Часть 1. Замок Канэда
4 декабря 2021 г., 18:58
Битву за замок Канэда он почти не запомнил.
Запомнил, как старый самурай Исикава смотрел на Аки — ронина из Нагао, пристально смотрел, словно примерял, хватит ли у того сил справиться с луком. Рюдзо не был лучником, он не ходил под знаменами Нагао, но своими глазами видел, как дрожали стрелы на тетиве Аки — всё чаще с тех пор, как у них не осталось ничего, кроме полусгоревших объедков в сожженных деревнях. Меч в руках Томоцугу больше не напоминал молнию в грозу — он все еще мог держать катану, но и только. Кэтсу держался лучше, но он был молодым, моложе Рюдзо, пока что он был сильнее голода. Пока что. И Нобу — самый удачливый из них всех, его откормили монголы, и, верно, заодно выбили из него последний ум, потому что он пошел не за ханом, а за Рюдзо.
Четверо ронинов из девятерых. И еще все те, кого они оставили в неприметном лесном лагере, выпрашивая милости у всех ками разом. Когда Рюдзо впервые встретил Дзина после битвы у Комоды, их было около пяти десятков; теперь осталось немногим больше двух дюжин. Сколько из них дождется его от Симуры, Рюдзо не знал. У хана была еда и лекарства. У него были только обещания самурая.
Замок Канэда высился перед ними черной громадой, Аки остался с Исикавой, Кэтсу и Томоцугу — с Масако Адати, которую Рюдзо не сразу узнал, хотя прежде видел господина и госпожу Адати в поместье Оми: те всегда были желанными гостями клана Сакай. Нобу ранили уже у самой пагоды, и Рюдзо остался с ним, потому что он не был самураем и не присягал господину Симуре, зато клинок Нобу два раза спасал ему жизнь.
А потом Дзин вышел из замка Канэда, следом за облаченным в свои старые доспехи дзито, и Нобу потом за их спинами шепнул: ты же мечтал сражаться с ними бок о бок! Мы теперь как настоящие самураи!
Без шуток Нобу никогда не мог обойтись. В другое время Рюдзо бы даже засмеялся. А сейчас только хмыкнул и прошептал в ответ: может, нас даже не вздернут за дезертирство, как монгольских собак.
Дзито и смотрел на них, как на собак — не замечая. И Дзин больше их не замечал. Из самураев только Исикава ругал Аки на чем свет стоит за то, что тот уже совсем не мог стрелять к концу боя, позорил Путь Лука, своего отца, сенсея, клан Нагао и всю Японию. Когда вздорный старик наконец оставил беднягу в покое, удивительно спокойный Аки с тем же удивительным спокойствием сказал Рюдзо, что сенсей был на редкость мягок с ним и не иначе как увлечен более важными мыслями, и Рюдзо подумал, что, может, не так уж и плохо быть ронином — во всяком случае, Аки больше не нужно выслушивать всё это каждый день.
Может, не так уж и плохо быть ронином, если Дзин все же уговорит господина Симуру дать им еды не на пятерых воинов, а на три десятка.
Дзито назвал это платой за службу. Он потребовал заключить договор — такой же, который оставил у Комоды полсотни мертвых ронинов, и Рюдзо почти воочию увидел их лица. Вспомнил сухой, царапающийся смех Ясумасы: для самураев мы только грязь под ногами, спасешь дзито — и он снова бросит нас на мечи монголов. Ясумаса ушел с ханом, надеясь на свою удачу; у остальных надежды больше не было — только их мечи и голод, убивающий одного за другим.
Дзин смотрел на него так, словно не понимал, почему он медлит. Взглядов своих людей Рюдзо не видел — лица ронинов всегда были скрыты — но знал, они все знали; если он ошибется, каждому из них придется платить за это.
Выбор между смертью и смертью — это для самураев, не для наемников, но ему приходится выбирать все равно — между монгольскими мечами и голодом. Нобу придумает про это самые глупые шутки, даже хуже, чем те, которые придумывал Дзин в детстве, в этом он не сомневался ни секунды. Может быть, ему стоило послушать Ясумасу.
