зверьё

      …Вдоль шоссе хребтом тянулась пологая, в три человеческих роста, земляная насыпь, у подошвы поросшая редкими хвилыми деревцами и кустарниками. Венчал ее лесной массив – непроходимая еловая пуща.       Из радио наперебой с помехами доносился приглушенный голос Джона Мелленкампа.       Славный парень.       «Давай, детка, заставь меня страдать».       – Блин, ну и зима в этом году.       – Зато лето должно быть теплое.       – А помните лето две тыщи пятого?       – Е-ебаная жара…       – Не такая вроде была и жара.       – Да нет, в машине, блин. Окно откройте.       – Cбрось пару фунтов, пробирочный, и будет тебе счастье.       – Слыш, вес никак на это не влияет.       – Пф!       – Вообще-то это правда.       – Ну да, да, давай, блесни эрудицией.       – За-аткнись.       – Да все вы уже заткнитесь. Мешаете.       – Да, мам.       – Крис, долго там еще?       «Укуси меня до кости, детка».       – Я смотрю.       Вскоре насыпь начала припадать к уровню дороги и спустя милю совсем разгладилась. Слева в сплошном потоке деревьев издалека угадалась прогалина – проселочная дорога. Они съехали на нее. Здесь, отступив всего на пару футов, с обеих сторон уже простирался смешанный древостой: серые облезлые стволы, обметанные снегом на наветренной части, и прилизанная снегом же земля под. Ох – ну и сугробы. Эта зима выдалась особенно снежной, но, на удивление, довольно погожей – солнечной и теплой. Просто мело круглые сутки.       Впрочем, сейчас, в хорошо прогретой машине, любая зима будет чудиться божьей благодатью.       Если ты не Чарли, ясное дело.       И все-таки он открыл окно.       В салон тут же втянулось облако морозных песчинок. Зашелестел мир снаружи.       «Давай, детка, заставь меня страдать».       Эй, а ведь где-то в этой глуши, возможно, мирно лежит парочка тел. Да, точно – Брайан хорошо запомнил это место; та же дорога. В последний раз они были здесь летом, но густому белому цвету не удалось смазать знакомые черты: вон то дерево, как и прежде, похоже на женщину – с пышными бедрами и большой грудью, изящно вытянувшую вверх руки; да и следующее – тоже, пусть уже и не настолько очевидно; если подумать – в каждом стволе вырисовывалось нечто подобное.       Дивный музей натиформ.       Было в этом что-то такое завораживающее, трогающее глубинные нити души.       Нет, конечно же, – это просто деревья, и ничего шибко привлекательного в них не было.       Вся соль – в самом явлении.       Почему порой мы видим людей там, где их и в помине быть не может?       Наверное, для ответа на этот вопрос стоило задеть прошлое. О-очень далекое, когда наши предки еще носили шкуры и охотились на мамонтов. Вероятно, благодаря этой особенности мозга человек и дожил до нынешних времен: распознавать себе подобных, или какого-нибудь дикого хищного зверя, даже в самых смутных, неясных очертаниях. Или же это просто сила самовнушения? Ну – в отношении Брайана. Может быть, конкретно его мозг уже подкидывает ему такие знаки?       «Давно мы не развлекались, друг».       Да уж, черт, – давно.       «Иногда любовь не такая, какой должна быть».       Скоро будет февраль – а они никого не убивали после той девчонки. Ну, той самой. Как-то даже грустно, что они не узнали ее имени. Это было бы кстати. Так ее образу придалось бы больше значимости, имя ведь – не просто пустой звук, это часть личности, а личность – это практически отдельный мир, либо хотя бы его неповторимое восприятие.       …Ну-у же. Может, у нее были какие-нибудь именные фоторамки? Хоть что-то, что они могли заметить мимолетом. Человеческий мозг – величайшее достижение эволюции; на все способен, если ты с ним в ладах.       Поддеть парочку воспоминаний – и-и…       Брайан часто прокручивал эти слова в голове: подумать только – я уничтожаю целые миры; я способен это сделать.       Эта мысль его всегда подбадривала, особенно когда вместе с ночью и тяжелым одеялом его накрывала паранойя. Прегадкая, надо заметить, вещь. Он знал, что они слишком, запредельно хорошо все проворачивали в своих делах, чтобы однажды это аукнулось чем-то нежелательным – облавой, говоря прямо, – но все равно, бывало, задумывался о плохом. А ведь негативное мышление до добра не доводит. Вроде как так нельзя: если эмоции управляют мыслями, то мысли – действиями, а действия в свою очередь уже могут поспособствовать неодолимым последствиям.       Вот только никакой самоанализ тебя не спасет, если ты устраиваешь организму дофаминовую голодовку.       Они ведь за все эти месяцы даже бродягу никакого не пришили, даже собачку жалкую.       Тоска.       ...Была бы, если бы никто не понимал, что конкретно сейчас происходило.       Это, знаешь, как в первом сексе: вы вдвоем лежите на кровати, смотрите фильм и как бы между прочим друг друга гладите, «случайно» касаетесь всяких волнительных мест, прижимаетесь потеснее… Вы оба знаете, что произойдет с минуты на минуту, но делаете вид, будто ни о чем не догадываетесь; не хотите мешать этому волшебству внезапности.       Вечер, пустое шоссе, родной город давно позади, а они – все в сборе.       Ну и что бы это могло значить…       Внутри все вверх дном переворачивалось от предвкушения. Бабочки в животе, понимаешь? Скреблись, оголодавшие и полные решимости, просили: крови! криков! секса!       Тихо, тихо… Оу. Нельзя поддаваться чувствам. Только не когда жертва еще не лежит распластанная на земле, полностью готовая к тому, чтобы ее отымели и изрезали сверху донизу.       В этот раз, однако, плана у них не было, иначе Крис и Тим бы обо всем давно поведали. Да, точно – сегодня все случится спонтанно. И так вообще-то даже интереснее! Неизвестно, кто им попадется. Прямо-таки второе за год Рождество – со всеми его подарками.       Была тут, правда, парочка нюансов: о возможности залезть в случайный дом при таких условиях можно даже не заикаться – слишком опасно; а еще на улице зима, поэтому если по какой-то причине они не доедут до своей цели – заброшенного кемпинга где-то в утробе леса – делать все придется в машине. С одной стороны – неудобно, тесно, да и салон ведь жалко, черт побери, но зато с другой – какой-нибудь слишком уж шустрой девчонке будет совсем некуда деться.       А та девчонка, кстати говоря, была резвая – не сдавалась до последнего. Круто! Убивать таких еще приятнее – ну или кому вообще понравится трахаться с бревном?       О-о-о, ну давай же ты.       Так как же ее звали…       …Внезапно машина остановилась.

