зверьё

      Крису не снились сны.       Но бывало, если он ложился спать вусмерть пьяным, потом все утро его, подобно неупокоенным призракам, преследовали неясные смутные образы – какие-то расплывчатые эпизоды с сомнительным содержанием, что мало походили на действительные воспоминания. Они, эти эпизоды, слишком скоротечные, блеклые и сумбурные для понимания всей их сути – это были лишь обрывки сновидений, по какой-то причине имеющих доступ в его подсознание только при условии пребывания его в положении сильного опьянения, однако же их неуловимый мотив тенями отбрасывал в голове мысли, навязчивости которых могли бы позавидовать местные навозные мухи.       Несмотря на свою леность, Крис не любил долго валяться в кровати. Он мог встать и пойти на первый этаж, в гостиную, чтобы затем упасть на тамошний диван. Подняться с постели сразу же после пробуждения и выйти из комнаты – важный каждодневный ритуал, который Крис выполнял вне собственного осознания. Возможно, дело могло быть в его комнате: если бы он имел потребность задумываться над вещами такого рода… да даже предполагать это несколько странно. Тогда так: если бы кому угодно другому нужно было бы описать какую угодно другую комнату, в одном из сотни вариантов характеристик этот кто угодно наверняка мог бы окрестить ее как место исключительно личное, интимное или, что могло бы иметь для него значение гораздо большее, кто знает, – внушающее чувство уязвимости своим прямым назначением, ведь разве может в жизни человек быть уязвим сильнее, чем находясь во сне. С этим, пожалуй, и Крис спорить вряд ли бы стал, пускай и слабо верится, что когда-либо в жизни он чувствовал себя уязвимым. Не столь важно, все равно зачастую он бывает невыносимо упрямым. Считай, в этот раз тебе повезло.       Быть может, вероятность обнаружения Криса в его же комнате кем-либо, включая членов его семьи (особенно их?), – была для него совершенно недопустима. А быть может, каждое утро, едва продрав глаза, Крис выходил из комнаты только ради того, чтобы как можно скорее напомнить всему свету божьему о своем неизбежном и бессрочном присутствии в этом мире, уже оскверняющим тот одним фактом.       Кхм, на самом деле, конечно же, нет. Все это даже философией назвать язык не повернется, так, бессмысленное пустословие. От подобных рассуждений Крис далек так же, как и Нептун от Земли. Да Крис и подобные рассуждения с таким уровнем несовместимости должны существовать в разных вселенных. Они чужды друг другу, как однополярные магниты, как день и ночь, как его мать и готовка.       В реальности все до ужаса просто, что, если подумать, в свою очередь крайне парадоксально, или забавно, или… необъяснимо – ну, потому что мы тут говорим про Криса.       Можно сказать, Крис придерживался прагматичных взглядов. Он мог бы поведать тебе о ключевом отличии между отлеживанием боков в кровати – и на диване и перечислил бы все плюсы последнего, если бы видел в этом хоть какой-то прок. Пусть читатель не спешит расстраиваться, ведь рассказчик плывет с ним в одной лодке. Допустим, какая-никакая логика в действиях Криса присутствовала, но от разгадки ее, очевидно, мы все далеки по аналогии выше.       А может, синяя рубашка Криса – просто синяя.       Ладно, забудь. Мало смысла во всей этой херне. Помимо того, она может принести тебе вред. Еще чего у тебя сложится ложное впечатление того, что ты и Крис, типа, приятели. Уже сложилось. Друг, ты ошибся. Паршивое чувство, не правда ли. Это первый раз за сегодня, когда ты испытываешь его, и, само собой, далеко не последний. Ну, мы же говорим про Криса, помнишь. Вот тебе две новости – хорошая и плохая. Плохая новость заключается в том, что этот разговор доставит тебе некоторые страдания, а что касается хорошей – ограничатся они исключительно моральными. Хотя какая же это хорошая новость. Говорить про Криса так же сложно, как и взаимодействовать с ним напрямую. Разве что не настолько смертоносно.       Проснулся он в час дня.       Не очень-то дальновидно с его стороны, все-таки владение фермой хочешь-не хочешь требует серьезной ответственности. Но это в перспективе – двигало Крисом отнюдь не чувство долга. Снова лирика – забей. После вчерашней пьянки у Рика его телу явно потребовалось больше времени на восстановление, но задерживаться в кровати еще даже на пару минут было нельзя не только из-за… чего бы там ни было.       Во-первых, ему нужно покормить животных. На ферме жили курицы, свиньи, несколько коз, корова, лошадь и полдюжины собак. Обычно он вставал за несколько часов до начала уроков в школе, чтобы расправиться со всей этой утренней рутиной. Тут ты можешь спросить – почему эти заботы не брала на себя его пожизненно безработная мать, которая к тому же просыпалась даже еще раньше. Не трать время. Эта жаба всегда безмолвно вешала на него бо́льшую часть обязанностей, а ведь между прочим ферма – единственное, что приносило им доход. Да, она решала вопросы с продажами, но вряд ли до старой суки когда-нибудь дойдет, кто в первую очередь кормил ее и ее нагулянного щенка.       Ну а во-вторых, в подвале ему следовало проверить Николь и по возможности также принести какой-нибудь еды; опционально – помыть; а дальше как пойдет.       Несмотря на кучу дел, завершить которые стоило бы до наступления вечера, в этот раз Крис остался лежать в кровати дольше обычного. Не похоже, что хотя бы что-то из этого его беспокоило. Говоря откровенно, Крис совершенно не предрасположен к беспокойству, переживаниям и прочей душевной дрочке. Прозвучит плоско, но Крису вообще на все насрать. Он просто делает что хочет. Возможно, в этом и есть секрет его, типа, вездесущести. Но тебе не стоит брать с него пример.       Мысли, вызванные пьяными ночными сновидениями, выбили его из привычного ритма жизни, если, разумеется, тому, что делает он по жизни, присуще хотя бы что-то, отсылающее на ритм. Хорошо, это обычная манера речи и к этому точно не стоило придираться, но понимаешь… Говорить про Криса иногда ну прямо очень сложно. Да и думал он не сказать что часто и масштабно – в основном о ферме: что где починить, кого накормить, где убрать – строго по существу. Он не был склонен к пустому завиральному фантазированию. Даже в отношении девчонок. Он всегда знал, что нужно с ними делать, и редко тратил время на обдумывание своих действий. Зачем думать о том, как ты будешь трахать девчонку, если можно избавить себя от этих педантичных замашек и просто начать ее трахать. Крис не понимал этого. Его всегда смешили разговоры парней о девчонках из школы, особенно о Челси. Димо, когда напивался, всегда начинал трепаться о Челси. Если бы в банде был главным Крис, а не Тим, – кровь ее давно бы уже гнила в резервуарах под конюшней, как и еще ряда сучек из той же когорты. Но видимо, к сожалению, парням больше нравилось думать о ебле, чем загонять член в живую девку.       