Но вечером того же дня служанка принесла им плошки с рисом и рыбу, и для Нобу нашлись чистые повязки, а друзья Дзина — те, которые не были самураями — даже раздобыли немного сакэ. Рюдзо пил и думал, что захмелеет на середине фляги, как всегда бывает, если долго ничего не есть, а завтра им выезжать еще до рассвета — нужно доставить еду и не попасться монгольским патрулям.
— Если мы на службе у дзито, он теперь будет нас кормить?
— Да, — отозвался Рюдзо. Симура не нарушит слова, даже данного ронинам — пока договор в силе, у них будет еда.
Нобу как ни в чем не бывало отхлебнул из своей фляги. Он держал руку криво, неловко, стараясь не тревожить перевязанную рану; это значило, что в ближайшие дни кому-то всегда придется держаться рядом с ним в бою и сражаться за двоих.
— Буду скучать по каше из травы. Нам стоит варить ее время от времени, вспоминать былые деньки.
Рюдзо фыркнул под общие смешки. У них не оставалось риса и денег, чтобы купить рис у крестьян; приходилось обходиться пшеном, но и того было мало. Мицуо, чаще всего занимавшийся провизией, добавлял в котелок все, что попадалось под руку. В последние дни горьковатый вкус травы стал различим особенно явно.
Мицуо ушел к монголам. Сказал, что затея Сакая — верная смерть, даже если они сумеют спасти дзито из плена, Симура не простит дезертиров; хан, по крайней мере, был милосерден к союзникам.
Рюдзо думал: может быть, никто не узнает. Они не бросают своих. Может быть, те, кто ушел, вернутся, когда у него будет что-то весомей слов — сытный рис, лекарства и ночлег под защитой стен замка Канэда. Никто не видит лиц ронинов. Никто не знает их имен. Лучше так, чем с монголами, которые сжигают и грабят их родные деревни; они поймут, они возьмут плату хана и вернутся обратно. Они ведь не самураи, они могут нарушить слово.
Он знал, что этого не будет. Но по сае его катаны бежала белая лисица, поэтому он надеялся.
***
Рассвет наступил, когда они миновали треть пути. Солнце было по-утреннему холодным и ярким; Рюдзо щурился, когда лучи попадали в прорехи шляпы, и подгонял лошадь: солнце могло выдать их монголам или монгольским орлам, караулившим стоянки не хуже сторожевых псов. Несколько раз, он слышал, кричал беркут — слишком далеко, чтобы ожидать погони, и все равно он оглядывался, а державшийся рядом Аки невольно тянулся к колчану. Их было всего трое — для поклажи хватило всего трех навьюченных лошадей; Томоцугу остался с Нобу в замке Канэда. Где сейчас Ясумаса, Мицуо, Хироцунэ, Киётика? Хироцунэ был одним из лучших воинов в их отряде, должно быть, монголы пообещали ему щедрую плату. Если однажды Рюдзо доведется столкнуться с ним снова, Хироцунэ встанет против него в бою? Хироцунэ, который пил с ним сакэ из одной фляги и смеялся над рассказами про давнишние приключения безродного мальчишки с юным наследником клана Сакай? Рюдзо спешился; укромная стоянка в лесу, где они оставили тех, кто почти не мог сражаться, была совсем близко — поодаль от тропы, чтобы не нашел даже случайный путник. Он пошел вперед, ведя лошадь под уздцы, но дозорных, что должны были охранять лагерь, всё не было — ни оклика, ни слышных вдали голосов. Рюдзо оглянулся, уже коснувшись левой ладонью саи. Аки держал стрелу в руке; на то, чтобы выстрелить, ему требовалось не больше времени, чем самому Рюдзо — на то, чтобы выхватить меч из ножен в слитном стремительном ударе. Кэтсу так же бесшумно следовал позади. Запах крови, тошнотворной тяжестью притаившийся в лесной тишине, он почувствовал через тридцать шагов. Изрубленные палатки. Потемневшая трава. Смятая соломенная шляпа, пригвожденная катаной к земле. Воздух стал острым, как лезвие клинка; Рюдзо вдохнул — в груди резануло сталью. Он видел достаточно мертвецов, чтобы знать, какие раны оставляют монгольские мечи. Хидехару зарубили прямо на соломенной подстилке для сна — он не успел даже дотянуться до своего оружия. Ичиро пытался сражаться, но едва ли сумел отразить даже несколько ударов; его отрубленная голова лежала в кровавой грязи в нескольких шагах от тела. — Здесь меньше десятка, — Рюдзо выдохнул режущий воздух и едва узнал собственный голос. Меньше десятка из двух дюжин. Кэтсу оттолкнул его, бросился вперед к дальним палаткам; упал на колени рядом с изрубленным телом. Его голос дрожал от слез, когда он забормотал то ли проклятия, то ли молитву — слов было не разобрать. Рику, с отрешенной пустотой вспомнил Рюдзо, они всегда были дружны с Рику. — Семь человек, — сказал Аки. — Рюдзо. Кто-то уносил их из лагеря. Лучник указал на примятую траву — широкой полосой, словно кто-то тащил тело. Рюдзо насторожился: это не было похоже на монголов. Он окликнул Кэтсу; тот, вытерев лицо, поднялся на ноги и кивнул — он мог сражаться. Рюдзо кивнул в ответ и двинулся вперед по примятой траве. Если рядом с лагерем кто-то оставался, им нельзя было позволять уйти незамеченными. Идти пришлось недалеко. Ронин, перепачканный в сырой земле, поднялся на шорох листьев — слишком медленно, слишком неловко; сжал левой ладонью саю, готовясь выхватить меч. Соломенная шляпа лежала рядом в траве. — Рюдзо, — выдохнул он. Садао. Один из переживших битву у Комоды. Он отпустил рукоять меча, и Рюдзо тоже: Аки стоял за ним со стрелой на тетиве, готовый в любое мгновение вскинуть лук. За Садао были только две свежие могилы — земля и листья, насыпанные поверх тел. — Я думал, никого больше не осталось, — хрипло сказал Садао. — Монголы пришли, когда вы уехали к замку Канэда. Накормили людей в лагере. Предложили союз всем, кто захочет. Еду, золото. Согласившихся увели. А кто-то, — он неловко дернул головой в сторону могил, — остался. — Как ты выжил? — прямо спросил Рюдзо. Нет, Садао не стал бы лгать ему в лицо, стоя над могилами друзей, но кто-то привел монголов сюда, кто-то обрек свою семью на смерть, и если это был он… — Когда монголы вернулись, меня не было в лагере. Я пытался найти хоть какую-то еду. Когда услышал крики, я пришел обратно, но… — Садао, запнувшись, отвел взгляд. Рюдзо подошел к могилам. Едва ощутимый ветер шуршал в золотых листьях, укрывавших размокшую от дождей землю; насыпи были низкие — плохой последний приют для воина, но лучше такая могила, чем вовсе никакой. Должно быть, у Садао ушла вся ночь и последние силы, чтобы похоронить хотя бы двоих. — Я слышал, как они умирали, — прошептал Садао. — Но монголов было пятеро. Я не смог бы убить их всех. — Я знаю, — сказал Рюдзо, не глядя на него. Слова обжигали горло, горчили, как едкий дым. — Ты не виноват. Он обещал защищать их. Скольких монголов сразила его катана в замке Канэда? Больше пяти? Он не должен был уезжать. — Кто их привел? — спросил Кэтсу. — Мицуо, — тихо ответил Садао. — Он сказал, что хан держит слово, что больше не будет голода. Он ушел вместе с теми, кто согласился пойти с монголами. Он не знал… клянусь богами, Рюдзо, он не знал… Мицуо. Ну конечно, это был Мицуо. Он пытался помочь им до последнего, спасти хотя бы тех, кто захочет спастись; он думал, что ушедшие в замок Канэда уже не вернутся. А Хотун-хан — решил допустить, что вернутся. «Тебе стоило принять мое предложение», шепнули мертвые, пахнущие кровью листья. «Ты мог бы этого избежать». Рюдзо глубоко вздохнул и повернулся к изможденному ронину лицом. — Надо похоронить остальных. У нас полно еды, больше, чем мы сможем съесть за месяц, наверное. Поешь и отдохни, сколько успеешь, нам нужно будет убраться отсюда как можно скорее.***