🔪🔪🔪

      Ее звали Тиффани.       На улице выспела глубокая ночь, и время для водных процедур было явно не слишком подходящее, особенно если уже через четыре часа тебе выбегать навстречу смурым снежно-горьким объятьям суровой миннесотской осени и автобусной остановке, что так и норовила каждое утро отскакивать на парочку десятков ярдов от привычной для себя локации – это если попытаться оправдать свою непунктуальность.       Тиффани жила по принципу «просчитывая – можно просчитаться» и со временем, пообвыкнув и полностью отдавшись на поруки этой идее, превратилась в, как называли ее родители, «копушу»: она вечно куда-то опаздывала, вечно со всем тянула, откладывала на потом и спохватывалась лишь в крайние сроки – когда поезд уже ушел. Ну, не поезд, если точнее, а именно автобус, и ушел он вчера, буксиром зацепив довольно привлекательную перспективу устройства на работу в стилизованную кофейню.       Семья Тиффани проживала в тауншипе Эсберн, в самой непримечательной части округа Лейк-оф-Вудс, штат Миннесота, поросшей лесостепью, продетой мелкими реками и оберегаемой разве что самим богом. Тиффани не помнила, когда последний раз видела в этих краях полицейскую машину, и потому к двадцати годам органы правопорядка окончательно прослыли для нее чем-то вроде котов Шредингера: вроде есть – а вроде и нет. О да – целое подразделение котов; где-то там, в какой-то коробке, сидят и вещают о том, как сладки законы и горьки наказания за их нарушение. Не то чтобы это все беспокоило Тиффани – она никогда не сталкивалась с беззаконием (разве что один раз на ее глазах какой-то парень спер из магазина целую коробку шоколадных батончиков, но это было скорее смешно, нежели страшно, – сотрудница догнала его и так отделала!), но причина этому, вероятно, была в том месте, где она и обитала безвылазно: а что тут нарушать-то, боже? никаких лакомых для преступников кусочков в виде прибыльных предприятий и хоть сколько зажиточных граждан. В месте, где жила Тиффани, кажется, не происходило ничего ровным счетом еще со времен глухого средневековья, и не было здесь тоже – ничего. Такой вот Эдем земельного пошива: сиди дома, если хочешь, наслаждайся периодически природой и ни о чем серьезном не думай. Может, Тиффани поэтому такая вялая, медлительная и нерасторопная? Должно быть, это место – какая-то аномалия, где время течет по-иному, автобусы ходят по одним лишь им известным расписаниям, люди не стареют, а если и стареют – то не умирают и остаются существовать навечно. Вот что ощущала Тиффани, когда с младенчества до нынешних лет смотрела каждый день на всех этих стариков, на мать, что пятнадцать лет неизменно сидела в одном и том же офисе, на отца, который тоже, в общем-то, проработал всю жизнь на одном месте, – существование. Она барахталась в реке, не имеющей течения, начала и конца. Тиффани просто была – а ведь этого недостаточно. Каково там? Где полиция не приравнивалась частотой появления к единорогам, где были и всякие прибыльные предприятия, и интересные люди, и… преступность, наверное.       Ну и ладно.       Но коварная аномалия, кажется, уже отравила ее своим влиянием. И Тиффани никуда не торопилась. Она мыслила глобально, и эти мысли вели в никуда. Она окончила школу несколько лет назад – а дальше встала. В прямом смысле тоже. Встала как вкопанная и не понимала, куда ей себя девать. Она хотела стать волонтером еще в детстве, потому что очень любила животных, – поехать, может, в Африку – восстанавливать популяцию северных белых носорогов, – но с этим не задалось. Или Тиффани даже не пыталась. Нет, нет, пыталась определенно – успокаивала она себя. Ей было невыносимо думать о том, что вот на это она тратила свою молодость – на сортировку бесконечного потока мыслей, планов и идей: этим я займусь когда наступит лето; этим – когда мне исполнится двадцать пять; вот этим – сразу после того, как устроюсь на работу; а вот тем…       Тиффани жила в аномалии, которую в простонародье называли зоной комфорта. Родители не настаивали на том, чтобы она нашла работу, не попрекали бездельем, обходясь лишь полунамеками: пообещали купить собаку, как только она заработает свои первые деньги.       И собаку-то Тиффани хотела, очень-очень, но…       А может, хотела она ее не так уж и сильно, как ей казалось.       Тиффани считала себя неприхотливой: есть – ну и хорошо, нет – переживу. Мечты выбраться в свет и начать наконец действовать – это все, что аномалия ей оставила. И Тиффани мечтала: как отучится на ветеринара, станет волонтером, откроет свой собственный питомник, будет спасать животных – и домашних, и диких.       А диких животных в окру́ге было достаточно, особенно енотов. Любопытные зверьки часто выбегали из леса на запах еды, особенно сейчас, в Хэллоуин, когда в воздухе витали ароматы всяких вкусностей. Тиффани любила этот праздник – его непередаваемая атмосфера всегда вдыхала в нее жизнь. Как и в этом году. И она даже записалась на собеседование – уже второе. На первое она не попала из-за укатившего прямо из-под носа автобуса – единственного, что доставлял в нужный ей город безо всяких пересадок, из-за которых она бы рисковала не успеть вовремя.       И выходить из дома она должна через четыре часа.       Уже через три с половиной.       А хотя – не так уж Тиффани и любила книги; вообще в них не разбиралась, если честно. Устраиваться-то на этот раз она собралась не иначе как в книжный магазин.       Да и если ее вообще не возьмут…       Имелся же в отношении трудоустройства странный парадокс: тебе вряд ли дадут зеленый свет, если у тебя не было никакого совсем опыта работы. Эй – но а как же тогда быть? Как быть конкретно Тиффани?       Сидеть в ванне и слушать музыку, видимо.       Вода уже порядком остыла, как бы она ее ни разбавляла горячей время от времени, а пальцы стоп сморщились.       Тиффани лениво тыкала в плеер, переключая музыку до тех пор, пока услышанная мелодия ей не понравится, откладывала его подальше от ванны, ставила ноги на бортик пятками, давая им более-менее обсохнуть и остудиться, откидывала голову – и наслаждалась… жизнью? одиночеством? музыкой, на худой конец? Чем-то наслаждалась точно.       И мечтала.       О собаке, об образовании ветеринара, о том, сколько всего купит, когда получит первую зарплату. Когда это случится, ей не придется больше переживать те моменты неловкости, прося у родителей деньги на одежду или поход в кафе с друзьями, появится возможность заменить уже плеер, который пусть и выполнял свои основные функции, но нещадно глючил, – и куча-куча всего остального. Быть может, ей даже удастся скопить достаточно де-       Что это было?       Тиффани нащупала плеер и выключила музыку – за вечер она прослушала эту песню уже раз десять и потому с уверенностью могла сказать, что подобных звуков в ней не содержалось. Какой-то… хруст или треск – нечто подобное уловил слух.       У Тиффани тут же гулко забилось сердце, и духота ванной только поспособствовала стремительному ухудшению самочувствия. Внезапно закружилась голова, а нагота сделалась неуместной и лишней. Естественно, особой причины для паники – а это, стало быть, как раз она заворочалась в груди – не было, всем ведь известно, что больше всего странных, пугающих и обещающих разве что не маньяка в доме звуков появляется именно когда ты находишься в ванной: стоишь, намыливаешь тело и голову, а тут раз! – и какой-то звук, настоящим хлопком на фоне спокойствия дома раздающийся в самый неудобный момент. Благо вся пена, дрейфовавшая на кромке воды, давно растаяла, и Тиффани беспроблемно вылезла из ванны, быстро вытершись полотенцем и надев свою пижаму, – и вышла в коридор.       