Признаться, ему хотелось больше крови. В нем было слишком много нереализованных садистских амбиций. Работа на ферме отвлекала. Крупицы мыслей, которые он себе позволял, касались тоже фермы. На ферме было много проблем. Их нужно было решать. Они прогадали с последним урожаем кукурузы, затянув с продажей до поздней осени, когда цена за бушель упала больше чем на доллар. Это с учетом того, что она уже упала до этого по сравнению с позапрошлым годом. Рынок до сих пор оставался нестабилен из-за кризиса в стране. Если повезет, обстановка хоть сколько-то наладится к лету.       Да уж. Лучше бы он думал о девчонках, ей-богу. В том, чем Крис занимался сейчас, даже гипотетической пользы не было. Лежа в кровати, он пытался вспомнить свой сон. Пока безуспешно. Он не знал – зачем. Все это просто контрпродуктивно и противоестественно для него. Он завис, уставившись в верхний угол платяного шкафа, где среди одежды затесался охотничий кара-       А-ага. Вот и оно: ему снился отец. Они были в лесу и, быть может, охотились, иначе зачем еще они туда пошли. Как-то глупо докапываться до сна, наверное. Они должны были охотиться хотя бы потому, что сны работают по принципу видеопроектора, а не случайных сигналов из космоса. Эти моменты с отцом – единственное, что Крис, так уж и быть, иногда волей-неволей вспоминал. С другой стороны, совместная охота описывала собой все их взаимоотношения – и то по воле случая, потому что Крису тогда было не больше восьми лет и, по мнению взрослых, он явно не мог пойти один.       Ты мог бы заподозрить в этом всем некую подводку к долгой трагической истории о причинно-следственных связях и его отце, но нет. Крис не станет рассказывать тебе о нем, но не из вредности, а в силу, разреши, искреннего непонимания – к чему тебе эта информация. В мире есть куча вещей, о которых тебе не стоит знать только потому, что это противоречит рациональному использованию времени. Не то чтобы Криса заботит, как и на что он тратит свое время, – потому что его ничего не заботит, если помнишь, – и не то чтобы там вообще есть что рассказывать, но раз уж ты так настаиваешь... Его отца звали Джером, и он родился в какой-то мелкой коммуне где-то в глуши Висконсина, в юношестве переехал на запад страны и там, в Санта-Монике, штат Калифорния, встретил его мать, женился, после чего они уже вдвоем поселились в Миннесоте на собственной ферме. В общем-то, это все. Отец был нормальным – и прожил нормальную жизнь, ровно столько, сколько и было ему положено, даже несмотря на то, что сам покончил с собой. В конце концов, это сугубо его решение. Крис не собирался давать оценку его поступку, но если все же говорить начистоту – это было ничем иначе, как трусостью. Может, у него случилась какая-нибудь депрессия из-за трудностей в бизнесе – или типа того. Крис не знал истинных мотивов Джерома – он и не видел в этом надобности. Но ты узнаешь. Однако, не серчай, не сегодня.       А вот здесь можно было бы еще упомянуть о его брате-близнеце Эрле, но только потому, что с ним было связано несколько занятных ситуаций, ведь они были похожи как две горошины в стручке, из-за чего их вечно путали, и продолжалось это до тех пор, пока Джером не отпустил усы,       и потому, что Джером, по странному совпадению, повесился через пару часов после звонка брата из Санта-Моники.       Но пока с тебя и этого хватит.       Крис убрал одеяло с себя и сел. Вообще впечатляет, что он умудрился раздеться, потому что отсутствие значительной части воспоминаний о вчерашнем вечере намекали на состояние, подразумевающее куда меньшую степень ловкости. В целом, физически он чувствовал себя нормально, видимо, сказался долгий сон, но голова все же немного кружилась. Из бесспорно негативных ощущений – выделил бы разве что сильную жажду.       И есть еще хотелось.       Все жилые комнаты в доме, а также один из двух туалетов с душевой – располагались на втором этаже, или антресольном этаже, потому что половиной его и была, собственно, антресоль. В нынешнее время мало кто обращается к подобным идеям проектирования, но и дому этому, на минуточку, лет двадцать пять в лучшем случае – а то и больше, вряд ли его построили по указке Магнуса Киттельсена, благодаря которому только обручившиеся предки Криса и смогли сюда переехать. Магнус, кстати, – его дед, правда уже мертвый. Крис плохо его помнил, потому что редко видел, раза два за все восемнадцать лет, если быть точными. Но вроде как он был неплохим мужиком (уж определенно успешным, раз отстегнул целую ферму), прямо как и его отец, хотя вообще-то являлся Крису дедом по матери. Не удивительно, что он почти не навещал их здесь. Крис бы сам предпочел избавиться от своей матери, но пока слишком рано для этого. Как бы это ни прозвучало при всем том, что ты уже знал о ней, – в данный момент ее присутствие, скорее, упрощало жизнь, чем наоборот.       Она стирала, убирала, готовила стряпню, только по хозяйству, как уже было сказано, нихрена практически не делала, не считая своих куриц. Раньше на ферме их было раз в пять больше, чем сейчас: плимутрок, суссекс, леггорн, какая-то австралийская порода черных кур… Тут водились и гуси, но их они уже давно всех забили на мясо. Как и быка, и нескольких коров. Осел еще был, его просто продали; шесть взрослых лошадей и один жеребенок – все, кроме последней, ее звали Жемчужиной, сгорели в том пожаре в конюшне. После ее успешного восстановления мать не хотела снова возвращаться к лошадям, назвав это слишком затратным развлечением. Как оказалось, она хотела приспособить конюшню для коров, чего Крис, разумеется, не дал ей сделать. Какие, нахуй, коровы – и кто, по ее мнению, должен был за ними следить. Она была бита каждый раз, когда подходила к Жемчужине по какой бы то ни было причине. Крис с детства любил лошадей, и она это знала. Пусть виновата в пожаре была и не она – одно другому не мешает, верно.       