Дзин смотрел на девять клинков, разложенных на деревянном полу, и молчал. Самурай всегда должен владеть собой; господину Сакаю не пристало опускаться до безродных или лишенных чести, которые могут плакать о погибших, не боясь потерять лицо. Рюдзо уже оплакал их — там, у могил, присыпанных золотыми листьями. Со времени битвы у Комоды он потерял достаточно людей, чтобы боль притупилась, стала словно старая рана, то и дело напоминающая о себе. С потерями пришлось примириться. С виной было сложнее. Осторожно опустившись на колени, Дзин осмотрел саю одного из мечей — истрепавшиеся ножны всё ещё сохранили едва видный герб клана Сакай. — Кто носил этот меч? — спросил Дзин. — Ичиро. Он не из твоего клана, ему отдали этот клинок после смерти другого ронина. Мы передаем мечи погибших тем, кто приходит занять их место, если у них нет достойного оружия. — Они не продавали мечи до последнего, даже когда еды почти не осталось. Без лошадей и хороших клинков Соломенные шляпы были всего лишь нищими бродягами. Медленно кивнув, Дзин поднялся. — Этот меч будет служить твоим людям с честью. Мы отомстим за них, Рюдзо. Я обещаю. — Ты так охотно разбрасываешься словом самурая? — хмыкнул Рюдзо. — Ты ведь не ронин, Дзин, осторожней с обещаниями. — Ты зря шутишь над этим, — укоризненно сказал Дзин. — Они отвернулись от Цусимы, от всего нашего народа. Предатели должны быть наказаны. Я сделаю всё, чтобы так и произошло. Дзин изменился — к лучшему с той поры три года назад, когда Рюдзо видел его на состязаниях. Но он все еще не понимал ничего, что хоть немного выходило за рамки кодекса чести и было совершенно очевидным для всех, кто не следовал пути самурая. Рюдзо не стал объяснять, что его слова вовсе не были шуткой. — Они поступили так от отчаяния. Я собираюсь вернуть их обратно. Дзин посмотрел на него так, словно прямо на его глазах его старый друг превратился в одержимого безумца. — Они предали тебя. Убили верных тебе людей. Они подчиняются слову Хотун-хана — ты видел, что он делает с Цусимой, с мирными крестьянами; сегодня они примкнули к нему, завтра они будут сжигать деревни вместе с монголами! — Не будут, если я найду их первым, — Рюдзо шагнул вперед, упрямо ловя чужой взгляд. Когда-то Дзин Сакай смотрел на него, как смотрит убийца на преградившего ему путь — как должно смотреть самураю на любого, кто задел его честь. Это было три года назад. Многое стало другим. — Это мои люди, Дзин. Не самураи. Наемники. Они идут за Хотун-ханом, потому что он заплатил им раньше, чем смог заплатить господин Симура, и это был их последний шанс выжить. Но теперь у меня есть еда для них, дом, работа. Они пойдут, если я позову. Он надеялся, что его голос действительно звучал так, как он хотел. Нобу шутил, что Рюдзо сумел бы уговорить и демона поклониться ками; хорошо бы сейчас это оказалось правдой. Дзин не позволил себе ни единого движения. Но взгляд его выдал. Рюдзо улыбнулся — улыбка получилась слабой, но иначе он бы не сумел — и кивнул: — Спасибо. Будь перед ним другой самурай, ему не простили бы кивок вместо почтительного поклона — безродному наемнику, позволившему себе дерзость при господине. Но когда-то очень давно, когда ни один из них не брал в руки ничего страшнее легких деревянных боккэнов, Дзин торжественно дал Рюдзо разрешение не кланяться ему по правилам почтения — конечно, за исключением тех моментов, когда они изображали великих самураев древности. Потом к исключению добавилось еще одно: когда на них смотрит господин Кадзумаса Сакай. Господина Кадзумасы Сакая не было рядом уже много лет. Рюдзо пользовался привилегиями.