Тиффани не назвала бы это смелостью. Она просто знала, что ей показалось, а если и нет – то звук этот наверняка издала какая-нибудь птица, стукнувшая клювом в окно.       Она ведь услышала бы это? Сквозь музыку, всплески воды и закрытую дверь? Такое возможно?       Дойдя до кухни, попутно включая свет во всех комнатах, Тиффани ничего подозрительного так и не обнаружила. Все вещи стояли на своих местах – насколько она только запомнила их расположение, – даже гора грязной посуды в раковине неизменно ждала, когда она ее помоет. А сделать ведь это придется – будет ужасно, если родители вернутся и обнаружат такой бардак. Они уехали утром – навестить мать отца Тиффани, ее бабушку, – и по расчетам должны были приехать уже завтра днем. Тиффани же на радостях от своего одиночества кинулась печь морковный кекс сразу, как они шагнули за порог. Ей нравилось готовить, когда дома никого больше не было, потому что при таком раскладе никто бы не узнал о ее потенциальной кулинарной неудаче.       Сколько посуды вот, правда, из-за этого кекса использовать пришлось…       Ну, зато получилось неплохо.       Тиффани выглянула в окно, отодвинув шторку, разглядывая двор перед домом.       Тишина и умиротворение.       Темно очень только – с уличным освещением в городе были очевидные проблемы.       И эти тыквы, на которых она сама же и вырезала рожицы… При свете дня они выглядели куда лучше.       А что если это… призрак? В доме? Хэллоуин ведь.       Какая глупость, Тиффани. Ложись уже спать.       Она отправилась обратно в ванную, еще раз оглядывая обстановку по ходу дела, навела там порядок и ушла в комнату. Мокрые волосы неприятно липли к шее и уже, кажется, оставили мокрое пятно на подушке, потому что Тиффани не стала высушивать их феном. Не решилась. Вдруг… Ну, мало ли что, короче говоря. А она даже не услышит.       Боже, Тиффани, успокойся, ну ты чего как ребенок, думала она. Перевернулась на бок и натянула одеяло до самого подбородка; закрыла глаза. Разморенное после ванны тело исходило волнами приятной слабости, и влажная голова уже никак не могла помешать этому маленькому акту блаженства.       Она подняла ноги, увлекая одеяло под себя, и коснувшийся стоп холод неторопливо замешался в мягком контрасте с теплом.       Сон подступал медленно и сладко.       …Может, Тиффани стоило поехать к бабушке вместе с родителями? Повременить пока с работой – все равно, судя по всему, и на второе за неделю собеседование она не явится. По уважительной причине, думала она в вялой полудреме, книги это точно не мое, и почему я не осознала этого ранее?       Поздно жалеть.       Да и не о чем жалеть вообще, раз уж на то пошло.       Утром ей предстояли уборка и поход в магазин – не такая и проблема, если честно, она ведь сделает это ради родителей и себя. А дела по дому – это полезно. Хоть какая-то активность.       Вот бы купить беговую дорожку… Или велотренажер.       А что если начать бегать по утрам? Ну, через пару дней, естественно, – когда она восстановит свой режим.       Да, кстати об этом – надо бы проснуться пораньше, чтобы все успеть.       Тиффани отыскала будильник на прикроватной тумбочке, завела на девять часов, отложила его обратно и села на кровати.       Сходить попить воды – и сразу спать. Хватит уже с нее этих ночных похождений.       Она включила настольную лампу, защурившись от ее яркого свечения, потерла тяжелые зудящие веки, сдернула обратно задравшуюся от возни майку и направилась на кухню. Затем заглянула в ванную – нанести аргановое масло на волосы, пока они еще не совсем высохли. Там же полюбовалась в зеркало, придирчиво отмечая синь под глазами и некоторые дефекты кожи, но потом умылась прохладной водой, расчесалась, глянула на себя еще раз – и вернулась в постель, уже более-менее довольная своим видом.       Из-за утопленной во тьме комнаты кровать она отыскала не сразу, пару раз промахнувшись руками и едва-едва не стукнувшись ногой о каркас.       А из-за усталости и вязкой сонливости – не сразу вспомнила о лампе, которую вообще-то оставляла включенной.       Это была… невыносимая мысль; неподъемная. Давила пугающими догадками, тут же опустившимися на грудь одним большим валуном.       Может, моргнул свет? Такое случалось и раньше.       Но тогда лампа бы все равно осталась гореть.       Да и в ванной никаких проблем не было…       Хватит накручивать себя!       Чтобы разобраться со всем этим уже раз и навсегда, Тиффани, собравшись с духом, рванулась и схватилась за основание лампы, всей ладонью выискивая кнопку.       Нажала.       И что-то отбросило ее!       Нет!       ЕЕ СХВАТИЛИ!       Свет снова погас.

🔪🔪🔪

      Она даже не поняла – что произошло. В воцарившейся темноте различалось лишь большое черное пятно. Но это человек! Руки на ее плечах! Кто это?!       Она не закричала сразу – быть может, от растерянности. И эта мысль укоризненно обглодала ее в то же мгновение, в которое рот накрыла ладонь – какая-то неестественно грубая, едва не залезла в глаз. Почему она не закричала?! Теперь это невозможно! Ее никто не услышит! Ей не помогут!       Она наугад забила руками, стиснула ткань на руках напавшего, задергала прочь от себя, затрепыхалась сама, пальцы соскальзывали в безумной попытке вырваться, движения улетали в пустоту, силы быстро затухали из-за дикого животного страха – а напавший, казалось, лишь оказывался ближе, его словно бы становилось все больше, когда сам он – становился только сильнее и напористее, встряхнул ее – всего пару раз – и этим сумел повалить навзничь, вдавил в кровать, он забрался на нее! Прижал ее локти коленями! Больно! Руки враз похолодели. А сердце было готово пробиться наружу. Тиффани потерялась в эмоциях, заблудилась в чувствах, что ей делать?! Она кричала – но едва ли это имело какое-то значение. Она просто вопила в ладонь, сопела – ноздри с трудом втягивали воздух, – яростно вертелась, тогда как тело сверху – тяжелое, ее сопротивления ничтожны, она будто не могла пошевелить и конечностью, она ничего не могла! А он словно мог все сейчас!       Ее ударили в бок, промеж ребер, – не кулаком, а чем-то тонким. Дыхание тотчас сперло, и она затихла, болезненно сжалась и наконец заплакала.       Сквозь пелену слез, в омуте черного, она увидела единственный проблеск постороннего цвета – красный.       Или нет! Черт знает!       С уверенностью (да какая уверенность?!) она могла сказать лишь то, что это маска.       И это не он затыкал ее! Другой!       Их двое!       Только оставив попытки вырваться, Тиффани заметила – насколько же ее сейчас трясло.       В голове намертво заело: что дальше, что дальше, что будет дальше?       Боже, боже.       От голоса, распоровшего шелест ее всхлипов, неуместно веселого, приторно-игривого, словно он насмехался, все тело обхватило плотными кольцами, беспощадно смыкающимися вокруг, выдавливающими воздух из легких и лишающими любых, самых простых способностей организма – дышать, думать, чувствовать себя живой.       Он сказал:       – Не дергайся, киска, – а она даже предположить не могла, кто это был из них двоих. Возможно, ее мозг настолько одурел от ужаса, что ей просто показалось.       Но нет.       