С антресоли было хорошо видно все, что происходило на кухне. Слева начиналась гостиная, а перед ней, рядом с прачечной, располагалась дверь, ведущая в подвал. После Николь подвал уже можно будет официально зарезервировать для продолжительных увеселений с жертвами в холодное время года, хотя там правда довольно зябко и звукоизоляция, вероятно, оставляла желать лучшего – так и не поймешь, по крайней мере Крис не заметил за матерью ничего подозрительного, например, того – что она в курсе о том, что уже как неделю в доме их не трое, а четверо. Ей бы радоваться. С появлением Николь Крис стал обращать на нее гораздо меньше внимания; само собой, это не относится к тем ситуациям, при которых она сама его провоцирует.       Быть может, сегодня она все-таки снизошла до того, чтобы самой накормить скот и разгрести дерьмо. Ее точно не было в спальне – дверь была открыта, комната пустовала, – не было на кухне, вероятно, не было и в гостиной – и во всем доме. Куртка, в которой она выходила во двор, отсутствовала. Крис не мог вспомнить так навскидку, когда еще просыпался к обеду помимо этого дня, так что он не имел представления о том, чем обычно занималась мать в такое время, потому что сам он в такое время либо работал на ферме, либо смотрел телевизор в гостиной, либо был в школе.       Он еще раз глянул на дверь в подвал.       Паранойей Крис тоже не страдал, к слову. Просто он размышлял над тем, с чем разобраться первым – с работой или с Николь.       Все-таки лучше будет сначала поесть.       Спустившись на первый этаж, на кухне Крис заглянул в холодильник и перво-наперво сделал пару глотков из бутылки с молоком. Он обожал коровье молоко, тем более это – домашнее; жирное, сытное и очень вкусное. То что нужно с похмелья. Следом он вытащил яйца, пакет с беконом, сыр и хлеб. Сначала до золотистой хрустящей корочки поджарил несколько ломтиков бекона, потом на той же шкворчащей ароматным маслом сковороде зажарил четыре яйца; посолил, поперчил и уложил сверху нарезанный слайсами сыр. Когда все было готово – он переложил еду в тарелку и съел, закусывая хлебом и парой печенек.       Пока он завтракал, с улицы вернулся Лукас: сбросил верхнюю одежду и помчался через гостиную в столовую. Со смертью отца они перестали использовать ее по прямому назначению – к чему эта показушность, если на кухне тоже был стол. Крис туда нечасто заходил. Мать хранила там свое барахло в сервантах, а Лукас рисовал и занимался прочей бесполезной херней. Иногда в столовой мать проводила с ним уроки английского и математики. Всю свою жизнь Лукас безотлучно провел на ферме, в школу не ходил, и потому его знания ограничивались тем, что она ему давала.       Переложив посуду в раковину, Крис надел поверх рубашки жилет, обулся и вышел во двор.       На террасе он прикурил сигарету, а дальше направился к хлеву. Здесь содержались корова, козы и курицы, у последних в доступе также имелся лаз, ведущий на небольшую, огороженную сеткой-рабицей территорию улицы, где птицы могли гулять свободно. Корову еще рано было пускать на выгон: травы совсем нет, сами холода она переносила плохо, в отличие от более стойких к низким температурам коз, которые проводили на открытом воздухе много времени круглый год. Порой они даже ночевали на улице зимой: выходишь утром – а они стоят заметенные снегом – и хоть бы хны. Очень свободолюбивые твари.       Конечно же, мать не стала обременять себя. Крис отсюда слышал возню запертых в хлеву животных. Козы в хозяйстве имелось всего три, но они и при такой скромной компании были способны устроить хаос: опрокинутые ведра с водой, раскиданное сено. Козы не едят с пола, поэтому, естественно, куда проще привязывать их кормиться на улице, чем снова и снова забивать кормушку.       Крис докурил и зашел внутрь, сразу отправившись в помещение, где хранились хозяйственный инвентарь и корм. Там он сменил ботинки на резиновые сапоги, потому что сегодня работа была особенно грязной и трудной – ему предстояло вычистить хлев. Оттягивать дальше смысла уже не было. Скоро подстилка под животными силой навоза и мочи сплетется и склеится в один цельный пласт, который не возьмут ни одни грабли, и тогда не останется ничего, кроме как раскалывать ее на части лопатой, как в прошлый раз.       Пригнав с улицы тачку, начал он со стойла коровы.       Просто корова. Крис не давал ей имени, а как называли ее мать и брат он не знал. Ей было пять лет, трое из которых она жила на ферме. Включительно за это время она успела родить двух телят. Последнего они продали не так давно, в январе, поэтому молоко она будет давать еще как минимум до июня.       Животное следило за ним большими темными глазами, обращая навстречу голову и растопыривая здоровые розовые ноздри, облепленные сеном.       Чтобы она не мешалась, Крис вывел ее из стойла. Первым делом граблями он подгреб подстилку по всему периметру, после чего начал порционно накалывать ее на вилы и грузить в тачку. В среднем при чистке он вывозил две таких тачки, но порой их могло быть и все три. Свежей подстилкой чаще всего служило обычное сено, хранившееся здесь же, в хлеву, в мешках. Его специально для этой цели собирали вокруг сенника – слишком расточительно было бы использовать невредимые тюки, когда на земле оставалось столько раструшенной соломы. Сено тоже стоило немалых денег. Особенно когда самих денег особо не водилось. Иногда летом Крис сам выкашивал небольшие участки, но этого не хватало, чтобы прокормить всех животных, да и местные луга мало баловали разнотравьем: важна была не только клетчатка, но и нутриенты, в высоком количестве содержащиеся только в сене высокого качества. Помимо того, Крис плохо различал опасные для животных травы. Так что куда проще сено было закупать уже готовое. Козы и свиньи очень любили люцерну, а корове так же давали клевер.       Выгрузив вторую тачку в кучу неподалеку, Крис прервался на перекур. На улице должно было быть холодно, но труд согревал его. Такая погода в любом случае нравилась ему больше, чем летний зной. В жару все делается как-то медленнее и неохотнее.       Докурив, он вернулся к работе.       Вообще-то особо добавить тут больше нечего, незримый читатель. Чистка хлева – это нудно, долго и тяжело. Та же процедура затем была проделана и с загоном коз, после чего все, наконец, были накормлены и напоены. Подоить корову Крис решил заставить мать – он и так только здесь провозился не менее полутора часов, если не все два, а ему до конца дня еще нужно было успеть:       а) убрать у свиней и накормить;       б) убрать у Жемчужины – и накормить;       в) накормить собак;       г) накормить Николь.       Отдыхать-то тоже необходимо. Поэтому Николь он и оставил напоследок. Тогда же можно будет и расслабиться не отходя от кассы.       Небо уже занялось первыми предзакатными красками.       