Поспорим? или как русского мужика от пьянства отучить

POV Ивана Ой, бля… просто кругом идет голова. Что же мне теперь делать? Как с благоверным мириться? Была бы это баба, было бы всё очень просто. Сделал дорогой подарочек – и ты уже прощен. Например, купишь бабе сапожки, и она счастлива. А Сашенька? Разве можно ему сапожки купить? Ведь у него есть баскины, бахилы, ботины, упаки, ичиги, кенги, чары и даже лазарины! (6) Никогда не понимал, зачем ему лазарины нужны? Ведь княжич просто белеет от одного вида шпор и никогда их не пристегивает. Впрочем, не об этом, а о том, что у Сашеньки сундук обуви разной. Или купишь девке цацку золотую, а иногда и медную, и она так счастлива, что словами не описать. А если отрез канча или кармазина (7) преподнести, то не только сама с тобой помирится, но еще и подол сразу без разговору поднимет. А Сашенька? Он когда обижается, то не то что портки сам не снимет, а как бы в другую светлицу жить не перебрался. Весь в маменьку свою! Говорят, что у княгини Ольги в тереме своя половина имеется, и иногда Князь туда неделями не допускается. Вдруг и Сашенька подобное удумает? Я же помру без доступа к его телу нежному, к телу желанному. Мда… нужно что-то срочно делать. Пойду, поищу княжича моего и попробую помириться. Долго Сашеньку искать не пришлось. Он сидел в светлице и вышивал какую-то тряпицу. Все-таки сказывается бабское воспитание. Так, и с чего начать? Раньше он никогда таким серьезным не был и всегда сам приходил первым мириться. - Кхм-кхм, - громко прокашливаюсь, а княжич ноль внимания. Сидит ровнешенько, ни один мускул на его спинке не дрогнул. Да и голову в мою сторону не поворачивает. Попробуем по другому, позову тихонечко: - Сашенька… - Чего тебе? – И всё?! И даже Ванюткой не назвал? Мда, дурной признак… И головы от работы своей так и не оторвал. - Я это… чего пришел-то… кушать, наверное, пора… вот… - Ну, а что я еще мог придумать? Ляпнул первое пришедшее на ум. - Спасибо, но я не голоден, - и опять молчит. А мне что прикажете делать? Репу почесать, чтобы умные мысли пришли? Но они, как назло, не приходят. Потом, конечно, будет всё просто: и так надо было сказать, и эдак. Но вот именно сейчас стою, пень пнем. Правильно Сашенька говорил, что мужики думать не обучены. Предпринимаю последнюю попытку: - Сашенька, но ведь нельзя себя голодом морить, и так одни кожа и кости. - Ой, бля!!! Сашенька от моих слов так губки поджал, что сразу захотелось себе язык откусить за такие слова. – Я не в том смысле. Там, если захотеть, есть за что подержаться, но ты же растешь, тебе… - А если не захотеть, то и не за что держаться? Вот значит как? Ну ладно, - и в комнате воцарилось молчание. Я стою, молчу, боюсь ещё какую-нибудь глупость ляпнуть, а княжич сидит, вышивает, тяжелую думу думает. Вон, какая складка залегла между сосредоточенными бровями. – Ладно, пусть Машка мне молока принесет со свежим хлебушком. Сюда принесет. Чего стоишь? Иди уже… Вот и поговорили. Вот и помирились. Во бля!!! И что же теперь делать? POV Саши Ой, мамочка! Ой, родненькая моя! Что же я натворил? Что же я наделал? Горюшко мне, горюшко, неразумному-горемычному! Ну как такое могло случиться? Ведь ничего не предвещало беды. Я давеча, как обычно, поехал папеньку с маменькой навестить, а тут Николушка из Киева приехал и последние новости привез. Ну ладно, последние сплетни привез. Но как можно-то уехать, сплетни не послушав? Правильно, никак! Вот я и остался, а как разговор закончился, смотрим – почти полночь на дворе. Как можно малое дитятко в ночь в дорогу отправлять? Конечно же нельзя! Вот я и остался в княжеском тереме на ночь. Ночка идет, никак не проходит, времечко медленно тянется, а сна ни в одном глазу нету. Гложет меня изнутри что-то, мерзкий червь сердце точит. Еле до утра дотерпел. Думал, с рассветом в путь дороженьку собираться начну. Но где уж там! Маменька как с утра увидала у меня под глазами круги темные, глаза не выспавшиеся, то так заохала, запричитала, что весь княжеский терем на ноги подняла, и при этом допрос нешуточный учинила. Мол, расскажи мне что, да как, да почему, а я дите малое по своей наивности и рассказал ей всё, как прежде бывало. Всё рассказал без утайки, дурень малолетний. Надолго задумалась маменька, а как говорить начала, так лучше бы вовсе