Говорил определенно тот, что сидел на ней. Она поняла это по тому, как он склонился ближе к ее лицу и хихикнул снова, отчетливее:       – Не будешь кричать? Нет? – Его маска устрашающе, уродливо ухмылялась в тон – будто это и было настоящее лицо. – Кивни если не будешь.       Тиффани кивнула, толком и не отдавая себе отчет.       Однако если это убережет ее от… она сделает все.       Но потом появилось то, что в любом случае – вынудит ее сделать все.       Нож.       Большой, с хищно выгнутым острием; будто скалился.       Господи.       Он продемонстрировал ей его, очевидно угрожая. И вероятно – в тот раз ее ударили именно им.       Но тогда!..       У нее рана?!       Тиффани тут же вывернула голову, молясь богу не увидеть кровь. Она могла не почувствовать этого из-за шока! Так происходит иногда – как говорил отец.       Отец. Боже… Папа. Мама.       Пожалуйста…       Человек, затыкающий ее, рванул за волосы, когда она зашевелилась.       Прекрати, Тиффани! Делай все, что скажут! Ты знаешь, где лежат драгоценности, примерно представляешь, где спрятаны деньги. Родители не будут на тебя злиться, ведь иначе тебя могут убить!       УБИТЬ!       – Тебе же сказали – не дергайся, – раздался уже другой голос. Не смеялся, но и не был раздраженным – просто спокойный; немного нравоучительный, будто Тиффани – дите несмышленое. Да, да; ее попросили – а она ослушалась. Больше она такого не повторит. И ей ничего не сделают.       Она закрыла глаза и задышала глубже, надеясь успокоить бешено стучащее сердце и, самое главное, показать им, что она не будет противиться.       – Не кричи, – наказал снова тот, что был на ней.       Тиффани закивала.       Все хорошо, хорошо.       И тогда рука с ее лица пропала – недоверчиво медленно.       Она приоткрыла рот только для того, чтобы вдохнуть больше воздуха. Получилось даже не со второго раза: голова кружилась, а тело наотрез отказывалось дышать полной грудью, превратившись в испуганно застывший психоэмоциональный ком; ком из вьющихся нервов и одеревенелых мышц.       – Где остальные?       – Ч-что?.. – Господи! Это ее голос?! Она не узнала саму себя!       – Вас должно быть трое. Где еще?       Тиффани… замешкалась. Она не торопилась отвечать. Нахмурилась, сжала губы, словно вспоминая, как говорить.       На самом деле она думала: что сказать? Если правду – неизвестно, что может произойти. Если солгать… Они могут испугаться и сбежать. Она ведь не видела их лиц. Да и она бы поклялась, что никому ничего не расскажет.       Либо они не сбегут сразу, а потребуют немедленно показать, где находится то, что им нужно. И все равно потом уйдут.       – Не думай да-       – Они!.. – она метнула взгляд вбок: второй возвышался прямо над ней, готовый предпринять необходимые меры, если она устроит какую-нибудь выходку. На его маске был изображен грустный смайл, – о…отошли. В ма-магазин. Недавно. – Какой магазин ночью?! И какое к черту «недавно»?! Тогда нужно было сказать, что они вот-вот придут!       – Да?       – Эй, Би! – Еще один?!       К кровати подошел третий. Его лицо было странным, он резко отличался от этих двоих. На нем не было маски – это, скорее, бандана, закрывающая половину лица, и какие-то очки.       Тиффани свободно видела его глаза.       Их трое.       Это известие почему-то мгновенно перенаправило ее хоть насколько-то позитивные мысли в совсем другое русло.       – Ну что там? – к нему обратился парень в красной маске.       – Никого. О, – его голос казался… детским; он говорил быстро, тараторя: – а ты красивая. И брюнетка. Брюнетка же? – Склонился к ней и взял локон, растер на ладони (они все были в перчатках), будто так надеясь лучше разглядеть оттенок; приподнял очки – точно не обычные, похожие на очки-гогглы – и сощурился.       Он… не боялся, что она разглядит его лицо?..       – Да, брюнетка. – Он тут же перевел взгляд на нее – увлеченно-восторженный. – Ты проспорил. – Пихнул стоящего рядом парня локтем – и одновременно с тем его глаза сузились как в улыбке.       Зачем им было спорить об этом? Какая им разница, какие у нее волосы?       – Она говорит, что остальные скоро подойдут, – сказал тот, но даже не обернувшись: продолжал следить. А потом былое спокойствие в голосе и в принципе предположенная Тиффани его маломальская адекватность безвозвратно испарились, стоило ему усмехнуться: – Подождем их?       Что?! А это зачем?!       Это что – все какой-то идиотский розыгрыш? В честь Хэллоуина?       …Но затем случилось самое страшное, что Тиффани даже не смела допустить про себя.       Парень, придавивший ее к кровати, сказал – в выражении деланного порицания:       – Не-ет, она соврала-а.       Тиффани тут же судорожно задергала головой в знаке отрицания. Под кожей точно закопошились цепколапые жуки, а на висках выступила испарина.       – Да, киска? – Ледяное лезвие плашмя накрыло щеку и слегка надавило заостренной кромкой вдоль. – Обманула нас.       – Н-нет. Нет. Нет.       – Ага, так ты врушка? – Парень в гогглах наклонился к ней, упершись ладонями в колени, выдерживая взгляд. Она лишь сейчас вдруг заметила: у них одинаковая одежда; что-то черное. – Врушка-врушка-потаскушка, – захихикал он.       Тиффани должно быть стыдно? Но ей словно стыдно! Почему так? Над ней же откровенно издевались! Но она – чувствовала вину, как ребенок, которого поймали на лжи. И о боже! Что будет теперь, когда они все знают?! Зачем она соврала? Нужно было просто сказать правду! Или нет? Какой ответ был бы наиболее благоприятен в таком положении?       Слезы гуще засочились из глаз. Тиффани зарыдала в голос, лая-кашляя.       Может, ее слезы воззовут их к жалости? Они убедятся, что она очень раскаивается, и не причинят никакого вреда. Тиффани ведь всего двадцать лет. Она совсем молодая. И они, вероятно, – насколько она только поняла по голосу и глазам того, в гогглах, – тоже. Им это все не нужно. У них еще все впереди – да как и у нее! Она ничего никому не скажет или скажет, что это была всего-навсего шутка. Отдаст им все до последнего, будет слушаться – только бы они не сделали ей ничего плохого, и у них у самих не будет никакого мотива проявлять грубость. И все это закончится.       Но если они хотели ограбить дом – почему тянули с этим?       И тот их спор – какое им дело до Тиффани?       Зачем им родители? Они правда их ждут? И потому не торопятся? Что за безумцы! Да и они же все равно знают, что она солгала. Если только это не было блефом.       А если они спросят снова? Ей продолжать настаивать или все-таки признаться?       Тиффани услышала шарканье на другом конце комнаты – занятая плачем, она не заметила, что с ней остались уже двое: парень в красной маске и этот вот в гогглах – по-прежнему стоял и пялился в ее лицо.       Третий пошел искать деньги. Хорошо.       Еще немного.       Она уже практически привыкла к тяжести на животе. В допустимом сейчас понимании слова «привыкнуть»: просто старалась не придавать ситуации дополнительные страшные черты. Ее руки больше не сдавливали так сильно, пусть они все еще и находились под чужими коленями и ощутимо затекли – она не предпринимала попыток даже слегка что-то изменить в позе: можно потерпеть – от такого не умирают; а вот от ножа – еще как.       Тот же постоянно находился в поле ее зрения – какой-то причудливой формы, не обычный кухонный ножик, а натуральное оружие, – лишний раз напоминая о чудовищном варианте развязки: только дернись, только сделай что-то не так – и второй удар будет настоящим.       