Перед тем, как разобраться со свиньями, Крис вернулся к террасе и присел на ступеньки, чтобы покурить. Так как ферма располагалась на возвышенности, отсюда открывался хороший вид на сжатое маисовое поле, укрытое снегом. Кукуруза – единственное, что они выращивали, и единственное, с чем Крису нужна была посторонняя помощь. Под конец лета приходилось искать бригаду для уборки урожая, а весной – для засевания. Лет пять назад несколько рабочих, помогавших по хозяйству, жили прямо тут на ферме в специально отведенном для них доме, но по причинам, которые должны быть для тебя очевидны, из-за сокращения числа скота и из-за нехватки денег Крис принял решение уволить всех и нанимать людей только для конкретной задачи в определенное время. Лучше каждодневный труд, чем каждодневный риск. Все-таки одна девчонка уже сумела сбежать.       Едва Крис сделал первую затяжку, к дому вышла мать.       – Крис! – Она устремилась к нему, но остановилась на некотором расстоянии. В гневе шлепнула себя по бедрам, а затем простерла руку в сторону. – Зачем ты свалил это дерьмо туда?! Нужно было за сенником, мы же всегда делаем кучу за сенником, но лучше даже еще дальше!       Не думай, что она вся из себя такая тихая покладистая мышь. До этого дня ты мог наблюдать за его матерью только при условии присутствия на ферме кого-то из банды. Это при посторонних ее не слышно и не видно, но стоит им остаться наедине – эта сука превращается в жуткую грымзу, капающую Крису на мозги. Он бил ее, даже резал, привязывал к дереву, топил, душил, как-то почти повесил, запирал в подвале без еды и воды – и много чего еще. Он отрезал ее длинные волосы – и отреза́л снова и снова, пока она не бросила надежду отрастить их заново. Годы не щадили ее, и в свои сорок она выглядела лет на десять старше, если не больше. Без волос и вовсе – превратилась в редкостное страшилище. За последние лет пять ее внешность претерпела такие кардинальные изменения, что ее перестали узнавать даже те собаки, которые до этого относились к ней более-менее лояльно: встречали лаем и бросались на сетку; наверняка растерзали бы в клочья, если б оказались по одну сторону ограждения.       Крис бы на это взглянул.       Порой ему казалось, что она кайфовала от всего, что он с ней делал. Ему было все равно. Она была для него особенной… Просто особенной, но не в превозносящей коннотации. Она ведь не жертва. Она – его мать, и все пиздюли, которые она получала, – были и еще будут получены ею вполне заслуженно. Не зря же она полжизни потратила на то, чтобы их заслужить.       – В следующий раз, – просто ответил ей Крис.       – Опять у тебя этот «следующий раз», – проворчала мать. – Надоели уже эти «завтраки». Нормальные люди делают работу хорошо с первого раза. Почему бы не сделать все как надо сразу, чтобы потом не переделывать! К чему эти палки в колеса? Сначала спим до обеда, а потом делаем все кое-как! Ох! – она снова встряхнула руками, – почему ты такой безалаберный?!       Крис молча следил за тем, как она бесилась. В сигарете, которую он держал, смысла было больше, чем в ее истеричном трепе. Она орала не потому, что он сделал что-то не так, а потому, что любила орать. Кулак помогал в борьбе с ее дуростью все меньше. Чтобы насовсем отучить ее от этого, ему пришлось бы ее убить. Но это уж слишком радикальные меры. Хотя в будущем она явно не оставит ему другого выбора. Так или иначе, сегодня Крису все еще затруднительно представить свою жизнь без матери. По многим причинам… Поэтому для начала можно попробовать отрезать от нее по пальцу. Такое они еще не практиковали – и вряд ли ей удастся оправляться от этого так же быстро, как от синяков. Но тогда, скорее всего, она не сможет шить свое тряпье и беситься будет куда чаще и сильнее. Значит, лучше сразу убить.       Не сегодня. Сегодня другие планы. Он еще не был у свиней. И Жемчужина его ждала. Обязательно нужно будет погреть ей воду – зимой лошади отдают предпочтение теплой воде, от холодной могут и отказаться. Обезвоживание ухудшает пищеварение и повышает риск возникновения колик. Тем более не так давно Крис заметил за ней, как ему показалось, некоторое беспокойство; и она часто ложилась; хотя то, что живот беспокоил ее, утверждать было рано, пусть Крис и следил за ней весь остав-       – …это делаешь, да?! Специально. Я знаю что да. Восемнадцать лет, а все туда же. Как дите малое-       …весь оставшийся день.       Он докурил сигарету и выбросил вбок за перила. Пора снова возвращаться к работе.       –…даже не слушаешь меня. А потом как снег сходит я хожу и собираю эти окурки по всему двору!       Она продолжала квохтать ему в спину, пока, вероятно, не выплеснула из себя все дерьмо до капли.       Свиней на ферме жило стабильно много – от пятнадцати до двадцати голов, в зависимости от общего размера приплода и количества погибших поросят. Поросятся свиньи спустя примерно четыре месяца после осеменения, а приносят в среднем десять поросят. Сейчас в хозяйстве было пять хряков и двенадцать свиноматок. Четыре свиньи родили в январе – тридцать три поросенка в общей сложности, часть из которых погибла: кто-то умер от голода, кто-то от болезни, кого-то задавила мамаша. Еще часть продали. По итогу осталось восемь, и скорее всего, все они пустятся на откормку. Припасать их для разведения нет острой нужды, потому что они родились в результате инбридинга. Инбридинг – это близкородственное скрещивание. Ничего особо страшного в нем нет (в определенных случаях это даже полезно), но при явлении закономерности он сокращает генофонд, в результате чего каждое следующее поколение свиней рождается все с бо́льшим количеством негативных черт. Лучше будет потом купить у Шона Уайдена нового хряка и покрыть им несколько самок, чтобы разнообразить гены.       Со свиньями было больше всего мороки. Конечно же, не в последнюю очередь из-за их числа. Но вообще-то это полбеды. Как ты также уже понимаешь – свиней они разводили. Слово одно, а связанных с этим задач, взятых в скобки, – множество. Да, корову тоже покрывали раз в год, но только ради молока, телят всегда продавали. Раз уж на то пошло – раньше покрывали и коз, но недолго, родиться успело всего несколько козлят, после чего было решено навсегда закрыть эту тему из-за невостребованности козьего молока.       Для такого количества свиней требовалось и немалое количество еды. Благо ели они все: траву, сено, фураж, овощи, пищевые отходы, мясо – человечину, разумеется. Человечина им нравилась, но и с этим возникали нюансы: целые трупы давать рискованно – растянут на несколько дней. Тут очень к месту пришлась любовь Криса к расчленению. Уничтожить тело подчистую они, конечно, не могли, оставляя волосы и крупные кости, но свой вклад вносили.       