рта не раскрывала: - Ой, Сашенька, дитя ты моё возлюбленное, и в кого ты таким уродился? Почему же в тебе нет ума-разума, да смекалки княжеской? Какой-то мужлан деревенский вертит тобой, как хочет, да еще и нервы треплет! Сна лишился, аппетиту лишился, скоро на тростиночку станешь похож, ходишь – шатаешься. - Ну, что Вы, маменька, на моего Ванюшу наговариваете? Никакой он не мужлан, и не деревенский вовсе, а в городище живет. - Сашенька, да если бы был он не мужлан, а мужчина достойный да добропорядочный, то не доводил бы моё сокровище до такого состояния. А впрочем, и твоя вина тут присутствует. - О чём Вы это таком, маменька, говорите? Не понимаю я Вас. Какая такая вина? - Распустил ты его больно, позволяешь много, а с мужем пожестче надобно. - Люблю я его!!! Как же с любимым пожестче можно-то? - Охо-хо-хо, - горестно матушка головой качает. – Вот у Марфы нашей, ключницы княжеской, мужик тоже по молодости пил сильно. Так она его пьяненького разочек валенком отходила. На всю жизнь завязал и в рот ни капли не брал. - Вот так вот от нескольких ударов валенком? Да ладно!!! - Вот так вот! Учись, сынок… С тем я от матушки и ушел. На душе до этого не спокойно было, а теперь так ещё и погано стало. Но далеко мне уйти не пришлось. Николушка догнал, и проводить вызвался, а по дороге говорит: - Ты матушку сильно уж и не слушай, а своим умом живи. - Братик, но ведь она дело говорит. - Конечно, говорит, только с Марфой история немножечко другая была – там в углу, возле валенок они обычно топорик маленький, чтобы баклуши бить (8), ставили. Вот и подумал мужик её, что она не валенок схватила, ведь с пьяных глаз чего только не привидется. С таким странным настроем я и приехал в городище, а не доезжая трех домов до терема нашего встретила меня бабка Ядвига и говорит, что, мол, княжич только за порог, а Ванька за бутыль да к Герасиму пьянствовать. И якобы всю ночь они песни горланили, да девки к ним бегали. Представляете, в каком я состоянии во двор зашел? Ну и тут пошло-поехало… Я и сам понять не могу, откуда у меня в руках эта сковорода треклятая оказалась, но Ваньку я знатно отходил. А теперь как вспомню, то сердце аж заходится. Как можно было мужа своего побить? Он же у меня не просто мужик. Он у меня богатырь! На ратном поле вражину голыми руками победил! А я его… сковородой… Думаю, дай ему рубаху праздничную довышиваю и подарю, вот и помиримся. Сижу в светлице, вышиваю, а тут Ваня заходит. Мне стыдно до ужаса! Сижу, глазки долу, поднять на мужа не могу… а он стоит в дверях, как не родной. Не подойдет, не приголубит и разговаривает так холодно и отстраненно. Потоптался на пороге, потоптался да и ушел. Видать сильно я его обидел… И что же мне делать-то теперь, горемычному?! ______________________________________________ (6) Баскины (англ., стар.-фр.) - высокие (могли быть до колена) кожаные башмаки со шнуровкой, на толстой подошве, формой напоминающие эндромиды, древне-греческие высокие резные сапоги, состоящие из подошвы и кожаных голенищ, закрывающих ногу сзади, а спереди стянутых шнуровкой; пальцы ног оставались открытыми. Бахилы – на Руси обувь похожая на полусапожки, с подбоем гвоздей. Ботин - охотничьи мягкие сапоги до середины икры. Упаки - на Руси мужские сапоги с грубыми голенищами из сыромятной кожи. Ичиги - обувь из цветного сафьяна, мужские и женские мягкие легкие сапожки; носят ичиги с резиновыми калошами, в старину надевали кожаные калоши. Кенги - теплая обувь, валеная, меховая или кожаная с теплым подбоем, но без голенищ. В старину была популярна на Руси. Чары - традиционная мужская и женская обувь Сибири; башмаки с суконной опушкой типа бахил. Лазарины - около середины 17 в. мужские мягкие сапоги до середины икры с отогнутыми раструбами, на высоких каблуках. Их всегда носили со шпорами. (7) КАНЧА - в старину на Руси китайская шелковая ткань. КАРМАЗИН - в старину на Руси тонкое ярко-красное сукно. (8) На Руси самым распространенным столовым прибором была деревянная ложка. Полуфабрикатом для их изготовления служили «баклуши» небольшие колотые липовые чурки. «Бить баклуши» означало заготавливать эти самые чурки для мастеров. Дело это поручали подмастерьям, работа не требовала квалификации и напряжения, поэтому стала синонимом любого ерундовского занятия или безделья.