Но несмотря на все ее опасения, ничего подобного они делать, кажется, не собирались. На самом деле – они вообще ничего существенного не делали. Просто молчали. И смотрели. (Тот, что на ней, наверняка смотрел прямо на нее тоже. Его глаз Тиффани не видела, хотя соответствующие прорези на маске, конечно же, имелись – но для нее являли собой не более чем два провала, где сгустились тени. Да и боже – она почти не поднимала на него взгляд; на них обоих.)       Ее… разглядывали? Или они просто о чем-то думали? О чем? Всего лишь ждали, когда вернется третий.       Наверняка. Наверняка…       Но затем все резко изменилось.       Изменилось не просто в масштабах комнаты – весь мир будто в один миг сошел с ума, – и оно полностью затмило все прежнее их бездействие: одно лишь касание – и у Тиффани с плеч сошла препротивная дрожь, под кожей все затянуло инеевой коркой, а в солнечном сплетении обозначилась целая глыба из льда (желудок недовольно заурчал в новой волне зачинающейся тревоги, и на языке наметился кислый привкус).       Тиффани почувствовала руку на своей груди – как она легко накрыла ее поверх майки.       НЕТ!       Они хотят ее… Хотят сделать с ней это?!       Тиффани едва успела пискнуть – и рот моментально зажали ладонью.       Но нет! Нет! Только не это, пожалуйста!       Тиффани не сдавалась. Забилась, запиналась и завертелась, кажется, умудрилась даже чуть выползти из-под сидящего на ней ублюдка, но!..       Поперек глотки, прямо над бугорком щитовидного хряща, в кожу тесно уперлось нечто очень холодное, острое.       Вне сомнений – нож.       Тиффани, морщась, осторожно сглотнула ком слизи, вставший в носоглотке, и затихла, несмотря на противящиеся, орущие об обратном инстинкты, рефлекторно смахнула взгляд вниз… Нет! Это совсем не нож! Что-то еще больше, с длинной рукоятью!       Это топор?!       Нет! Нет! Они точно ее убьют! Ничего иного не остается! Это то, для чего они и пришли! Убить ее!       Они ее убьют. Убьют. Изрежут и забьют, как скот.       А перед этим они… они…       Боже, это невозможно. Такого не могло произойти. Почему? Что Тиффани сделала для того, чтобы заслужить такую участь? Что сделали ее родители?       За что они так с ними всеми обходятся?       – Не ори, если жить хочешь, – прошептал ублюдок в гогглах, убрал руку, но топор оставил под челюстью, даже вдавил еще сильнее – словно бы для пущей убедительности своих слов.       Другой тем временем уже беспрепятственно просунул пальцы под ворот ее майки – и потянул. На этот раз Тиффани заелозила вниз, малодушно веря, что так ткань сама наползет обратно. Совсем не выходило! Тогда она скованно вздыбила плечи, прижала руки плотнее к телу, надеясь стать меньше, как-то сгруппироваться, съежиться, не дать себя-       Он снял перчатку и смял ее грудь, впился пальцами – сильными, горячими, липкими; щипал и выкручивал сосок.       Уйди от меня, ебаный сукин сын!       Тиффани с трудом проглотила крик.       Пока внутри ее терзал холод – снаружи тело как никогда заглотил жар; обернул в себя от макушки до пальцев стоп как душным, колючим пледом.       Чтоб ты сдох! Чтоб вы все сдохли!       И снова.       Сдохните!       Не унимающееся под ребрами сердце набирало рваный темп, рьяными толчками отдаваясь в ушах, дробя тягучим буханьем монотонное шипение кровотока.       Кажется, даже закололо где-то слева.       Все случится. Она никак не сможет этому помешать. Их трое – а она одна. У нее не будет никаких шансов.       Неужели… она умрет сегодня? Вот так?       Ну нет! Ну хоть что-то!..       Когда рука полезла ниже (Тиффани даже не сомневалась – куда конкретно), она как смогла подобрала ноги и до дрожи, до боли в мышцах сомкнула вместе, скрестила голени. Зашлась в тихом – но черт возьми! они ее прекрасно слышали! – «пожалуйста», судорожно зыркая то на одного ублюдка, то на второго, после остановилась уже на лице в бандане и гогглах, вперилась в него вытаращенными глазами и все повторяла шепотом, приставшей мантрой: «пожалуйста, не надо», смотрела с мольбой, с единственной просьбой: не дай ему сделать это; это ведь не то, что вам нужно; это все лишь усугубит для вас же; я никому не проболтаюсь о том, что вы здесь были; только останови его!       Но он не шелохнулся.       Нет – он все-таки приблизился. Однако вовсе не с желанием ей помочь: сел на край кровати и придвинулся дальше, смещая подушку. Тиффани попыталась отстраниться, но он этого не позволил, перехватывая топор за обух и словно бы случайно прослеживая линию поперек шеи – кожа опасно стянулась, а потом… Боже! Он ее порезал! Горло защипало! Тиффани скорчилась и закусила губу в сдерживаемом вопле, единожды лишь шумно всхлипнула, уговаривая себя не кричать, не дергаться, не делать хуже. Вновь взмолилась: «не надо, пожалуйста, не надо», но и в этот раз не встретив никакого намека на сожаление – просто закрыла глаза.       Он придавил ногой подушку и, скользнув по уху ладонью, вжал ее щекой в свое бедро. Продолжал гладить… издеваться! перебирать волосы пальцами, неряшливо задевая сережку, и исключительно издеваться!       Через ткань просачивалось тепло его тела. Мерзкое тепло – и от мерзкого тела.       Когда и он коснулся рукой ее оголенной груди, когда Тиффани подумала, что отвратительнее этот момент уже ничего не сделает, – сбоку раздался голос; приглушенный смех; переговоры.       Конечно же – вернулся ублюдок со смайлом.       Вот только он был не один.       Наконец, на тело неторопливо опустилась свобода, какую Тиффани, наверное, никогда в своей жизни не знала.       Ублюдки, мучающие ее, оставили свои противные игры. Пустили.       И Тиффани подобралась в ту же секунду; поправила майку, обхватила колени руками, втиснулась до щемоты в лопатках в угол, образованный стеной и шкафом.       Шкафом… где лежали ее вещи. Ее любимые вещи. Которые ей покупали родители, которые она мечтала снова надеть летом.       Увидит ли Тиффани еще одно лето?       Она заплакала (голова уже гудела, веки слипались, а в животе ворочалось волнение как при тошноте), но все равно не кричала и вообще не издавала никаких кроме шмыганья забитым носом звуков – и не заметила, как усвоила их угрозу.       Или она просто слишком устала.       Значило ли это то, что у нее не осталось никаких совсем сил?       Надежды?..       От Тиффани, впрочем, абсолютно ничего уже, скорее всего, не осталось, кроме сдавленных поскуливаний, неуемной дрожи и исступленного трепета сердца, и когда к ней приблизилась маска – белая с черным… черным чем-то, – она невольно осознала, влетев в новую данность, прочувствовав ее всеми фибрами клокочущей души: скоро, возможно, от меня не останется совсем ничего.       Меня не будет.       Парень в белой маске подошел к ней, остановившись у самого подножия кровати будто в глумливой демонстрации возникшей непреодолимой преграды, повел вбок головой и едва склонил ее к плечу (у Тиффани загорелось лицо, и без того зудящее-щиплющее от слез и соплей, она была почти уверена в том, что он в нее вглядывался, оценивал, вероятно, он уже осмотрел ее всю с ног до головы, точно она – какой-то предмет, вещь, у которой были прописаны определенные условия эксплуатации, естественно – всем этим уродам хорошо известные), достал… боже, боже… достал нож из чехла, удерживающегося на поясе, как-то нетерпеливо-играючи постучал лезвием по бедру и сказал – так, словно этот день для Тиффани не настать не мог ни при каких обстоятельствах:       – Ну привет.

