перемен.

убивать не страшно. в принципе ничего не страшно, пока ты не смотришь. санзу не смотрел. он смотрел чуть выше или ясухиро за спину, куда угодно, но не на него. две раны крест-накрест, брызнувшая во все стороны кровь и… слёзы. ёбаный муто, с каких пор он вообще умеет плакать? всегда убойно спокойный, с проявлением эмоций не скудным, но сдержанно-спокойным, теперь он смотрел на харучиё опустевшим взглядом. глаза стекленеют, губы шевелятся в одной-единственной фразе: «вот она — плата за моё предательство?» он падает, санзу падает тоже, рядом на землю, марая брюки кровью. и голову чужую себе на колени кладёт, растрёпывает коротко стриженные волосы, пока перебирает их дрожащими пальцами. он едва нашёл в себе на это сил. он не найдёт их больше, только крик разве что подавить отчаянный. ясухиро ещё дышит. это ладонью холодной ощущается, дыхание слабеет. вот, харучиё кажется, что тот без сознания совсем, предсмертное коматозное состояние или типа того. губы, растянутые в поддерживающей гримасу боли ухмылке, прижимаются к его запястью напоследок, пачкая кровью. всё правда закончится так? неужели. и санзу глаза к небу поднимает, жмурится до боли, этой колючей синевой оглушённый. «прости, майки» — на устах, в улыбке, уже не спрятанной за маской, застывает. и сам же спасает. не себя. самому себе помочь уже никак ведь, он пустота и мразь из разряда тех, какие ни о чём. вот уж забава: дрогнула рука, раны и без того были не смертельные, а теперь ведь ясухиро его стараниями имеет все шансы выжить и жить дальше вполне спокойно. идиотизм. сжигает одежду собственную, перепачканную в крови, в старой бочке из-под топлива, катану выбрасывает в океан. чтобы не нашли, замылить след, довезти муто до больницы. тот весь в несколько слоёв перемотан бинтами, харучиё озаботился тем, чтобы остановить кровотечения ещё до поездки. в больнице — минимум вопросов, крупного номинала купюра в карман врачу и тихое «пусть он останется вне списков» на ухо, подкреплённое улыбкой. операция длится несколько часов. над операционной горит красный огонь, он бередит душу и мозолит глаза, хочется взять что потяжелее и швырнуть в этот грёбаный диод. санзу не находит себе места. шагами коридор мерит, рявкает на каждую пытающуюся спросить у него что-то медсестру и в неразумных количествах хлещет кофе из автомата. тот там такой же мерзкий, как и пойло в общепите, но плевать. глаза слипаются, он не спал двое суток ещё до этого, заканчивая приготовления к этому шагу, а сейчас сам запорол себе всё. потому что слабак, потому что сейчас остервенело царапает запястья, раздирая кожу в кровь, и просторной толстовки рукава теребит дрожащими пальцами. потому что его разжалобили чёртовы слёзы. и к чему тогда всё его бахвальство, к чему убитое время? разрушил доверие, жизнь и здоровье человека, который ему без вопросов предоставил когда-то кров, знания и возможность подняться из ямы. не то, чтобы какая-никакая доброта оправдывала в глазах харучиё предательство, совсем нет, ни на секунду. но сам он становится предателем тоже, верно ведь? потому что его приняли не то как партнёра, не то как члена семьи, не то как друга. факт в том, что как близкого человека. да, периодически пиздили, да, выбивали всю дурь, да, за эти несколько лет, которые мучо отсидел, изменилось достаточно. тот ведь сидел уже по-взрослому, за каждый свой проёб по прибавке к сроку. санзу был на судебном процессе. притаился в углу среди всех прочих, хотя, справедливости ради, охотников понаблюдать за этим нашлось мало. полупустая зала, высокие колонны под потолок, судья на постаменте и услужливо купленный по старой памяти кем-то адвокат. ну, прощальный подарок или типа того. будто правда знали, что он почти последний. затем приходил на встречи. елейно отпевал что-то о родственных узах, о том, как соскучился по брату, стабильно передавал сумки, к каждой щедро приплачивая. дабы передали целиком. ясухиро всегда был чертовски благодарен. каждый раз отмечал, что санзу всё мужает ощутимо. раздаётся в плечах вон, да и, они мерили через стеклянную стену, ростом тоже догонять наконец начал. улыбались и смеялись, словно это — простая дружеская беседа, как когда-то на кухне за кружкой чая. да и вообще, по муто было сложно сказать, что он, может быть, какой-то особо несчастный или обиженный даже здесь. побитый временами — да. но никогда — жалующийся. приветливый, даже вежливый, он мог поддержать одной только едва видной улыбкой. санзу кладёт под язык таблетку сильного успокоительного, перешёл на них недавно, и добивает это очередным, чёрт знает каким по счёту, стаканом кофе. ровно в этот момент гаснет огонёк над операционной, на пороге спустя томительную минуту появляется врач. — ещё бы минута промедления, и мы бы не успели. повезло, что вы успели его довезти, — тот устало выдыхает и снимает перчатки, которые бросает в урну около двери. санзу напрягается сразу, на врача смотрит глазами округлившимися и не совсем может собрать мысли в кучку, чтобы задать основной вопрос, а может, и целое множество сразу. мужчина понимает, кивает и с улыбкой распространяет мысль, предугадывая череду вопросов. — операция прошла успешно, угрозы жизни нет, но его ожидает долгая