Не так сложно страхать свиней, как добиться от этого результатов. Супоросные свиньи требовали больше внимания. Поросят нужно было кастрировать, прививать и следить за тем, чтобы сдохло их как можно меньше. Периодически забивать парочку свиней и разделывать. В основном мясо шло на продажу, но какую-то часть оставляли для собственных нужд.       О том, что большое поголовье «равно» больше дерьма, которое нужно убирать, и говорить нечего.       Этим и наступил черед заняться.       Под свиней был организован целый свинарник из кирпича, с бетонным полом, частичным деревянным настилом и естественной вентиляцией в виде окон. Освещение внутри было не очень хорошим, бо́льшую часть пространства освещали инфракрасные лампы, под которыми животные любили греться. Само помещение разделялось на несколько небольших загонов по обе стороны во избежание драк, толчеи и упрощения самого содержания: свиньи на откорм размещались отдельно, подсосные свиноматки с поросятами – отдельно, молодняк, супоросные, хряки – тоже. Был чердак с сеном и своя комната для хозинвентаря. Разделкой туш Крис занимался на улице, хотя тут и для этого имелось место в виде флигеля со всем потребным внутри, и да, наверняка тебя очень волнует этот вопрос – на одном ли столе разделывались свиньи и люди. На самом деле – когда как. В свиной туше куда меньше компрометирующего, нежели в человеческой, и с ней можно повозиться подольше: обескровливание, опалка, нутровка, поэтапное разделывание, вся херня. В общем-то, все последнее неважно, а вот на крови стоит заострить внимание. Окей, если тебе правда интересно… Вообще-то, как ты уже успел вскользь узнать, Крису нравилось это дело – расчленение. Это важнейший принцип его персональной практики, максима, концентрирующая в себе всю прелесть убийства, поэтому действительно нет причин нам не притормозить немного, чтобы разобрать тему подробнее.       Да ему в целом, знаешь, мертвые тела нравились в той же степени, что и живые люди. У тел имелся ряд преимуществ – например, ими можно было свободно манипулировать без угрозы того, что что-то пойдет не так. Под фразой «пойдет не так» имеется в виду смерть, дружище. Крис был очень ненасытен, когда дело касалось секса или насилия, а в частности их изумительного дуэта. Его руками (то есть – буквально руками) на банду свалилось достаточно внеплановых смертей среди девчонок. Ты ведь помнишь – Крис пренебрегал бестолковыми мыслительными операциями. В запале он легко мог придушить орущую сучку. А его член – он был бы его наказанием, если бы ему не посчастливилось стать убийцей, – поэтому наказанием он был исключительно для девчонок, которым не повезло оказаться на пути его неуемной похоти. Не каждая могла выдержать его натиск. Молоденькие шлюшки вопили и трещали по швам на раз-два, когда он их трахал. О, да, пробивать в мясо их узкие дырки – его хобби. Одна девчонка даже померла от разрыва кишки. Опрометчиво было пихать туда термос. Но боже правый он ни о чем не жалеет.       Зато трупу – начхать, куда и что ты ему запихнешь. Криками-визгами, конечно, не порадуют, но множеством прочих способов удовлетворить тебя – обеспечат. Расчленение – самая приятная часть, которую просто невозможно запороть. Что бы ни делали с трупом – не считая, наверное, разве что сжигания, но банда такое не практиковала, – оно никогда не оставит тебя голодным.       Крис делал это поэтапно, аккуратно, тщательно, следуя всем канонам, с душой, почти любовно орудуя ножовкой в плоти.       Да, черт побери, трахал он их тоже. Почему нет. Технически – накануне убитая девчонка мало чем отличается от живой. Самое важное – с мертвячками можно совсем забыть об осторожности: второй раз явно убить не получится, даже если очень захочется.       Так, первой мертвой девчонкой, которую он трахнул и затем разделил на куски, была Джейн. Та самая, про которую мы говорили в прошлый раз. Конец ее истории все еще неизвестен для тебя, и к огромному сожалению, эта неизвестность продлится еще какое-то время. Потерпи. Может, попросишь Димо дорассказать ее, раз уж он начал. А мы и так слишком отвлеклись.       Вопрос такой: почему все-таки нежелательно разделывать людей там же, где и свиней.       Во-первых, естественно, – слишком опасно. Неясно, насколько много знала мать, Крис все же предпочитал особо не дразнить ее всеми этими убийствами и прочим. До свинарника от главного дома рукой подать, а вот к конюшне она вообще не приближалась.       Во-вторых, но с чего мы, однако, разговор и начали, – кровь. Если времени после смерти прошло достаточно, кровь успеет загустеть и свернуться, благодаря чему при расчленении раны не будут кровоточить. Но бывают случаи, когда от тела избавиться необходимо максимально быстро и начинать разделывать уже сразу после смерти – тогда крови будет хреново море и вся она въестся в бетон, если происходить это будет здесь. Свиньи после убоя обескровливаются, так что их кровь не проблема. А что люди. Ну не подвешивать же их за ноги и не спускать кровь в таз. Это тебе не Техасская резня бензопилой. Да и не очень хотелось бы поливать человеческой кровью местный дерн. Не говоря о том, что это все просто не подходит под определение максимально быстрого избавления от тела.       Преимущество конюшни тут в том, что кровь можно быстро смыть водой из шланга – и вся эта прелесть через трапы в полу свободно стечет в резервуары, которые потом всего-то останется вычистить.       Короче, да, за редкими исключениями – трупы разделывались в основном в конюшне.       …Тебя это, наверное, все уже до жути утомило, не так ли. И в голове все смешалось: коровы, козы, свиньи, трупы, цены на кукурузу. Тебя предупреждали, что это будет непросто. По крайней мере не ты разгребаешь всю эту грязь. И вообще – мы еще даже до цветочков не добрались. Скоро все эти разговоры покажутся тебе милыми колыбельными на ночь. Так что не скули и слушай про свиней дальше.       Вопреки синонимичности слов «свинья» и «грязнуля» – свиньи крайне чистоплотные животные. Гадят они не где попало, чаще выбирают точное место, что ощутимо упрощало уборку отдельного загона, множество которых, правда, в свою очередь это нивелировало времязатратами – и в целом усложняло весь процесс обратно. В качестве подстилки у свиней тоже выступало сено. Отец предпочитал использовать древесные опилки, но они уплотнялись куда быстрее и становились идеальным местом для размножения бактерий, которые могли вызвать у свиней различные заболевания типа туберкулеза.       