Часть 2
5 декабря 2021 г., 02:57
Всякий умный гриш знает: если хочешь жить – соблюдай правила. Они простые.
Первое. Не заходи далеко в лес. И вообще держись подальше от лесов, пещер, топей и заброшенных шахт, ведь именно там живут ведьмы из крестьянских поверий. А за поверьями всегда следуют охотники. Но если тебе уж очень надо, то обязательно бери с собой кого-нибудь из взрослых или отказника, который тебе доверяет. Доверчивый отказник – лучший свидетель тому, что ты обычный.
Второе. Не выделяйся. Делай то же, что и другие. Подавай милостыню, почаще молись святым. И, главное, не говори никому, что умеешь читать. За это тебя, в лучшем случае, засмеют и посадят в лужу.
И последнее. Не совершай чудес. Не плети золотых крыльев из овечьей шерсти, как Санкта-Василька. Не разгоняй грозовые тучи и не призывай луну, как Санкта-Маради. Не приращивай, как Санкт-Илья, руки и голову мальчику, которого разрезало плугом. Не воскрешай из мертвых. Не спасай безнадежных.
***
Щелк-щелк-щелк. Тишину нарушает только клацанье портновских ножниц из стали гришей и тяжелое, хриплое дыхание, которое то и дело срывается на кашель. Пока мать осторожно срезает бурые остатки того, что когда-то было нательной рубахой, Люда не может оторвать взгляд от уродливого клейма на впалой щеке. Угольно-черный, похожий на раздавленного паука, знак вяло шевелится на мертвенно-бледной, с пятнами лихорадочного румянца коже, когда мальчик, едва ли старше ее брата, кривится от боли. Его глаза беспомощно мечутся под серыми веками. Останься у него силы, он бы кричал. Кто мог сотворить такое с живым человеком?! Даже самые жестокие крепостники Равки не клеймили своих крестьян, как скотину. Как... преступников. Воров, убийц, предателей и дезертиров. А вдруг эти люди – беглые преступники?! Девочка отказывается в это верить. Кем бы они ни были, так нельзя... Взгляд сползает на перебитую кисть цвета сырого мяса, и сдержать сочувственный писк уже не получается. Мама сердито шикает на нее и велит согреть воду в котелке, не замечая, что дочь совсем ее не слушает. – Что с ним делали? – негромкий голос матери звучит ровно, руки двигаются плавно и споро. – Не знаю, – скрипуче отвечает женщина-тень, о которой Люда успела забыть. – Нашла уже... таким. Ее худое, обветренное, но всё равно красивое лицо с острыми чертами морщится от беспокойства. Тусклые от усталости черные глаза, не переставая, шарят по комнате, будто в поисках угрозы, лишь изредка задерживаясь на лице мальчика. «Они похожи. Она его мать?» Люда по привычке взывает к дару и с удивлением понимает, что сердце этой немного пугающей женщины, которая в одиночку сумела выследить их с Тимом в лесу, стучит гораздо ровнее, чем ее собственное. Даже чем мамино. «Потому что она сделала всё, что могла? Ей остается только ждать. И надеяться, что всё обойдется». Время тянется. Наконец рубашке приходит конец, и мама строго напоминает Люде о котелке. – Ты вылечишь его, правда? – с радостным облегчением выдыхает девочка. И цепенеет от ужаса, когда к месту, на которое ложится мамина ладонь, точно кровь, приливает густая чернильная тьма. – Святые... – Мама отдергивает руку, и тьма прячется обратно, в бесчисленные кровоподтеки на животе, руках и ребрах. Края раны под неумело наложенной повязкой начали воспаляться. – Как?.. – Я отзову ее, когда скажешь, – торопливо обещает женщина-тень, – но времени у тебя будет мало. – Как долго он в таком состоянии? – овладев собой, отрывисто спрашивает мама. – Сутки? Двое? – Неделю. Может, больше. Я перестала считать. – Неделю?! – рычит мама почти с отвращением. – Вовремя же ты спохватилась! Брат с сестрой растерянно переглядываются. Позеленевший Тим, который успел повидать немало раненых и в свои четырнадцать мнил себя опытным сердцебитом, качает головой и тихо, чтобы слышала только сестра, бормочет: «Не жилец». Нет, не может быть! Они должны помочь. Хотя бы попытаться... Втроем они обязательно смогут! Люда в надежде ищет взгляд матери, но читает в нем лишь отчаяние