Белая лисица

      Путь до бухты Умуги, по берегу залива и болотам, был не самым близким. Он пролегал через деревню Идзима, которая, по слухам, была захвачена монголами — поэтому, согласно приказу господина Симуры, отряд Рюдзо должен был пройти через Идзиму и освободить поселение от захватчиков. Деревни кормили весь остров. После предательства Соломенных шляп монголы узнали наверняка, что голод способен сломить не только крестьян.       Согласно другому приказу господина Симуры, с отрядом Рюдзо в бухту Умуги направлялся еще один человек.       Возможно, самурай ответил бы на подобное иначе. Ронину — Рюдзо никогда не был самураем, чтобы называть себя ронином — следовало благодарить дзито за оказанную честь. Он ответил так, как ему полагалось. Должно быть, Дзин тоже не верил ему или его людям, даже несмотря на то, что Рюдзо помог ему вопреки куда более щедрому предложению хана. Впрочем, он был в своем праве: никто не ожидает от самурая доверия к наемникам.       Солнце клонилось к закату; впереди лежали болота, и Рюдзо велел отряду остановиться. Им доводилось пробираться болотами в темноте, но тогда их гнал голод; сейчас разбивать лагерь на воде ради нескольких часов пути ему не хотелось. Воздух становился холоднее с каждой минутой. В такую погоду Рюдзо жалел, что его соломенный плащ укрывает только от дождя, а не от дождя и холода разом.       — Будет туман, — пробормотал Кэтсу. — В тумане собаки нас не учуют. Аки, сможешь подстрелить их вблизи? Незаметно?       — Одну, — коротко ответил Аки. Туман или нет, сторожевые монгольские псы спали так чутко, что их мог разбудить шорох травы в десятке шагов, не то что свистнувшая рядом стрела. Если собак будет больше одной, вторая успеет перебудить весь лагерь, как бы быстро ни стрелял бывший самурай Нагао.       — Как тебя зовут? — спросил Дзин. Он смотрел на Кэтсу, уже расстилавшего себе соломенную подстилку для ночлега; услышав его голос, молодой воин немедленно выпрямился. Он явно не знал, как вести себя с самураем. Кэтсу присоединился к отряду уже после битвы у Комоды, когда им отчаянно не хватало людей, а людям отчаянно не хватало риса; он не был ронином, но умел сносно держать в руках меч, и о большем никто не спрашивал.       — Кэтсу, господин Сакай.       — Воин не должен класть оружие острием в сторону господина, — заметил Дзин.       Кэтсу посмотрел на вложенную в саю катану рядом со своей подстилкой. Потом посмотрел на Рюдзо. Чтобы понять, чего хочет от него самурай, у него ушло непозволительно много времени, но Кэтсу, поколебавшись, всё же развернул катану так, чтобы та не указывала острием в сторону замка Канэда.       Дзин выглядел так, словно уже пожалел о вырвавшихся словах. Когда Рюдзо отозвал его в сторону и спросил, почему господин Сакай считает себя вправе командовать чужими людьми, тот встретил его взгляд с прежней упрямой прямотой, от которой Рюдзо почти успел отвыкнуть за три года.       — Вы будете самураями господина Симуры. Почтение — тоже путь чести.       — Кэтсу резал глотки грабителям-одиночкам, чтобы раздобыть немного еды, когда мы его подобрали. Дзин, опомнись! Господин Симура никогда не сделает нас самураями. Он даже не доверяет нам достаточно, чтобы отправить нас в бой без Призрака за спиной, — Рюдзо фыркнул. Дзин не простил бы им дезертирство, если бы видел, как они сбежали с берега Комоды, и не простит теперь, если подобное повторится. Возможно, по старой дружбе он позволил бы уйти ему одному, но не его людям — но на этот размен Рюдзо не был согласен.       — Что? — непонимающе переспросил Дзин.       