За уборкой следовала кормежка. Тут ничего интересного: зерно, отруби и овощи. Скоро их рацион, пусть и ненадолго, разнообразит мясо: Николь явно не проживет еще неделю. Хотя подожди, надо было сказать – немножечко мясца. Она с самого начала была маленькой, тонкой, но сейчас прямо-таки отощала. Собачий корм не пришелся ей по вкусу. А дерьмо ее после него пахло отвратительно даже для дерьма.       Когда Крис вышел наружу, уже заметно смерклось. Изменчивая погода раннего марта разрешила закат крайне быстро. Небо просто сделалось темно-пасмурным, близящееся к горизонту солнце едва выдавало себя блеклым худым светом, занавешенное облаками. Если судить по пустой пачке сигарет – он наверняка уже выполнил бы всю работу, если бы не прерывался на перекуры так часто.       Впрочем, можно было сказать, он уже выполнил всю работу. Разве же забота о Жемчужине могла прийтись в тягость.       Пожар на конюшне случился почти ровно семь лет назад. Четыре года спустя, уже основательно взяв мать под свой контроль, Крис все же настоял на ремонте здания: он не хотел, чтобы лошади навсегда пропали с фермы, он планировал заниматься их разведением, как отец, в конце концов, он правда любил лошадей. На одну лишь реставрацию ушла кругленькая сумма – это были деньги с продажи части земли и скота, которых затем не хватило на дальнейшее обустройство и покупку самих лошадей. Крис еще какое-то время не отпускал мысль довершить начатое, пробовал откладывать, но дело шло ни шатко ни валко, к тому же постоянно появлялись какие-то незапланированные расходы, из-за чего деньги не то что не копились – их не всегда хватало на покрытие и повседневных нужд.       Мать, само собой, тоже не была на его стороне. Каждый раз, когда речь заходила о лошадях, она брюзгливо корчила рожу. Ей как-то по-особенному не нравилась эта идея, она безустанно вступала с ним в словесные перепалки. Крису же было бесконечно лень вести с ней разного рода дискуссии. Тем более все это обычно заканчивалось тем, что она просто кричала и называла его главной ошибкой в своей жизни, уродом, загубившим ей всю жизнь, неблагодарной скотиной, из-за которой вся ее жизнь пошла под откос – и так далее. Можно подумать, в том, что она такая тупая сука, была хоть какая-то его вина. Ему было невообразимо похуй на все, что она там несла. Можешь даже считать его кротким человеком. Ведь он бил ее только когда у него начинала болеть голова от ее визгов, когда ему хотелось увидеть кровь или когда его накрывало горячее возбуждение. Тем не менее, это ненадолго усмиряло конфликт. Мать ненавидела его слишком сильно, чтобы молчать.       Наверное, у них вышла «ничья», потому что Крис свернул все свои планы только найдя для конюшни иное применение, о сущности которого ты наверняка уже начал догадываться. Крис не в коем случае не разменял любовь к лошадям – на любовь к убийствам, говоря по совести… конюшня повидала за все свое существование много чего, дружище. И лошадей, и убийства – и все это одновременно. Должно быть, его отец был очень многогранной личностью.       У Криса все еще оставалась Жемчужина – именно ей он отдал всю свою любовь. Возможно, это было одно-единственное существо на весь мир, к которому он испытывал чувство привязанности. Ее домом служил хлев, где когда-то содержались коровы. Теперь же она жила там одна.       Внутри было тепло, душисто пахло кумарином, немного пылью и навозом.       Жемчужина встретила его мягким ржанием, пофыркивая и запрокидывая голову. Она явно давно его ждала и была рада наконец увидеть. Еще не зайдя в денник, Крис остановился у ворот и погладил ее по храпу, почесал шею. Пальцы тут же путались в густой, чуть взлохмаченной гриве, в которой подобно крошечным иголкам затесалась солома. Благодарно подставляясь под ласку, Жемчужина нетерпеливо топталась на месте, стуча копытами по деревянному настилу и вытягивая навстречу шею, тыкаясь носом Крису в плечо, всхрапывая, обнюхивая его, шевеля губами, словно пробуя пожевать рубашку. Наверное, ей было скучно здесь в одиночестве. Изоляция очень плохо сказывается на  психике животных. Других лошадей она и вовсе не видела с детства, общаясь разве что с любопытными козами на выпасе. Так, можно предположить, Крис был очень важной частью ее жизни.       Он надел на нее недоуздок и вывел из денника, привязав затем у стены, чтобы убраться. Зайдя, он обнаружил оставшееся в яслях сено – Жемчужина практически не притронулась к еде со вчерашнего дня. Он сразу же вспомнил о своих подозрениях по поводу наличия у нее колик, и тогда все волнение и суетливость, с которыми она его встретила, уже начали казаться ему приметами отнюдь не радости – а болезни. Этого только не хватало. Лошадь – не кошка, сунуть в переноску и отвезти в клинику не выйдет. Если догадки верны и Жемчужина действительно захворала – придется вызванивать ветеринара и согласовывать его приезд на ферму. А Крису не нравились любые гости – рабочие, соседи, обходительно возжелавшие поделиться ведром яблок в урожайный год или интересующиеся, нет ли новых поросят на продажу.       О, эти соседи.       В окру́ге было много ферм, раскиданных друг от друга в среднем на расстоянии около трети мили. Это очень удобно, ведь Крис не так часто их видел. Но, как ни парадоксально, чем больше это расстояние, тем сильнее у кого-то чешется желание засунуть в твою жизнь нос, проезжая мимо. Крис занимал не самую активную позицию в фермерском сообществе, однако связь с соседями старался поддерживать, чтобы ненароком не прослыть кем-то, кого за глаза будут называть «тем странным парнем». Он помогал, если просили, и принимал помощь, если предлагали, не строя из себя само дружелюбие, но и не темня почем зря. Его отец очень кстати покончил с собой: с тех пор их все жалели и разные «странности» списывали на горе в семье; жалели его мать, даже не подозревая, каким никчемным суррогатом человека она являлась. А вот Крисом исключительно восхищались – его упорством, стойкостью, трудолюбием и бесстрашием перед лицом невзгод, – даже те негритосы Макконы, втоптавшие когда-то их бизнес в грязь.       Из всех соседей сам Крис мог бы выделить разве что мистера Курфмана, живущего вместе с женой на небольшой ферме, славящейся своими ламами и альпаками. Курфман был сварливым бирюковатым стариком лет под восемьдесят, настоящим реликтом ушедших времен, не привечающим соседей, но к Крису относился благодушно. Он всегда говорил лаконично, по существу, без подхалимства и передергиваний, и именно он научил Криса многим нюансам в обслуживании фермы.       