и тот же безмолвный приговор. Мама очень, очень сильная. Но она не всемогуща. – Ты видишь у меня крылья, Полина? – чеканит незнакомка. – А от Эльбьена сюда путь неблизкий. Ее лицо с провалами злобных черных глаз искажено гримасой бессильной ярости и горя. – У меня никого нет, кроме него. Спаси. Моего. Сына. Если не хочешь, чтобы пострадали другие... Мама совершенно иными глазами смотрит на нее, затем – на потерявшего сознание мальчика и, будто очнувшись, начинает раздавать указания. Тим и Ольга (женщина, помедлив мгновение, назвалась этим именем) остаются на подхвате. А Люда, которую в итоге выставляют из комнаты, обещав позвать, когда она понадобится, оказывается предоставлена сама себе. Не в силах усидеть на месте, она стаскивает к столу все чистые тряпки, которые удается найти, и рвет их на ленты для перевязок. Достает из сундука отцовскую льняную рубашку, штаны, из которых вырос Тим, и укладывает поближе к печи, чтобы немного согрелись. Гонит прочь гнетущие мысли и молит святых о заступничестве как никогда усердно. Путая слова, шепчет молитву Анастасии-Целительнице. Мать не просила, но Люда заваривает сушеницу, начисто метет полы и садится чистить овощи для бульона, когда слышит, что ее зовут... Тим, чуть ли не отталкивая сестру, торопится выскочить из избы на мороз. «Подальше отсюда, от крови и смерти». Ольга спит сидя, привалившись к стене сломанной куклой. Измученная целительница дарит дочери слабую улыбку и просит промокнуть ей лоб. Мальчик-тень, имени которого Люда по-прежнему не знает, смотрит перед собой пустыми, абсолютно черными глазами старика и все-таки дышит. Живет! Но ему больно. Эта боль звенит в раскаленном мареве, в которое превратился воздух. Люда задыхается. Хочет уйти, сбежать, как Тим, спастись от чужих страданий, но не трогается с места. Она не может бросить маму – и чужого мальчика на съедение тьме, что сидит у него внутри. Разве он виноват? – Не получается снять боль, – сетует мама, не прерывая работы, так, словно ничего ужасного не происходит, а соседка Луша всего лишь объелась лесными ягодами и покрылась сыпью, – а маковая настойка его не берет. Попробуй-ка ты его усыпить. Только следи за пульсом. И, Люда, он усилитель. – Как это? – моргает девочка и трясет головой, прогоняя наваждение. – Это очень плохо? – Нет, не плохо. Просто... не поддавайся тому, что почувствуешь. Тебе не нужна чужая сила. Но он умирает, и сопротивляться этому будет... тяжело. Я верю в тебя, моя хорошая. Ты справишься, Люда. Когда она робко касается висков мальчика, отводит с его неестественно горячего лба непослушные, давно не мытые волосы, неожиданно становится легче. Люда чувствует прилив свежих сил. Ей даже на секунду кажется, что ничего страшного не случится, если замедлить сердцебиение чуть-чуть сильнее. В мозгу настойчиво бьется слово «милосердие», произносимое голосом отца. Посмотри, как он страдает. Он всё равно умрет. Какая разница, сейчас или потом? Его мать смирилась... Никто не будет тебя бранить... Вы пытались... Кто он вам? Чужак... Но Люда Савина не только чертовски упряма. Она дочь сердцебита и целительницы и с подозрением относится к голосам в голове. Разве ты не хочешь отомстить? Жить без страха? Тебе нужно просто... «Эльбьен. Там дрюскели. Тебя поймали дрюскели? С них станется. Они и моего папу убили, и нас всех хотели убить. Ни за что! Просто потому, что мы другие! Они нас боятся. Если я тебя вот так отдам, получается, они победили? Ведь добились своего. А если я тебя не отдам, то мы сможем победить. Когда-нибудь. Не мне решать, кому умирать. И ты не смей! – Люда смаргивает слезинку, но за ней срывается вторая, третья, десятая. Лукавый голос продолжает шептать, но вдалеке и невнятно, заплетающимся языком, как пьяница. Таким искушениям захочешь не поверишь. – Живи!» Ольга не спит, наблюдает из-под прикрытых век. И мама, хоть едва держится на ногах, всё же успевает спасти мальчику пальцы. Однако Люда ничего этого не видит. В ее руках сейчас лишь одно сердце.
