Antipathie

— Bonjour l'Autriche, — улыбается Франциск и только натренированная реакция и рефлексы спасают его от кинутого ему в лицо ножа. Будь он чуть медлительнее, и нож бы выбил ему правый глаз и наверняка бы треснула глазница. — Если я извинюсь, то ты прекратишь кидать в меня предметы? Родерих недовольно кладёт ногу на ногу и его лицо не выражает никаких эмоций, кроме привычного недовольства, но Бонфуа за несколько лет уже понял, куда нужно смотреть, чтобы понять, что чувствует Австрия. Может маска у него и идеальна для аристократа, а вот глаза выражают всю палитру эмоций. Сейчас эта палитра из трёх цветов: красного, чёрного и фиолетового. Красиво, но она не значит ничего хорошего. Кажется — нет, не кажется, а так и есть — Эдельштайн хочет его убить. Желательно долго и мучительно. Как будто он сделал что-то ужасное! Ну-у-у... Может он и сделал что-то... не очень хорошее. — Если ты извинишься, — начинает Австрия и в его интонации, которая больше звучит как мёд, слышится хорошая доза цианида. Поведёшься — сдохнёшь, — то я тебя всё равно... — эта пауза заставляет комок в горле резко дёрнуться куда-то под желудок. Нормальные люди не говорят так. — ...Хм... Оторву голову. — Это очень мило с твоей стороны. Родерих улыбается. Франциск радуется, что рядом с ним нет ещё пары ножей.

🌹🌹🌹

На короткий стук в дверь Родерих не реагирует, прикрывая глаза и окунаясь в горячую воду с головой, благо размер ванны позволяет. Франция вне комнаты лишь закатывает глаза, нажимая на ручку двери с большим нажимом, чем она ожидает. Короткий хруст замка сообщает ему о том, что дверь открыта, а потому он спокойно и на цыпочках крадётся внутрь. От содержимого ванны идут огромные клубы пара, и Бонфуа заглядывает за края мебели, наблюдая расслабленно лежащего под водой Австрию, который не испытывает никакого дискомфорта ни от температуры воды, ни от нахождения под ней. Трогать его сейчас нет никакого желания — как и нет желания заращивать ожоги на руках, — но посмотреть можно. Можно было, до тех пор, пока Эдельштайн не решает открыть глаза и со злобой, грохотом и разлитой водой всплыть. И да, кипяток из ванны всё же дотягивается до Франциска, от чего тот отскакивает на добрый метр, неприятно дёргая руками. — Что ты тут делаешь?! — шипит Родерих. Выглядит он крайне несерьёзно, весь раскрасневшийся и с прилипшими к лицу волосами. Так обычно выглядят люди после знойного секса, а не Страны, желающие убивать. — Я пришёл извиниться, ты меня не пустил, так что я галантно вошёл. Ну а ещё вдруг ты решил утопиться от неразделённой любви к какой-нибудь jolie fille? — Fahr zur Hölle, — Австрия похож на злобного кота, столько злобного, что вся шерсть больше похожа на шипы. — Я тебя утоплю. — Сначала извинения, потом ты сможешь это не сделать. Франциск улыбается. У Родериха дёргаются губы в ядовитом оскале.

🌹🌹🌹

Франциск сжимает чужую талию, беззвучно требуя Австрию стоять. Желательно стоять, потому что ноги у него подгибаются, и это точно не от выпивки. Потому что Родерих не пьёт, а если и пьёт, то в рамках разумного, не доводя себя до оскотинения. Может во всём виновата та потасовка — не между ними, что привычно, а между кем-то другим, — в пылу которой одна из разозлённых сторон пырнула Родериха ножом. Наверняка больно, и не только Эдельштайну — рефлексы, отработанные и отшлифованные, сработали быстрее, чем мозг понял, что тело было повреждено, и поэтому нападавшему быстро свернули шею с мерзким хрустом выбитых позвонков. Это не то, чего хотел Бонфуа. Ему только-только удалось Родериха выманить из привычного ему лоска, блеска и безопасности куда-нибудь. Не для того, чтобы убить его где-то в подворотне, а чтобы извиниться. Он уже даже не помнит, за что именно, слишком давно это произошло, может пару десятков лет назад. — Не думай умирать, chaton. Родерих в ответ на это резко дёргается в сторону и сплёвывает тёмно-бурую кровь прямо на тротуар. Кто-то потом обязательно наступит в эту странную лужу, но это будет потом. Сейчас Францию больше беспокоит чужое тело на руках, которое не то чтобы могло умереть, но всё же. Для таких манипуляций потребуется что-то большее, чем простой тычок лезвием в живот. Например секирой по шее. М... Или да, действительно, гильотина. И всё равно это не остановит на срок дольше пары часов. Хотя без головы действительно неудобно. — Я не собираюсь умирать до того, как убью тебя, — Австрия скалит окровавленные зубы, зажимая рану. Кровь пачкает одежду, скользит мерзкими полосами по нательному белью и ниже. Отстирать не получится, только сжечь. Чувствительный нос уж точно не сможет пережить въевшийся в костюм запах крови. Даже если он каким-то образом умудриться скрыть его, то воспоминания об этом дне точно зацепятся за одежду. — Видишь, какую мотивацию жить я тебе даю? — если бы не вся эта ситуация, в целом неприятная и колющая под рёбрами отнюдь не у Эдельштайна, Родерих бы наверняка дал ему по голове чем-нибудь. Или кинул что-нибудь острое. Или отравил. Тут так много вариантов, к которым Франциск уже привык. — Fick dich... — слабо огрызается австриец. — Сейчас придём ко мне и я напою тебя той бурдой, которую ты пьёшь, — фыркает Франция, подтягивая Австрию поближе к себе. — Tellement acide, que ç'est une sorte d'horreur. Родерих слабо улыбается. Франциск полу-панически улыбается в ответ.

