Часть 3
15 декабря 2021 г., 00:09
Первые сутки мальчик беспробудно спит. Ольга не отходит от него ни на шаг, пока силы окончательно не покинут ее и женщина не задремлет на краю сыновней постели, чутко реагируя на каждый шорох. Люда видела, как гостья встрепенулась и заморгала, похожая на сердитого сыча, едва за плотно закрытыми ставнями послышался далекий перезвон бубенчиков. От лампадки или лучины Ольга отказывается так же, как от всего, что предлагали ей хозяева, – покачиванием головы, которое с каждым разом становится всё раздраженней. Словно бы единственное, чего она по-настоящему хочет, – это чтобы их с сыном оставили в покое. Даже Людину маму спешит поскорее выставить за дверь. Теплого приема удостаивается разве что ужин, который девочка с опаской относит в темную комнату.
– Закрой дверь, – хрипло требует тот же голос, который обращался к ней в лесу. – Ну же.
Ничтожный вес подноса, искусно сработанного Владом-кузнецом в подарок маме, оттягивает руки. Люда, помедлив, закрывает, но неплотно, оставляя позади себя тонкую нить света. Женщина хмыкает.
– А ты не из покорных, верно, девочка? Хитрая и своевольная, как все сердцебиты.
– Я целитель, – возражает Люда, немного приободренная звуком собственного голоса.
– Ой ли? Поставь на стол, – шепотом велит Ольга и, когда Люда выполняет и эту просьбу, чуть не споткнувшись по пути (в комнате родителей темно, хоть глаз выколи), добавляет через силу: – Спасибо.
Она почти бесшумно перемещается к столу и обнюхивает тарелку с кашей, сглатывая голодную слюну. Иной человек не услышал бы этих звуков, для чужих ушей те не предназначены. «Сколько же они не ели?» Смутившись, Люда собирается незаметно выскользнуть за дверь, но задерживается у постели.
Вчера ее матери, которая до рассвета так и не сомкнула глаз, удалось сотворить невозможное. Смерть больше не кружит под потолком жирным оводом, почуявшим кровь, не нависает над раненым, готовая в любой момент распахнуть для него ледяные объятия. Однако ее призрак затаился в углу и ревниво прислушивается к тихим выдохам, уже меньше похожим на стоны. Пересчитывает их, вновь и вновь, в надежде обнаружить недостачу... Девочке хочется зажечь здесь десяток, сотню свечей, чтобы те осветили каждый уголок и не оставили смерти и шанса. Вот только у пугающей женщины-тени, чей взгляд ощупывает ее сейчас прямо сквозь мрак, свои союзники. Темнота. Тишина. И время.
– Мой сын дышит. Тебе необязательно стоять у него над душой, трясясь от страха.
– Я не люблю темноту, мне становится неуютно, – кротко признается Люда, помня совет отца: искренностью в правильных дозах можно расположить к себе любого, – но она меня не пугает.
Ольга отвечает невнятным хмыканьем. Сейчас ей больше интересна кружка с молоком, нежели Люда.
– Мы все боимся того, чего не знаем или не понимаем, правда? – продолжает девочка уже не так уверенно. – А тьма... я хочу сказать, обычная темнота – это просто когда нет света. Мир она не меняет.
– Обычная темнота, – с издевательским придыханием повторяет Ольга. – Хорошая темнота, послушная. В самый раз для умных маленьких сердцебитов, которые днем притворяются честными крестьянами, чтобы съесть свою кашу в теплой избушке, а не отбивать зубы в какой-нибудь грязной пещере. Ты права.
Гостья не собирается ее пугать, но темнота искажает шепот, превращая его в угрожающее шипение.
– По крайней мере, наша избушка безопасна. – Мягкая мамина поступь таит в себе решимость. Огонек свечи в ее руках заставляет тени испуганно отпрянуть и корчиться. Красивое лицо Ольги морщится, теряя свою надменность. Она выглядит усталой. И... голодной. – И ты правильно заметила: здесь тепло.
Люду отправляют спать, и она с радостью идет, в последний момент обернувшись к столу за грязной посудой. К ее удивлению, и тарелка, и кружка опустошены ровно наполовину. И без того скромную порцию, которая не потревожила бы отвыкший от пищи желудок, Ольга зачем-то уменьшила вдвое.
Мама тоже это замечает, потому что мамы видят всё. Люда не может объяснить печаль на ее лице.
– У нас достаточно еды, чтобы поделиться с вами обоими, – тихо говорит мама, присаживаясь на край постели и осторожно касаясь изуродованной кисти мальчика.
Сейчас рука выглядит целой и живой, разве что немного отекшей. От указательного пальца тянется синяк, за который мама принимается в первую очередь.
– Не люблю брать в долг больше, чем это необходимо, – сухо откликается Ольга, пожав плечами.
– Даже если речь идет о здоровье ребенка? Эти крохи не помогут ему оправиться.
– Он уже не ребенок. И ты ничего о нем не знаешь. Он способен обойтись и меньшим.
– Как его зовут? – задает мама вопрос, ответа на который так и не получила за весь минувший день.
Ольга отвечает уверенно, без запинки, не отрывая взгляд от руки сына в чужой руке:
– Артемий. Можешь звать его Артемом или как тебе удобно.
«Артем», – мысленно повторила Люда, пробуя имя на вкус.
Тёма. Артемий. Посвященный тьме.
Это имя подходило мальчику с острыми скулами и черными глазами, но всё равно ощущалось чужим.
– А как удобно ему? Я вот имя «Аполлинария» терпеть не могу, и все вокруг об этом знают, но жена старосты почему-то упорно величает меня так при каждой нашей встрече, – морщит нос мама.
Ольга преувеличенно передергивается, но явно берет на вооружение. Поймав взгляд Люды, кивает на дверь.
«Это мой дом!» – хочет справедливо возмутиться девочка, но лишь гневно смотрит в ответ.
– Артем, – вздыхает гостья и первой отводит глаза, притворяясь, что никакой Люды тут нет. – Пусть тебя это не волнует, никто не будет злоупотреблять вашей добротой. Только поставь его на ноги. И избавься... от этого.
Бледные пальцы нервно царапают левую щеку. В том месте, где на щеке мальчика чернело клеймо.
– Я сделаю всё, что в моих силах, – обещает мама, внезапно напрягшись, – но может остаться ш... Мы что-нибудь придумаем, Артем. Должен быть способ, – говорит она убежденно. – Посмотрим, что можно сделать.
– Отпусти его руку. Артем, сынок, это Полина, она целитель, – торопится вмешаться Ольга, четко проговаривая каждое слово. – Она спасла тебе жизнь. Здесь нам ничто не угрожает. У Полины двое детей, мальчик и девочка, твои ровесники. Они тоже гриши и знают, кто ты. Бояться нечего, помнишь? Я рядом.
Люда понимает, что их спасенный пришел в себя, и, поборов любопытство, робко отступает в тень. Потому что, как и мать, она явственно ощущает чужой ужас.
А еще лютую, всепоглощающую ненависть.