🔪🔪🔪

      Когда появился четвертый – Тиффани уже никак не могла себя контролировать, даже уговорами. Она бездумно сорвалась! Напряглась перед прыжком, вдохнула всей грудью для смелости и, не оставляя себе никакой возможности передумать, – подорвалась с кровати, оттолкнувшись самым мыском, пружинисто, благодаря одному провидению удержав равновесие, приземлилась на правую ногу совсем-совсем рядом с ублюдком в белой маске, кажется, даже коснулась рукой! Ткань его одежды невесомо задела ее плечо как в знаке запоздалого предостережения, но сам он почему-то отскочил в противоположную сторону, быть может, он не ожидал от нее подобного и просто не успел сориентироваться, поддавшись рефлексу избежать столкновения или вообще испугавшись, что она на него накинется, – трус! А у Тиффани не было и шанса на промедление, хоть на мимолетное сомнение, и как только вторая нога достигла пола – она тут же снова рванулась вперед, к предполагаемой двери. В боковом зрении, уже вот-вот позади нее – остались еще двое, но уже абсолютно точно – ринулись навстречу в намерении перехватить. Или сразу вонзить нож! Или топор! Прямо в череп! В спину, если она все же окажется чуть быстрее! Господи, нет. Она не хочет чувствовать это. Каково получить такое ранение? Она наверняка не умрет сразу, она будет еще долго страдать от невыносимой, распирающей боли, растекающейся огнем по всему телу вместе с кровью.       И крови будет много.       И ее невозможно будет остановить.       Нет! Нет!       НЕ-Е-ЕТ!       …Несправедливая судьба выбросила свою самую гнусную карту – прямо ей под ноги, – и Тиффани врезалась в кого-то. Он возник будто бы из ниоткуда, ловко выпрыгнул из-под эгиды кромешной тьмы, соткался из пустоты!       Его правда не было только что! Ну вот же!..       Она сшибла его с ног, и они рухнули на пол.       Нет, не так.       Перед падением она разборчиво ощутила, как его ногти царапнули ее где-то у подмышки, – он дернул за майку, но не рассчитал силу (или это Тиффани продолжала бежать, не сумев понять вовремя, что случилось) – и в итоге рывком притянул, взвалив на себя. Дальше они крутанулись вокруг своей оси, запутались друг в друге – и упали.       Так все и произошло.       Так она и убила себя. Сама.       Подписала себе приговор.       И несмотря на то, что основной удар принял на себя ублюдок – он застонал, наверняка смачно приложившись об пол, чему поспособствовал еще и вес Тиффани, – у Тиффани тоже все не обошлось без потерь: она неудачно выставила руки и ушиблась локтем и предплечьем; на какую-то секунду она даже заподозрила, что могла сломать кость – настолько страшной была боль, вспыхнувшая в локте, жгуче, судорогой иррадиирущая в плечо и запястье. У Тиффани предательски онемела вся конечность в тот самый миг, когда сознание прояснилось, когда она взбрыкнулась в надежде отскочить от ублюдка, на котором лежала, – однако он ее держал! Обхватил ногами и лишил иных путей – она выгнулась в пояснице, пятерней уперлась аккурат в его маску, в эту беспрестанно скалящуюся демоническую рожу, однако он тряхнул головой, с первой же попытки сбросив ее руку, – и тогда маска во всем этом раздрае, наконец, просто сползла набок.       Тиффани увидела его лицо.       Не как у того в гогглах, не одни лишь глаза.       Она увидела все.       Даже больше, чем хотела бы.       Этот ублюдок ликующе ей ухмылялся.       И его глаза лихорадочно блестели в унисон – дисками огромных, распертых зрачков.       Он словно был настолько счастлив – оказаться с ней вот так, лицом к лицу.       Больной.       Он мощнее притиснул ее ногами и довольно выпалил, выдохнув-хмыкнув:       – Только что же просила прекратить! – Поймал болтающиеся рядом волосы и накрутил на кулак. – А уже лезешь обниматься!       Тиффани взвизгнула – но не только из-за волос.       Когда он толкнулся под ней бедрами, она поняла, что он был даже слишком… счастлив.       Господи боже, ее сейчас стошнит.       Это отвратительно, отвратительно.       А он намеренно вжимался в нее все теснее, будто желая показать, как ярко его тело – реагировало на ее.       Можно подумать, Тиффани уже и без того не догадалась, какой он озабоченный урод. Все они.       Он подсек руку, на которую она опиралась, и Тиффани, резво сообразив, накренилась в сторону, заваливаясь на пол плечом, – только бы не ткнуться в него носом.       Она почему-то знала, что бы он сделал в таком случае.       Ее бы точно вырвало.       И так она оказалась на боку. Затерялась в размытом слезами сумраке, пихаясь руками и коленями.       Ублюдок все еще елозил рядом, скрипя подошвой кроссовок.       Теснился к ней.       В следующее же мгновение Тиффани уже неистово заколотила ногами, заметив обступивших ее теней. До сих пор тянущая за волосы рука не давала отдалиться больше ни на дюйм, а когда ее начали поднимать – разжалась так и вовсе не сразу, словно даже сейчас, даже когда его дружки собирались вернуть ее обратно – он не хотел отпускать Тиффани от себя так быстро, делиться еще с кем-то настолько ему приглянувшейся игрушкой. А ведь она и есть для него игрушка – для всех них. Они просто над ней смеются, позволяют сбежать, а потом смотрят, как толкается и крутится она на полу, ревет, захлебывается, закашливается в слезах.       У нее началась истерика, стоило ей увидеть кровать снова: изошедшая чередой складок простынь, небрежно сместившаяся к краю, смятая подушка и взбитый ком одеяла. Будто время изменило себе – и весь этот кошмар вмиг отмотался назад, к самому началу, но в качестве неясного отголоска оставив-таки в реальности недавнюю попытку побега, за которую ей, боже, непременно – воздастся сполна.       Это либо излишне раззадорило этих уродов (одного уж так точно), либо наоборот разозлило. Так или иначе, ни в чем из этого – ничего хорошего не прослеживалось и в упор.       Тиффани часто-часто задышала – но по ощущениям словно бы тонула в бездонном море, вместо кислорода глотая жесткую воду. Отплевываясь влажными всхлипами, она протестующе завертелась в руках и все же истошно заорала – жалкая секунда, – но получила откуда-то удар в живот – и всхрипнула в ураганом накатившем приступе; скрючилась, вновь оказавшись в постели, задыхаясь в кашле.       Перед глазами все подернулось мутной поволокой. Взору предстали лишь собственные коленки, мелькающие бледными желтоликими солнцами.       Под челюстью отрезвляюще запекло, когда соленые слезы напомнили о порезе…       Превозмогши тупую боль, скрутившую внутренности в жгуты, Тиффани уткнулась лицом в подушку и заскулила.       Теперь ее уже не на шутку тошнило.       А затем ее желудок и вовсе опасно сжался, желчь обожгла глотку, когда кто-то схватил ее под мышки – и посадил прямо. Она только подогнула колени в бессознательном жесте защиты, далее – ошарашенно окаменев всем телом и уже не рискуя шевельнуть даже пальцем.       