реабилитация. были затронуты мышцы. у харучиё отлегает от сердца. он выдыхает, чуть ли не сползает вдоль стены на пол и только падает со счастливой, абсолютно идиотской, улыбкой на грани слёз на мягкую обивку лавки. ну да, а теперь ему, помимо всего прочего, придётся объясняться перед ясухиро. или не придётся? как пойдёт, короче, но теперь юноша остаётся ждать в коридоре, когда того на каталке под капельницами повезут в палату. идёт хвостиком за ними, параллельно выпрашивая возможность остаться в палате. — а вы больному кто? — старшая из медсестёр, пышная женщина в «самом расцвете сил», подозрительно щурится на странного молодого человека, с подозрением глядит в расширенные зрачки, но после, когда харучиё, кажется, готов рассыпаться в звонкой лести вместо ответа, машет рукой и кивает. — о каждом изменении в состоянии больного сообщать на пост. не шуметь. не буянить. аппаратуру не трогать. кнопкой вызова персонала не играться. санзу кивает. активно так, как болванчик, раза три или четыре, коротко благодарит женщину и в притворном благородстве даже целует тыльную сторону её ладони прежде, чем исчезнуть за дверьми палаты. та машет рукой, что-то недовольно бубнит и уходит назад за высокую деревянную стойку, зарывается в документы, но улыбается вполне благосклонно. что же, харучиё правда умеет располагать к себе людей. ясухиро ещё под наркозом. он умиротворённый, улыбается, ему, кажется, наконец не больно, только в уголках глаз белой грубой плёнкой слёзы застыли, их харучиё легко вытирает рукавом всё той же толстовки, чуть смочив его водой из графина. после садится тихо на стул у изголовья кровати, да так и застывает в ожидании. он ни о чём не говорит, кажется, даже ни о чём не думает. просто… молчит. внешне, внутренне, смотрит на застывшее в одном выражении лицо и щурится. ладно, стоит признать. убивать чертовски страшно. страшно, потому что ты никогда не знаешь, выживет ли тот человек. страшно, потому что если почему-то он не умрёт, то тебе придётся объяснить, зачем. а к этому убийца готов едва ли, пусть для самого себя цель вполне определённая. сложно врать, что тебе всё равно на то, как прямо перед тобой когда-то близкий тебе человек лишается жизни по твоей вине. бред ведь. в самом деле. у санзу выражение лица явно нечитаемое, он сидит и чувствует только то, что случилось всё это словно бы совсем не с ним, а где-то далеко, с кем-то прочим, с кем угодно, кроме когда-то капитана и него самого. прикрывает глаза, выдыхает шумно и откидывает голову назад, затылком в холодную стену упираясь. выключает его буквально минут на десять-пятнадцать, а просыпается от тихого, полузадушенного кашля и ощущения тёплой ладони поверх его собственных, до болезненного ледяных. ясухиро смотрит мутно в потолок, молчит и чуть хмурится от начинающей накатывать волнами боли. конечно — его ж всего вдоль, да поперёк перешили, теперь болеть будет долго, до самого снятия швов. — ты одежду сжёг? — впервые санзу настолько хочется вмазать этому человеку. его едва не убили (убили бы, если бы сам «мститель» не оказался до тошнотворного сердобольным), а он первым делом про улики спрашивает. ублюдок. — сжёг, — кивает медленно, всё же одну из ладоней высвобождает из мягкой, но пока слабой хватки и укладывает сверху, так и замирая. — вот и хорошо, молодец. грёбаный муто. они молчат снова, теперь это тишина напряжённая, вязкая, протяни руку, и молчание густой слизью намотается на пальцы, оттягивая руку вниз. пожалуй, никогда для санзу так не было трудно выдерживать чужое спокойствие. он поднимается, кладёт ладонь чужую на постель осторожно и медленно, зная, что каждое движение может привести к сильной боли от начавших роговеть нитей в ранах. отходит, выскакивает в коридор и на посту кратко отчитывается о том, что ясухиро проснулся, чувствует себя более-менее стабильно и в принципе жив-здоров-орёл. глупость. возвращается назад и садится туда же, наклоняется чуть вперёд, чтобы коснуться чужих волос кончиками пальцев, глядя в глянцевую синеватую стену. те всё ещё растрёпаны, немного перепачканы кровью и так и не отмыты от пыли с асфальта. тихо вздыхает. у муто хватает благоразумия не задавать вопросов, у санзу — не пытаться ответить на то, о чём не спросили. идеальное взаимопонимание, да? всё, на что харучиё надеется — это передышка перед тем, как ему придётся всё же распахнуть душу перед этим человеком. иначе никак ведь: он обязан ясухиро, потому что так сильно поранил. во всех смыслах. — и что будем делать дальше? — наконец, раздаётся вопрос. санзу выдыхает и улыбается так, как не улыбался уже давно. — ждать твоего выздоровления. — а что после? да блять, ясухиро-сан, ну не задавай ты лишних вопросов хоть сейчас, ладно? видимо, не ладно: тот ждёт ответа, выдыхает болезненно и ворочаться начинает, притираясь к месту. харучиё поправляет тому подушку, немного взбивая по бокам, и выпрямляется полностью на стуле, переставая сутулиться. — меньше знаешь — крепче спишь, ясухиро-сан. — я и без того чуть навсегда не уснул, спасибо. нет, однажды санзу ему точно вмажет. потом. когда-нибудь. а сейчас смеётся негромко, чувствуя в чужом голосе не обиду ни капли, только насмешку по-доброму грубую. ну и пожалуйста.