Рюдзо моргнул.       Ему почудилось на мгновение, словно перед ним стоит пятнадцатилетний наследник клана Сакай, его друг, которому он только что бросил в лицо простую и обидную правду. И Дзин, которому в самом деле, по-настоящему никогда не приходило в голову, что дядя может обменять его на кровного сына, замер и переспросил: что?       Дзин тогда пропал на целый день, встревожился даже сам господин Симура, отправился его искать. Рюдзо, конечно же, извинился, когда друг вернулся в замок — он хотел, чтобы его слова были обидными, но не настолько, чтобы Дзин сбежал из дома, решив, что он никому не нужен. Он и представить такого не мог.       — Ты ничуть не изменился, — обреченно вздохнул Рюдзо.       — Он отправил нас вместе, потому что мне тоже нужно в Умуги, я должен передать его приказ человеку, который может провести корабль через блокаду. Нам будет проще освободить деревню от монголов вместе, вот и всё. Я не палач, посланный убить твоих людей в спину, если кто-то из них подведет господина Симуру!       — Конечно. Он ведь учил тебя убивать, глядя в глаза.       Дзин вздрогнул, словно от пощечины, выпрямился; из его глаз пропало выражение, напомнившее Рюдзо о Сакае-мальчишке, которому еще только предстояло вырасти в воина. Теперь он стоял перед самураем. Рюдзо заставил себя подавить невольное желание отступить на шаг — на дистанцию удара, выученную, как дыхание. Скольких людей убил его давний друг за то, что те преступили правила чести?       — Ты никогда не умел молчать, Рюдзо, — сказал Дзин. Без злости сказал, словно его злость стала клинком, который можно было отвести в сторону, опустить, заканчивая еще не начавшийся бой. — В этом ты тоже не изменился.       Рюдзо тихо хмыкнул. Он отказывался отдавать победу Сакаю, ведь Сакай и начал всё это своим глупым замечанием про катану Кэтсу, словно посреди болот, куда не заглядывали даже всесущие ками, кому-то было дело до того, куда указывало ее острие.       — Извини.       — Пойдем обратно, — предложил Дзин, — не то твои люди начнут волноваться, что я тебя убил и сбежал.       Рюдзо рассмеялся, охотно поворачиваясь обратно к лагерю.       — Не льсти себе. Я слышал, самурай должен быть скромным.       На следующее утро болота заволокло дымкой, как и обещал Кэтсу. На Цусиму надвигалась зима; осенние туманы в Тоётаме всегда были особенно густыми. Рюдзо помнил туманы над озером Оми — невесомые, почти жемчужно-белые в утренних лучах. Стоит ли еще поместье клана Сакай? Или разграблено, сожжено, как и всё прочее, где успели побывать монголы? Ему доводилось проходить через пепелища, оставшиеся от деревень, где родились некоторые из его людей. Они умоляли его задержаться, чтобы отыскать и похоронить хотя бы родных, но в сожженных деревнях не было еды, и Соломенные шляпы больше не могли позволить себе промедления.       Лошадь оступилась на узкой тропе; Рюдзо качнулся в седле, крепче перехватив поводья. Дороги, ведущие по болотам, были обманчивы.       — Не свались, Рюдзо, — хитро подмигнул ему Нобу, — если ты утонешь в болоте, мне придется стать предводителем, а я не хочу думать о том, как прокормить этих прожорливых бездельников!       Рюдзо хмыкнул под общие смешки. Они давно уже не смеялись как следует — голод отбил у них всякую охоту веселиться; он был рад, что теперь всё вновь становилось по-прежнему.       — Кто сейчас ведет тех, кто присоединился к хану? — спросил Дзин.       Вопрос был не из простых. Рюдзо задумчиво перебрал в памяти имена ушедших, но точного ответа не приходило на ум.       — На месте хана я бы выбрал Киётику, — наконец сказал он. — Он честен, отличный воин, и ему всё равно, какому знамени служить.       Захочет ли Киётика вести людей и захотят ли они идти за Киётикой — он не знал. Возможно, поначалу, пока не схлынет вызванное голодом отчаяние, но потом…       — Господин Сакай. Киётика — лучший шанс хана удержать людей вместе, но это продлится недолго, — словно услышав его мысли, добавил Томоцугу. Он был немолодым ронином, давно державшимся вместе с Соломенными шляпами, но сохранившим манеры самурая; это было одной из причин, по которой Рюдзо оставил его присматривать за Нобу в замке Канэда — Томоцугу безупречно владел собой и так же безупречно следовал правилам почтения. Вот уж за положение чьей катаны Дзин мог не беспокоиться.       — А Хироцунэ? — спросил Кэтсу. — Он был нашим лучшим мечником.       Нобу хмыкнул.       — Если бы нас вел Хироцунэ, колобок риса ты бы увидел только в следующей жизни. Ему интересно махать катаной и больше ничего.       Рюдзо помнил, как вначале опасался дурных выходок со стороны своенравного ронина, но Хироцунэ не интересовала разбойничья резня — только искусство меча и слава неизменного победителя поединков. Кто-то из отряда в шутку посоветовал Хироцунэ бросить вызов Кодзиро-демону, и Рюдзо немедленно предложил отрезать шутнику язык: Хироцунэ был в достаточной мере сумасшедшим, чтобы в самом деле выйти против Кодзиро, и тогда Соломенные шляпы лишились бы своего лучшего клинка.       Но сейчас даже для такого воина, как Хироцунэ, настало не лучшее время. Работы для ронинов-одиночек с начала вторжения было не сыскать на всей Цусиме, а без предводителя, которого заботила бы не только нажива или боевая слава, Соломенные шляпы превратятся в банду разбойников. Или в отчаявшихся, потерявших всё солдат, которых монголы первыми бросят на мечи самураев, когда — если — к дзито придет помощь от сёгуна.       — Всадник впереди, — вдруг произнес Аки. — Один.       Он уже держал в руках лук; Рюдзо знал, что ронин из Нагао может подстрелить птицу на скаку, но Аки не спешил натягивать тетиву, и спустя несколько мгновений Рюдзо понял, почему. На всаднике, силуэт которого был едва различим в тумане, виднелась соломенная шляпа.       — Если он возьмется за оружие или попытается ускакать, стреляй, — тихо велел Рюдзо.       Всадник остановился, но почти сразу же тронулся в их сторону — медленно, словно нарочно давая лучнику понять, что не собирается убегать от сражения. Если это и вправду был один из его старого отряда, он наверняка знал не хуже Рюдзо, что Аки редко промахивается мимо цели.       Первое, что различил Рюдзо, когда ронин приблизился — это знакомую ухмылку из-под шляпы.       — Рюдзо. Думал, до следующей жизни уже тебя не встречу, — Ясумаса остановил лошадь в пяти шагах от него. — И господин Сакай? Среди ронинов и безродных?       У Ясумасы получалось обратить в насмешку даже самые безобидные слова. Должно быть, он был любимцем богов, и только поэтому никто до сих пор не избавил его от острого языка. Впрочем, катана Ясумасы была еще острее.       — Ты один? Или за тобой патруль монголов?       — Один, — спокойно ответил Ясумаса. — Монголы в Идзиме. Хан назначил награду за твою голову тоже, Рюдзо. Правда, не такую большую, как за голову господина Сакая, но в Умуги наверняка найдутся желающие ее заполучить.       — У меня есть предложение получше, — сказал Рюдзо. — Рис и доброе сакэ вместо монгольского пойла. Или ты теперь служишь хану?       Ясумаса посмотрел на всадника рядом с ним.       — С каких пор дзито прощает предателей?       — Ты сражался за хана? — спросил Дзин.       Воин в соломенной шляпе, криво улыбнувшись, кивнул в сторону Идзимы.       — Тогда ты должен будешь ответить за свои преступления.       — Дзин, — резко сказал Рюдзо, — он может нам помочь.       Одна деревня — невелика беда. Кэндзи тоже возил сакэ и еду монголам, и Дзин простил ему это за помощь у замка Канэда. Но, конечно, тогда дело касалось господина Симуры; тогда Дзин готов был простить что угодно кому угодно.       Ясумаса собирался что-то ответить Сакаю, но поймал взгляд Рюдзо и, хвала всем богам, не стал.       — Я знаю, где стоят монгольские дозоры вокруг Идзимы, — вместо этого сказал он. — Могу провести вас незаметно.       — Мы идем прямо через Идзиму.       Ясумаса хмыкнул. Он часто понимал Рюдзо с полуслова.       — Славно, что никто не видит лиц под этими шляпами, верно? Да еще и в тумане ночью.       Ясумаса выглядел чуть лучше, чем раньше. Хан, должно быть, сдержал обещание, накормил их хорошей едой, позволил спать в лагерях монголов, может, даже заплатил золотом. На Тоётаму опускались сумерки, и разглядеть лицо старого соратника становилось всё сложнее; туманы всё так же стелились над болотами пепельной дымкой. Рюдзо чудился запах гари. Он надеялся, что это всего лишь морок.       — Если хан узнает, что я вернулся в твой отряд, он может расправиться с оставшимися, — негромко сказал Ясумаса. — Если ты собираешься уберечь их, тебе придется придумать план получше, чем подбирать каждого встречного с соломенной шляпой. Тем более, когда с тобой господин Сакай.       Рюдзо беззвучно вздохнул. Он знал.       Они стояли поодаль ото всех, чтобы никто не слышал их разговора. Рюдзо опасался, что острый язык Ясумасы приведет к тому, что Садао выхватит танто, или Дзин потеряет последнее терпение и снесет предателю голову.       Путь самурая не позволял отступить от нерушимых законов чести. Для Дзина сбежавшие наемники были предателями, которых следовало убить без сомнений и промедления, неважно, чьему знамени они теперь служат и ради чего оставили прежнее. Наверное, Рюдзо тоже должен был злиться сильнее, чем злился на самом деле. Злость выкипела, как морская вода на огне — они пожертвовали слишком многим, слишком многими, и теперь у них не осталось почти ничего.       — Как остальные? — спросил Рюдзо. — Кто теперь ведет вас, Киётика?       Ясумаса кивнул.       — Он не слишком… заинтересован, — осклабился он. — Монголы позволяют грабить местных, брать сколько унесешь. Киётика не стал этому мешать. После того, как прошли слухи о том, что вы выжили и освободили дзито, многие из тех, кто ушел к монголам, начали сомневаться. Мы думали, ты идешь на смерть.       — Было похоже на то.       — Мы не сразу узнали о том, что произошло с лесным лагерем, — помолчав, произнес Ясумаса. — Мицуо едва не взялся за танто, когда услышал. Дурак. Киётика запретил ему. Хорошо, что Садао жив.       Рюдзо кивнул.       Тьма становилась гуще с каждой минутой. Им надо было отдохнуть перед нападением на захваченную деревню; пусть теперь у них была еда, прошло слишком мало времени с той поры, когда они ели просо с травой — прежние силы возвращались медленно. Им стоило пользоваться любым преимуществом.       — Ты пойдешь со мной после Идзимы?       Ясумаса ответил не сразу.       — Да, — наконец сказал он. — Да.       Темнота была густой, как смола. Рюдзо видел в тумане только расплывшиеся, мерцающие огни факелов и фонарей. И костёр в центре деревни — большой, видимо, монголы бросили туда всё лишнее, что нашли в крестьянских домах.       