Но пока у него в подвале была похищенная девчонка, он не хотел видеть здесь никого постороннего. Как говорится, человек предполагает – а бог располагает.       О’кей, и все же Крис не уверен в том, что именно случилось с Жемчужиной. Все это могло быть просто стечением обстоятельств. Ко всему прочему, теперь, разворошив подстилку, он чувствовал сильный запах аммиака – так при определенной диете могла пахнуть лошадиная моча, – что намекало на отсутствие у Жемчужины проблем с мочеиспусканием, то есть – значимого признака колик. В чем тогда дело. Пока Крис убирал старую подстилку, Жемчужина не прекращала ржать и фыркать, звеня карабином чомбура, точно изо всех сил пытаясь поведать о причинах своего неспокойного настроения.       …Этот звук открывал окно куда-то в детство. Лошади были главными свидетелями взросления Криса. Если бы он мог испытывать тревогу, они бы наверняка были способны вернуть его обратно в состояние безмятежности одним только своим ржанием. Он чувствовал к ним то, что не мог описать. Это было что-то несравненное, первородное и неудержимое, шатко балансирующее между жаждой причинить страдания – и приласкать, жадное, зверино-искреннее – как любовь в самом жестоком и кровавом ее проявлении.       Странно, как легко он вдруг перешел к мыслям о Николь. Она лежала там в подвале… таким манящим средоточием невыносимой боли. Прозвучит неожиданно, но он бы приволок ее сюда, чтобы трахнуть вот прямо здесь. В этом желании можно было бы разглядеть некоторый абсурд, если бы его член не привстал тут же, стоило допустить вероятность исполнения затеи.       И зачем он подумал об этом.       Хотел бы он сейчас отыметь эту суку.       Но тогда она умрет. Если он не переключится на что-то другое до того, как пойдет к ней, то точно затрахает ее до смерти. При ее-то хрупком состоянии – проще яблочного пирога.       Сменив подстилку, загрузив полную тачку, он вышел под небо. От свежего воздуха быстро полегчало. Всего пара вздохов – и голова чиста, и напряжение в теле ушло, и он уже в полном порядке. Даже таким воспоминаниям не под силу вывести его из строя надолго. Так получилось, что в шесть лет он увидел, как в конюшне отец трахал девчонку. Между нами – это было, типа, впечатляюще. И лошади тогда прямо с ума сходили… Ну хватит. Не бери в голову. Крис не видел смысла в том, чтобы копаться в прошлом. Его отец мертв – и в этой истории уже никакой роли не сыграет. Нечего его вспоминать. Достаточно того, что его мать периодически лезет под руку. Упоенно копаться в грязном белье родителей будешь с Брайаном, ладно. А у кого-то нет на это времени.       Отогнав тачку на место, Крис вернулся в хлев. Там он взял ведро, рассчитанное на двадцать литров, и пошел к колонке, что близ главного дома. Еще одна была установлена совсем рядом с конюшней, но идти туда не хотелось, хотя и напор воды там лучше.       Будет время отлучиться кое-куда.       Пока ведро наполнялось, Крис направился к машине – там должна быть еще одна пачка сигарет. Правда, едва приблизившись, за лобовым стеклом он сразу разглядел что-то, лежавшее на торпедо: это была шапка. Но не его, к слову, он вообще не носил шапки. А такие – даже в детстве, наверное: серая, с завязками и маленьким глупым помпоном на макушке. Может, она принадлежала Рику. Похожа. Или нет. Крис не помнил точно, хотя держал ее в руках. Помпона, кажется, не было. Ну и чья она тогда. Еще и завязки эти – детский сад какой-то. Для башки Лукаса эта шапка слишком большая, да и тот никак не мог пробраться в его машину.       Крис попробовал напрячь память. С визуализацией у него было не очень. Может, ему поэтому так редко снились сны.       Почему он вообще этим занимается. Выкинуть ее – и дело с концом. Сидя на водительском сиденье, но оставив ноги на земле, он закурил, чтобы не терять зря время.       Сейчас прикончит сигарету и пустит ее на тряпки.       Расположение фермы обеспечивало разнообразными пейзажами в любое время года и суток. Несомненно, главными его составляющими были сельхозугодья. Местные выращивали на полях кукурузу, пшеницу, овес, ячмень, сою и сахарную свеклу и пасли скот. С восточной стороны, примерно в семидесяти футах от дома, произрастал небольшой лес, у подножья которого стояла конюшня. Если смотреть отсюда на шоссе, лежавшее внизу параллельно горизонту, к которому от фермы по косогору спускалась накатанная дорога, то с можно было увидеть множество подобных перелесков. Очень часто по утрам там стелился туман, желтоватый в объятьях лучей восходящего солнца.       Рай для фотографа, испытывающего слабость к пасторали.       Этот год Крис ходил на фотографию в школе, но никогда не обращался к местным красотам с соответствующими целями. Честно говоря, Крис не видел никакой красоты. Речь не про то, что он считал все эти виды уродливыми, он даже скучными или обычными их назвать не мог. Да потому что это просто поля и леса, приятель, неужели ты действительно думал услышать от Криса касательно них какую-либо оценку, не относящуюся к степени их физической пригодности в том или ином деле. Он бы точно мог похвалить здешнюю землю за ее плодородие, а лесок близ конюшни – за содействие в укрытии оной от посторонних глаз, но никак не за доставление эстетического удовольствия.       Преподаватель фотографии, Джерри Гроен, был не слишком заинтересован в своей работе. Он опытный, но бедный и маловостребованный фотограф, приглашенный в школу в качестве учителя. На уроках он просто следовал программе обучения, никогда не ставил оценки ниже «C» и проверял домашку сквозь пальцы. Это был тот самый учитель, который не одобрял инициативные порывы учеников. И конечно же, он пренебрегал непосредственной практикой, строя занятия за счет преподнесения одной теории. С ним они изучали фотографию как искусство, осваивали основные приемы при создании фотографий, включая фокусировку, кадрирование, направляющие линии и заполнение кадра, принципы грамотного построения композиции вроде правила третей, а также разбирали устройство и характеристики разных камер. Крису повезло, что он выбрал именно фотографию, потому что ввиду безынтересного отношения Гроена к своему предмету – он оказался для него наименее проблемным.       Но это все еще не значит, что Крису совершенно не было интересно фотографирование. До гольфа ему далеко, но кое-что примечательное в этом занятии имелось. Ему словно бы нравилась, скорее, не сама фотография, а способность получившегося изображения увековечить конкретные события и людей. Ну да, и снова сухая практичность не оставила места ничему абстрактно-прекрасному. Когда Крис был ребенком, отец подарил ему полароид, которым он снимал животных на ферме. Сравнивая фото с бегающим поросенком – и с мертвым, Крис чувствовал нечто, что в детстве маркировал просто приятным. Это был не первый его оргазм, он вообще не мог вспомнить, когда начал мастурбировать, но это произошло довольно рано впервые, может, лет в пять или шесть.       