🌹🌹🌹

— Мне нужна твоя помощь, — начинает Родерих и его выражение лица настолько же непередаваемо, насколько и жалостливо. На щеке едва заметной линией выделяется порез, а под глазами сидят привычные, ничем не замазанные синяки. Сон для слабаков, и Австрия выиграл с ним войну. Точнее, тянет её до последнего. И он точно пришёл просить помощи не по поводу того, как и где надо правильно спать. Третью часть вопроса, а именно с кем спать, Франциск опускает. Немного. Но оставляет на случай чего рядом с собой. — Смотря в чём она тебе требуется, — интонация у Франции такая сладкая-сладкая, что становится горько на корне языка у самого француза. — И чем ты хочешь расплатиться за эту помощь. Сейчас Эдельштайн должен насупиться, оскалиться и быть похожим на дикого кота, которого так и хочется подразнить палочкой с привязанной к ней игрушкой. Но вместо этого он хмурится и на выдохе ссутулится, будто становясь меньше. — Я не справляюсь сам. Не знаю, что там ударило в голову правителей Пруссии, но... — по интонации видно. Нет, это точно не Гилберт начал всё это, скорее всего он пытался правителя отговорить, но не получилось. Люди очень упрямы в своей жажде уничтожать. У Стран этой жажды в принципе нет. Потому что это всегда заканчивается плохо. И больно. — Я бы не пришёл к тебе, если бы это, — Родерих хмурится и дёргает головой в сторону. — У тебя нет других союзников, — понимает его Бонфуа. Смеяться и наслаждаться чужой слабостью не хочется. Вот совсем. — Если тебе нужен с— Родерих осекается, наталкиваясь на чужой взгляд. В голубых глазах нет весёлости и той привычной похабности, которая в нём есть всегда. Да, он любит секс и он не стесняется о нём говорить, но он не тот человек — Страна, — который готов взять любое предложенное тело в обмен на помощь. Это... даже не проституция. Это больше похоже на взятие силой. А Франциск не такой. — Я помогу, — Франция встаёт со своего кресла, быстро оглядывает кабинет и подходит к Эдельштайну на расстояние вытянутой руки. Тот протягивает ему руку. Австрия пожимает ему ладонь с каким-то странным ощущением под горлом, едва Франциск ободряюще оглаживает его ладонь большим пальцем. Родерих беззвучно спрашивает, что этот жест значит. Франциск отвечает ему улыбкой.

🌹🌹🌹

Франциск коротко стучит в знакомую дверь — слева в самом низу у неё царапина от столкновения с камнем, который он когда-то давно пнул — и поправляет букет в руках. Он всё же извинится. Узнать бы ещё за что, но пока что можно просто извиниться. С букетом цветов. Около ста или больше роз, он, честно говоря, не считал. — Чт—? — дверь открывают, и первым, что предстаёт глазам Родериха, становится куча бледно-красных бутонов, из-под которых выглядывает довольное лицо. — Зачем ты пришёл? Австрия шипит. Это хорошо. Если не шипит, то он точно не в настроении, а значит и извинения не получатся. — Я пришёл извиниться, снова, — Бонфуа улыбается, блестя глазами. — Ты простишь меня? — он делает шаг вперёд. Эдельштайн в ответ делает шаг назад. И как-то случайно, после ещё пары-тройки шагов, Родерих упирается бёдрами в диван, удерживаясь о его сиденье ладонями. Несколько бутонов от наклона Франциска вперёд начинают сыпаться лепестками на всё тот же диван и пол. — Ты наглеешь, — как-то растерянно шепчет австриец, хватаясь за чужой жилет левой рукой. Падение на диван Франциск нивелирует, удерживая Австрию за талию. — Да. Потому что ты уже который год пытаешься меня убить и не даёшь мне извиниться. Я даже уже забыл, что я такое сделал, чтобы ты так обозлился на меня. Родерих сначала в непонимании склоняет голову набок, хмурится — хотя, нет, смешно насупливается, — а затем улыбается и даже позволяет себе тихо засмеяться. И это настолько нелогично, что Франция как-то теряет внимание на физике и они падают на бедный диван. Букет падает на пол, рассыпаясь кучкой лепестков, всё ещё хранящих аромат настоящих роз. — Ауч, — фыркает Австрия, потирая немного ушибленный о мягкую спинку дивана голову. — Если сделаешь это ещё раз, я тебя прибью. — Чем? — спрашивает француз, а затем ловит чужой взгляд, направленный на торшер. — Je vous suggère d'y réfléchir plus tard. Avez-vous des choses plus importantes à faire maintenant. — Oui? — акцент у Родериха приятный. Слабый, шуршащий, будто язык не привык к французскому языку. Привыкнет. Возможно даже к языку во всех смыслах этого слова. — Wenn ja, reiße ich dir etwas später den Hals und die Halsschlagader heraus, — французский шелест быстро сменяется шипящей угрозой, которую Австрия поддерживает кровожадной улыбкой. Франциск ничего не понял. Но улыбка ему точно говорит, что австриец сказал что-то очень ужасающее и пугающее. Это завораживает. — Теперь слезь с меня, — негодует Эдельштайн и дёргается, прижимаясь ближе. — Нет. Пока ты не простишь меня. Родерих хмурится. Родерих фыркает. Франциск ожидает от него удар. Вместо этого он получает поцелуй. И всё же, кошки непредсказуемые существа.