Но, впрочем, сразу же оживилась, когда скулу кольнуло лезвие.       – Стой, – скомандовал ублюдок в белой маске. Черные дыры глазниц поймали ее ошалелый взгляд и пригвоздили на месте синхронно с голосом. Мелькнувший нож острием нацелился точно в глаз. Тиффани выжидающе застыла, скосившись на него, – и весь мир в одночасье сузился до одиночного сухого поблескивания стали.       Послышался чей-то смешок.       И еще.       Обрывчатые фразы.       – Н-не надо-о-ах!.. – выстонала она через рыдания, силясь незаметно отвести голову с траектории возможного удара.       – Почему? – вдруг спросил ублюдок, его пальцы плотнее сжали рукоять – скрипнула перчатка. – Отвечай, когда спрашивают.       – Отвечай, ки-иска, – из-за его плеча высунулась рожа того больного, все так же гадко ухмыляющаяся и сверкающая дикими полубезумными глазами. Оторопев, Тиффани все-таки позволила себе подумать: он выглядел обычно; нет, точнее – ничто в нем не говорило о том, каким ненормальным он был на самом деле, – вот что она имела в виду.       И если на секунду абстрагироваться и поразмыслить, просто представить: сколько таких, как он, как они, расхаживало вокруг нее всю жизнь? Ничем не выделяющиеся снаружи – но звери внутри. Сколько подобных ублюдков Тиффани могла повстречать за свои двадцать лет? Быть может, они даже были в этом городе. Прямо у нее под боком – вели тихую, размеренную жизнь по соседству, имели работу, семью, общались с нормальными людьми.       О чем они могли думать, черт побери, общаясь с нормальными людьми?       Какой степени зверства мысли прокручивались у них в голове?       – Э-эй! – Тиффани едва не подскочила на месте. Ресницы дрогнули – и новые слезы заструились по щекам. Она уже давно не чувствовала, как текут они где-то там, – настолько полыхало все лицо, – но интуитивно, сквозь полупрозрачный шлейф растерянности поняла, что это были именно они – закапали в ямку ключиц, скоро остывшие. – Язык проглотила? Или вежливости не учили? – не унимался ублюдок, ввинчиваясь в нее пытливым взглядом. Моргнул – и его веки опустились чуть вниз.       Он смотрел на ее колени; на ноги. Или надеялся разглядеть что-то между.       Его одежда оттопыривалась в паху.       – Н-не-кх!.. – Тиффани крепче обхватила себя, подавившись истерикой.       – Отвечай, – зарычал ублюдок в белой маске, шлепая ее по щеке – слабо, даже не пощечина. – Боишься, что будет больно?       Тиффани спешно закивала – и не смогла после остановиться: мышцы словно заклинило. «Не надо», прошептала она неосознанно, задыхаясь, до сих пор ощущая кожей фантомное прикосновение жесткой перчатки.       – Так и знал. Ну а чего молчала? Смотри. – Он распрямился и дернул молнию на груди; подошел ближе. У Тиффани замерло сердце. – Видишь? – Она безвыходно зажмурилась, спрятав лицо меж плечом и коленом. – Эй, ты смотришь?       Кто-то схватил ее за волосы, за челюсть – и развернул обратно к ублюдку в белой маске. Шею мучительно свело. Тиффани с трудом стерпела очередной рвотный позыв. У нее невыносимо кружилась голова, а от ужаса – в животе елозили кишки, будто длинные доисторические черви.       Разные голоса посыпались на нее отовсюду – иглами в сердце.       Они смеялись:       – Не выделывайся, крошка. Хочешь нас разозлить?       – Этого она и добивается.       – Хочешь этого, да, киска?       – Пытается набить себе цену.       – Эй, ну она же просто издевается над нами.       – Смотри сюда, – снова зарычал на нее ублюдок. – Смотри – мне тоже однажды было больно, – он указал на... что-то, в темноте и из-за влаги в глазах ничего не видно... на... порез, на шрам. – Теперь понимаешь? Мы с тобой почти в одной лодке. Только я не ныл. Вот как ты. Хотя боль была сильная. Это как сейчас помню.       – Хо-хор-р-       – «Хорошо»?       – Что ты сказала?       – Она сказала «хорошо».       – Это так?       – Пусть повторит.       – Детка, повтори.       – Разве же это хорошо?       Они говорили, говорили, говорили, голоса смешивались в кашу. Сколько их? Четверо? Уже пятеро?! О Господи.       – Что в этом хорошего? – ублюдок в белой маске рванул ее за волосы, сжав у самых корней. Тиффани пискнула, согнулась и схватилась за голову. Для настоящего крика не хватило воздуха. – Считаешь, я это заслужил? Это ты хочешь сказать?       – Не-не-нет!..       – А что?       – Й-я-й-я поняла!..       Он отпустил ее. Тиффани съежилась, упершись в постель пятками, попыталась отползти как можно дальше, но стена позади равнодушно толкала ее обратно. К ним.       – Что ты поняла?       – Это по-плохо, – выговорила она с пыткой. Ее собственный язык сейчас словно принадлежал не ей, либо какие-то участки ее мозга, отвечающие за изобличение мыслей в речь, повредились страхом.       – Так хорошо или плохо?       – Ты и правда издеваешься над нами, кисуля.       – Н-нет, нет, я п-просто не п…поняла с-с-с-       – Да только что же понимала!       – Не... й-я-       – Хватит тупить.       – Нет, она просто не слушает.       – Ага. А нас что – нельзя послушать внимательно?       – Ты видишь, крошка? Мы уже злимся.       – Простите!.. Прости-ите!..       – За что простить?       – Пожалуйста...       – Мы снова не достойны услышать ответ?       От следующего своего же вопроса, вырвавшегося бесконтрольно, – внутри у нее все оборвалось:       – Что вы хотите?..       Ублюдок едва подался ближе к ней.       – Ответь.       – На что?..       Заглядывающая в комнату через окно луна залила его своим блеклым светом. На нем был черный комбинезон, расстегнутый до живота, а жуткий нож все еще находился в руке. Когда он отступил, Тиффани заметила за ним еще кого-то. Он был высокий, у него тоже был нож, а от рисунка на его маске ее снова затошнило – было там что-то неправильное, ломающее ее и без того истощенный потрясениями мозг.       А еще это окончательно подтвердило ее подозрение в том, что их куда больше, чем казалось ей вначале.       – Так ты все-таки нас не слушаешь, да?       – Просто мы для нее парни низшего сорта. Это правда, крошка?       – Нет. Не так.       – Так значит – мы тебе нравимся?       Ублюдок в белой маске уперся коленом в кровать. Тиффани телом ощутила, как потревожился матрас под его весом.       Она будто начала заваливаться ему навстречу, и все ее попытки отдалиться не приносили никакого результата.       Вся эта возня, казалось, только приближала ее к нему.       Кто-то появился сбоку от нее – и сжал подбородок.       Тиффани лишь слабо засопротивлялась.       – Ты снова соврала?       – Не-не-некх...       – Что?       – Н-нет.       – Ну а что это было?       – Что?       