Ясумаса сказал, часть крестьян успела сбежать, некоторые отправились в следующую жизнь искать судьбы подобрее, а кому-то не повезло совсем. Их оставили в живых и заперли в дальнем доме. Рюдзо сомневался, что с крестьянами обошлись так же мягко, как с его людьми, когда Соломенные шляпы попали в плен.       И еще Ясумаса сказал, что при малейших признаках тревоги дом подожгут.       Соломенные шляпы привыкли убивать тихо; Рюдзо больше беспокоился за самурая в их отряде. Дзин был совсем непохож на себя — он надел одежду ронина вместо самурайского доспеха и скрыл лицо под темной тканевой маской. Как вор. Рюдзо шутил над этим всё время, пока они пробирались к деревне сквозь туман: похоже, Дзин перенимает привычки своих новых друзей, может, скоро начнет и торговать сакэ?       — Не говори под руку, — одними губами прошептал Дзин, накладывая стрелу на тетиву и плавно поднимая лук. Рюдзо бесшумно положил ладонь на рукоять танто: как только Аки и Дзин избавятся от собак, они войдут в деревню и перережут глотки спящим монголам. Один дозорный лениво прохаживался у костра, изредка делая пару глотков из своей фляги; второй был незаметной тенью за крайним домом у дороги. Если бы не Ясумаса, подсказавший, где будут стоять дозорные, Рюдзо бы вообще не заметил его в темноте.       Две стрелы почти одновременно взрезали воздух; им отозвался захлебывающийся собачий скулеж. Беззвучно выдохнув, Дзин бросил лук и выхватил катану — вторая стрела Аки добила раненого самураем пса, но было поздно, дозорный у костра встрепенулся, вскрикнул на чужом языке. Второй закричал ему в ответ — но крик перешел в клокот, словно кто-то вскрыл ему горло. Кэтсу умел быстро убивать еще до того, как присоединился к Соломенным шляпам, и с ним был Томоцугу, поэтому Рюдзо не беспокоился.       Монголы выбегали из домов, едва схватив оружие; Рюдзо бросился наперерез тем, кто побежал за Аки — лучник не стал дожидаться встречи с монгольскими мечами, исчез в темноте, но ему нужно было дать время. Воины Нагао были превосходными стрелками, но далеко не самыми лучшими мечниками, а защищавший его Нобу все еще не мог сражаться как раньше.       — Дом! — крикнул Дзин вдалеке. Он теснил прочь от дома с крестьянами воина с факелом; тот в ответ рявкнул что-то на монгольском — один из троих, преследовавших Аки, обернулся и побежал обратно. Рюдзо дернулся было следом, но выпад вражеского меча заставил его отступить. Он услышал, как закричал от боли монгол у костра — должно быть, Ясумаса вступил в бой. Только бы Дзин не спутал его с монголом.       Рослый воин перед ним взмахнул длинной пикой — Рюдзо отпрыгнул в сторону, спасаясь от удара. Монголы были без доспехов, если бы он мог достать до них катаной, бой бы закончился в ту же секунду, но воин напротив знал это не хуже него. Словно недостаточно было того, что он стоял один против двоих, второй был с двумя мечами — пусть он владел ими не слишком умело, пика первого защищала и его тоже.       Катана Садао свистнула рядом — слишком медленно и слабо, но достаточно, чтобы отвлечь мечника. Монгол с пикой ощерился, выплюнул ругательство на своём языке; длинное древко очертило дугу, отгоняя Рюдзо прочь от воина с двумя мечами. Садао хорошо владел катаной, но силы были неравны. Бой надо было закончить как можно быстрее.       Рюдзо вдохнул и шагнул навстречу острию пики. Молниеносно отшатнулся, вскинул катану, отводя древко вверх. А потом сделал текуче-быстрый шаг вбок и на выдохе вскрыл ублюдку брюхо одним движением клинка.       