик в жилистых руках мальчишки не выглядит таким тяжелым, как зиму назад. Сейчас он больше похож на добытчика, главу семьи. Похож на папу, только без бороды да ростом поменьше. А кряхтит, обтесывая поваленную сосенку, совсем по-папиному. Жаль, не напевает. И не шутит.
Люде, наоборот, хочется затянуть песню повеселее и погромче. Напомнить себе и местным обитателям, что в этом холодном лесу они не одни. Что им здесь не страшно. И что весна, надежда, жизнь – рядом...
Однако получить в спину снежком, как в прошлый раз, ей не улыбается. Она молча собирает хворост.
«Не сердись на брата, сердце мое, – шептала мама, поглаживая Люду по голове, когда багровый от злости Тим, выбранив сестру за разбитую чашку, наконец захрапел на печке. – Ему тяжелее, чем нам».
Люда никогда не забудет, как сотрясалась от сухого беззвучного плача, чувствуя, как исцеляюще скользит по волосам теплая рука, замедляя пульс, и как разрывается от боли настоящее мамино сердце. В свои десять осиротевшая девочка-гриш сомневалась, что хоть кому-то в их мире бывает легко. Не то чтобы к одиннадцати что-то сильно изменилось. Разве что брат стал еще угрюмее.
Раньше он не был таким. Они заливались смехом по любому поводу, подтрунивали друг над другом, соревнуясь, чей заяц или тетерев будет больше. Отец такого бахвальства не одобрял. Он часто брал детей на охоту, уча их выслеживать и добывать еду без силков и ружья, используя один лишь дар. «Мы убиваем, чтобы выжить. Не ради забавы. Когда вам придется убить, вы будете знать как. И ради чего».
Ей вновь чудится потрескивание костра и аромат жарящейся дичи, мамин лисий воротник, щекочущий щеку, фырканье Тима и низкий размеренный голос отца, рассказывающий новую сказку. Тот, другой лес и пещеры были почти безопасным местом. Пока туда не пришли дрюскели. Охотники на ведьм.
– Глупый лес, – бормочет себе под нос Люда, хватая ветку за веткой. – Глупый, глупый лес... Тим?
Она больше не ощущает знакомого сердцебиения, а стук топора долетает еле-еле, будто издалека. И деревья... деревья вокруг... чужие! Зловещие. И ни души.
Погрузившись в свои мысли, увлеченная выискиванием самого лучшего хвороста, Люда и не заметила, как углубилась в чащу. Нарушила главное правило. Тим, должно быть, и не понял, что ее нет. Теперь от мамы точно попадет...
Хрустнула ветка. Щелчок. Снова.
И тишина, вязкая, пугающая.
Неестественная. Лес не может молчать.
Проглотив крик, девочка вскидывает руки. Чей-то взгляд ползет по коже, безошибочно находя ее сквозь сгустившийся мрак. Когда успело стемнеть?! Только что было светлее! Она пальцев своих не видит, зато прекрасно слышит чужое сердце. Это не белка, не птица. Даже не волк. Человек.
– Кто здесь?! – теперь Люде по-настоящему страшно. Так, что успокоиться не выходит.
Она беспомощно вертит головой в надежде найти источник стука. Усталого, встревоженного, но, кажется, не желающего зла. Кровь, отравленная ненавистью, стучит в жилах иначе. Ни с чем не спутать. Вдруг этот чужак поможет ей выбраться? Охотники давно напали бы. А этот... наблюдает?
Слишком далеко, чтобы замедлить сердце. Что делать? Бежать? Куда?
Убивать нельзя. Нельзя.
Мамочки.
– Вам больно? – чуть не плача, сипит Люда, сама не зная почему и зачем. – Я могу помочь. Я...
Тени не могут шевелиться по собственной воле. Однако эта тень шевельнулась. Удивленно.
– Давайте поможем друг другу! Отпустите меня, и я... я...
Тишина. И еле слышный вздох. Бестелесный, бескровный, бесполый.
Так могут вздыхать и мужчины, и женщины. И демоны?
– Твоя мать – целитель? – шепчет голос-тень.
Девочка тихо всхлипывает и кивает. Вздох повторяется, но теперь в нем слышится... облегчение?
– Иди домой. Не оглядывайся. Собаку запри в сарае. Растопите печь. Ждите.
– Людка! – теплый оранжевый свет и знакомый голос рассекают непроглядный мрак. – Люда...
Брат хлещет ее, замершую, как истукан, по щекам. Испуганно трясет за плечи, пытаясь привести в чувство.
– Там кто-то есть. В кустах. Кто-то есть... Давай уйдем. П-пожалуйста. Я не вижу. Ничего не вижу.
– Что ты бормочешь, дурная? – Тим хватает сестру в охапку и неуклюже прижимает к себе, словно они озябшие отказники, не знающие иных способов согреться. – Посмотри на меня! Нет там никого. Нету.
***
Люда нутром чует: врать маме не выход. И не потому, что маму невозможно обмануть. Просто данное в лесу обещание – обещание ли? – камнем лежит у нее на сердце. Жжет изнутри каленым железом, не давая сомкнуть глаз рядом с мрачно сопящим Тимом, который прячет под подушкой охотничий нож, пока мать во дворе гасит лампы и запирает пса Зимку. «Может, зря я всё рассказала? – мучает Люду крамольная мысль. – Вдруг и вправду померещилось, от испуга?» И пусть она не из робких, ей страшно навлечь проклятье на близких и на маленькую безымянную деревню, что когда-то дала им приют. Брат своим ворчанием только подливает масла в огонь, но вернувшаяся мама удивительно спокойна. – Если нам дано слышать, честно ли закрывать уши? Просите, и дано будет вам. Ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят. Мама ласково ерошит темные вихры притихшему Тимке, гладит по руке встревоженную Люду и, набросив на плечи любимый узорчатый платок, уходит проверить спальное место в гостевой. Там, в бывшей супружеской опочивальне, она, лекарка, устраивала на ночь тех, кто особенно нуждался в пригляде и покое. Ей не впервой. Но торопливый, отрывистый стук в окно со стороны огорода первой всё равно слышит Люда.