Он снова ударил ее – тот урод в белой маске. Ударил ладонью – но на этот раз сильно и очень больно. Из-за того, что другой держал Тиффани на месте, удар пришелся в верхнюю часть лица, где не помешали бы пальцы, и потому жжение расплылось по скуле, виску и особенно – глазу, благо Тиффани успела зажмуриться каким-то чудом в последний момент. Однако боль все равно была дикой, из-за зафиксированной головы инерция не смягчила пощечину – и та подействовала как контузия. Тиффани казалось, будто она падала куда-то, – и все испарялось, как дурной сон после пробуждения. Под веками пульсировали рябые пятна. Она молилась открыть глаза и никого не увидеть, пусть и слышала те же голоса – надеялась, что это просто остатки кошмара, крайне реалистичного и откровенно сумасшедшего, что вот сейчас, сейчас она посмотрит перед собой – а там ее пустая комната, и за окном из-за горизонта выглядывает рыжий лоб ласкового солнца – и все хорошо, очень хорошо.       Пожалуйста, ну пожалуйста, пусть будет так!       Тиффани осторожно открыла глаза.       С секунду все было размыто.       На нее смотрело, жутко застыв в мимике, четыре маски.       Еще одна – мелькала в периферийном зрении.       Ублюдок в гогглах – шесть.       И конечно же – больной извращенец, радостно скалящийся, – тоже никуда не делся.       Их… семь?       Тиффани не выдержала – тут же закричала, от ужаса и неверия, совсем немного – от обиды, потому что все не так! Не так, как должно было быть! Почему так?!       Ее сразу же заткнули, схватив за лицо.       В нос ударил запах резины – от перчатки.       И они начали стаскивать с нее пижаму!       Один вжал голову в подушку – маска со смайлом; или уже нет? – второй держал руки, третий ноги, четвертый снимал штаны, они перебрасывались словами – какие-то рваные и бессмысленные для ее сознания сейчас обрывки. Она брыкалась, выгибалась, лягалась и кричала в руку, но весь вопль оставался у нее во рту, не имея возможности взвиться наружу – шел обратно в голову и создавал там невозможную пытку. Щемило виски, саднили глаза, а затем ей зажали нос пальцами – и у нее так хлопнуло в ушах! Голова будто и вовсе взорвалась! И без того тихий крик обернулся сипением, дышать стало тяжело, подступило удушье, Тиффани задергалась яростнее, завертела – или хотя бы попыталась – головой, а потом с ней что-то случилось, ее будто бы подменили – и она сама не поняла, как успокоилась, почему-то прекратила бороться, обмякла – это гибнет ее мозг? без кислорода? Что это такое?       Передышка длилась пару секунд, и когда ей позволили дышать свободно – она взбрыкнулась и запятилась назад, стянутые на бедра штаны сковывали и путали, но там был кто-то, прямо за ней, он стиснул ее волосы у самого лба и вдавил затылком в... что это? колени? Ее голова была у него на коленях? Он сидел на кровати! Когда он успел?! Почему их так много?!       Голова чудовищно заболела – он усилил хватку, держал очень крепко. Тиффани машинально потянулась туда – оторвать его руку от своих волос, но стало словно бы только хуже, и вдруг ее майку задрали – рывком и до шеи, она почувствовала, как натянулась и врезалась в кожу под лопатками ткань, сдернули штаны до щиколоток – она совсем голая! Нет!!! Это ужасно! Боже! Господи!       Они откинули одеяло, в котором ей удалось запутать ноги, – прохладный воздух лизнул тело сбоку и снизу, – отняли напрочь штаны – и тогда Тиффани наконец ощутила, как уже замерзает, хотя все ее тело и горело в панике, и вокруг не было ничего, и кровать почему-то такая невыносимо жесткая, пустая, а она – крошечная и совершенно беззащитная.       Они трогали ее – и это было без лишних слов мерзко. Они были везде – держали на месте, сжимали, щупали, давили... Она едва не сошла с ума в этот момент – от бессилия и неописуемого отвращения, крик срывался в визг, но ему никак не давали вырваться. Она пинала их и колотила руками, но все ее сопротивления оказывались ничтожны, они вырывались из ее хватки, уже сжали коленки – НЕТ! – и раздвинули – и все обернулось настоящим безумием, и стало омерзительнее в десятки – сотни раз.       Перед лицом внезапной вспышкой появилось белое пятно, будто из ниоткуда.       – Тише, все хорошо. Он будет нежен, ладно? Дай ему шанс. – Тиффани устремила взгляд вниз, с ужасом осознав, что кто-то вклинился меж ее ногами. Она запиналась, однако он был уже слишком близко. – Мы ведь не будем нежными, слышишь? – Он потянул вниз ткань в паху. – Мы сделаем тебе очень больно, если начнешь брыкаться. Очень больно, поверь мне. Лучше так. – БОЖЕ НЕТ! – И тогда все закончится. – НЕТ! – Ты поняла?       – Не-неф!.. М-мф! Кх-х!..       Он накрыл ее своим телом. Зубчики молнии царапали Тиффани живот и грудь, пока он ерзал на ней, пока она ревела в ладонь, а ее руки и ноги держали. Удар по щеке. Еще один. Плевок в лицо. Снова – удар. Едкий смешок. И – в очередной раз. Она зажмурилась, но это ничего не изменило.       Это сделало лишь хуже.       И по темному полотну век поплыли картинки из жизни.       Родители и друзья. Дерек; ее бывший одноклассник. В школе он не обращал на нее внимания, а пару дней назад увидел в магазине – и позже написал с предложением погулять. Тиффани согласилась – он вообще-то ей всегда нравился. Не то чтобы в нем что-то такое было – просто, кажется, неплохой парень.       …Тиффани представляла, как кричит: во всю глотку; как плещет руками во все стороны и стискивает вместе ноги – до дрожи в бедрах и синяков на коленках; сжимает зубы, пока не заноет челюсть,       отгрызает гадкие пальцы, дробит кости, плюется поганой кровью…       Жидкая слизь из соплей и слез запузырилась у нее из ноздрей. Горячий воздух, несущий в себе отвратительный запах ублюдка, жег носоглотку; кололо во лбу, когда нос снова закладывало.       Кажется, лишь это и стало ее стимулом – ни в каком виде больше не переносимая головная боль.       …Тиффани рьяно дернулась, вильнула тазом – и мерзкий ублюдок подскочил с нее с матами. Не успела затем пошевелить и коленом – как ее удержали в несколько пар рук.       Удар.       – Решила навредить нашему другу? – Даже в полубреду – Тиффани узнала этот голос. Он был что-то вроде символа ее кошмара. – Зря.       Ее стащили по постели ниже.       – Не волнуйся, киска. Я-то знаю что с тобой делать. Как тебе нравится больше? Жестко или... Жестко?       А это – лицо ее кошмара. Лицо – буквально. Тот самый ублюдок, что придавил ее к кровати в начале, лапал, поймал ее, когда ей уже практически удалось сбежать. На нем все еще не было маски, и Тиффани видела, как шевелились его губы в ухмылке, когда он говорил, как живо горели помешательством глаза. Он залез на кровать, потом ее перевернули на живот, надавили на спину, раздвинули ноги…       Тиффани не могла сказать – сколько их было. Наверное – все. Она перестала различать их даже по голосам. В какой-то момент она перестала и бороться – только бы ее не били. Повисла в прострации – как на веревках. И тело ее двигали – как за веревки тоже. Они не оставили ей ничего – от нее же; они забрали все; раздавили ее, уничтожили; вывернули наизнанку и ободрали внутренности.       Убили.       Снова. Снова. Снова. И… еще… р…раз…