Воин с двумя мечами принял самое мудрое решение, которое мог — резко бросился в сторону болот, прочь от деревни. Стрела Аки его догнала. Рюдзо оглянулся, подняв катану в защитной стойке, но сражаться было уже не с кем — попытавшийся сбежать монгол был последним.       — Ты безумец, — хрипло выдохнул Садао. Он тяжело дышал — сражение с мечником, непрестанно пытавшимся достать его клинками, обошлось ему дорого. — Если бы он был быстрее…       Рюдзо оскалился в запоздалой усмешке и стряхнул с катаны лениво капающую на землю кровь.       — Он не был.       Садао помедлил, но всё же кивнул, благодаря за помощь.       Дзин у костра внимательно вглядывался в темноту за пределами света факелов, не спеша убирать клинок. Ясумаса рядом с ним оглянулся, когда Рюдзо подошел ближе, и пояснил:       — Был еще один. Сбежал, пока мы пытались спасти этот проклятый дом от поджога.       Дом был цел. Брошенный факел тлел на земле в нескольких шагах от стены; Садао ногой отшвырнул его подальше.       — Далеко не убежал, — Аки появился рядом, словно призрак. — Демоново отродье. Утопил стрелу в болоте из-за него.       О хороших стрелах Аки горевал куда больше, чем об ими убитых. Когда мог, он делал стрелы сам, но зачастую приходилось добывать их откуда придется — он подбирал и монгольские, и охотничьи, и какие попало, лишь бы колчан не был пуст. Свою стрелу — родовую, ровную, с идеально подобранными орлиными перьями, он сберег ее, даже став ронином — Аки выпустил в цель еще на берегу у Комоды, пытаясь спасти прежнего предводителя Соломенных шляп.       Дзин коротко кивнул.       — Больше никого не осталось. Надо освободить пленников.       Дом едва ли был заперт; за дверью была кромешная темнота, и только один голос ответил Дзину, когда тот окликнул крестьян, войдя внутрь. Сакай спустя десяток секунд выбрался из дома, поддерживая одного из пленников: руки и ноги того были связаны, поэтому Дзин скорее тащил его, чем помогал выйти. Едва увидев людей снаружи, крестьянин завыл, словно побитый пёс, и нелепо скорчился на земле, бормоча сбивчивые мольбы о пощаде. Сакай, уже обнаживший танто, чтобы разрезать веревки, от неожиданности замер.       — Успокойся, — твердо сказал Дзин, — монголы мертвы. Никто не причинит вам зла.       Пленник скулил и умолял забрать всё в обмен на жизни его семьи. Во всяком случае, Рюдзо разобрал в его причитаниях только это.       Дзин разрезал веревки и вздернул крестьянина на ноги. Тот упал на колени вновь, едва Сакай отпустил его, и прижался лбом к земле. Он даже не взглянул на самурая рядом с собой — не говоря уже о том, чтобы узнать в нем Призрака.       Рюдзо догадывался, почему. Он отошел в сторону к брошенным монголами у костра вещам, лишь вскользь взглянув на Ясумасу; тот понял его сразу, последовал за ним, словно тень.       — Что ты сделал в этой деревне?       — Мне сказали заставить их бояться ронинов и самураев разом, — тихо ответил мечник. Криво улыбнулся. — Никто не посмел бы доложить хану, что я не выполняю работу честно.       Рюдзо оглянулся. Дзин был занят пленниками, другие помогали ему разрезать путы.       Если бы он сказал хоть слово об этом, Сакай потребовал бы немедленной казни. Законы чести и законы дзито были бы на его стороне.       — Если он догадается, я не стану тебя спасать.       — Он не догадается. — Ясумаса пожал плечами. — Он самурай.       Это прозвучало как насмешка. Или проклятие.       — Я заберу твою голову, если это повторится, — тихо сказал Рюдзо. — Возьми Томоцугу, приведите лошадей. Скажешь, что видел патруль на дороге к Умуги.       Им надо было убраться отсюда. За ночь крестьяне могли стать более разговорчивыми.