Если бы только они могли фоткать своих жертв… Но это может плохо кончиться. Достаточно было уже тех фотографий, которые передал им Рик. Много раз они думали от них избавиться от греха подальше – но рука не поднималась. На данный момент они хранились в самом надежном месте, которое только можно вообразить: у Криса в комнате; как и пистолет, тоже доставшийся от Рика. Кстати, к нему он перешел от отца в придачу к фоткам. Вот такое наследство, дружище.       Итак, шапка.       На счастье ее владельца, Крис понял, кто стоял за его личностью, до того, как докурил.       Взгляни на эти завязки – их будто собака пожевала. Изначально логично было бы предположить, беря в расчет вчерашний вечер, что шапка принадлежала кому-то из парней. Крис перебрал в памяти всех, пока очередь не дошла до Тоби. Эврика, чтоб тебя. Придурок же постоянно дрочит эти завязки. Но с чего бы его шапке теперь лежать тут. Наверное, Крис подвозил его вчера ночью, правда зачем – Тоби же живет в пяти минутах от Рика.       Какая уже хер разница. Они устроили в его машине гребаный проходной двор.       Крис спрятал шапку в бардачок.       В свинарнике с помощью кипятильника он немного подогрел для Жемчужины воду, после чего отнес ведро в денник. Также он подложил в ясли свежего сена и насыпал в кормушку овес. Он хотел занять ее едой и водой, чтобы у него было время спокойно ее почистить, но Жемчужина была другого мнения. Она никак не могла смириться с его присутствием, то обращая к нему голову, то, перебирая задними ногами, неспешно поворачиваясь крупом. Время от времени ему приходилось отталкивать ее от себя. Он и так стоял между ней и стеной денника – а она как будто хотела зажать его еще теснее.       Крис, кстати, сам дал ей имя. Жемчужина была серой в яблоках масти, и белые пятна на ее шерсти так и напрашивались на аналогию. С возрастом они расползались в диаметре и сливались, так что на сегодняшний день вся ее спина уже была практически белой.       Орудуя щеткой, он стряхивал с ее тела пыль, частицы соломы и прочий мусор. Зимой чистку приходилось проводить более тщательно, потому что шерсть отрастала к холодам и в ней легко застревала грязь. Но щетка выполняла только полдела. Следом шла скребница: она хорошо справлялась с присохшими грязными пятнами и вычесывала лишнюю шерсть. Естественно, нельзя забывать и про гриву с хвостом – в борьбе с колтунами хорошим подспорьем выступал простой гребень.       Жемчужина никак не успокаивалась. До этого дня она всегда стояла смирно во время проведения всех гигиенических процедур. Все-таки что-то не так. Здоровая лошадь не должна вести себя подобным образом. По крайней мере Крис не мог назвать ни одной причины, объясняющей такое ее поведение, кроме проблем с самочувствием… пока не заметил ее приподнятый хвост.       За всю ее жизнь, а это семь лет, он никогда не наблюдал за ней явных проявлений наступившей течки. Разумеется, если бы такие прецеденты имели место в прошлом, он бы куда быстрее соотнес капризность и отказ от еды с наступившей охотой. В основном это все проходило незаметно для него.       Получается, он не один день ломал голову в попытках понять, что произошло, хотел уже ветеринару набирать – а Жемчужина просто хотела трахаться. Ну, лучше уж так, чем траты на лечение.       Он ладонью отвел в сторону длинные, чуть золотистые волосы хвоста, занавешивавшие гениталии.       Ты знаешь, пезды самок всех животных похожи по своему внешнему виду, но заблуждением для человека будет утверждать, что человеческая же пизда – это лучшее, что он может попробовать, во всяком случае Крис никак не мог сказать, что то, что видел он сейчас, было хуже того, что он видел между ног у той черножопой суки, которую они пришили в… когда это было. Неважно. Ты должен понимать, о ком речь.       С этого ракурса Жемчужина была не просто не хуже – она была в сто крат… симпатичнее, пожалуй. Прямо под хвостом внушительным выпуклым кольцом мышц высился анус, ниже – практически сразу промежность переходила в длинную щель вульвы, образованную половыми губами, книзу заостренными клитором. Гладкая, с завораживающими складками кожи по бокам, из черного отливающей в серо-голубой, отходящими венками – такой киской могла бы похвастаться не каждая девчонка, поверь на слово, Крис точно знал, о чем говорил.       Жемчужина ритмично сжимала и разжимала щель, мелькая красной слизистой, и синхронно с тем мясной шарик клитора живо подпрыгивал вверх; наружу тонкой вязкой струйкой вылилась слизь. Крис провел ладонью по ее пухлому, крепкому, пушистому заду, большим пальцем очертив изгиб бедра, подведя руку к основанию хвоста и там коснувшись теплой шагреневой кожи. На секунду сжав его, он повел по нему рукой дальше вдоль, закончив тем, что пальцами слегка расчесал волосы, распутав незначительные узелки. Следующим похожим движением – он отвел хвост немного вбок.       Но когда он убрал руку, Жемчужина сохранила такое его положение. Когда-то она успела расставить ноги шире – поведение, в общем-то, характерное для любой кобылы в охоте независимо от наличия рядом жеребца. Ну не думала же она, что… Крис, если честно, до этого момента о подобном тоже не думал. В нем взыграл интерес. Нечасто он оказывается настолько заинтригован.       Он двумя пальцами стиснул половые губы, которые тут же сократились, мигнув крупным клитором. Они испаряли жар. И все-таки тут тоже были волосы, пусть и редкие и едва-едва ощутимые. Покорность, которой держалась Жемчужина, наводила на однозначные мысли. Она хотела этого. Это должно было прозвучать как вопрос, приятель. Дело не столько в том, что у Криса трудности с интонационной окраской речи, а в том – что он действительно задавался этим вопросом сейчас. Вероятно, впервые в жизни… да, представляешь – и правда впервые. В десяти случаях из десяти эта часть прелюдии была ему абсолютно безразлична. И в отношении Моники тоже. Они же встречались. А значит, она автоматически была согласна на все, хотя и выделывалась временами. Ничего удивительного. У баб ванильное мороженое вместо мозгов.       Крис не хотел бы навредить Жемчужине ни в каком смысле.       Он погладил внутреннюю сторону ее бедра несколько раз, снизу вверх – туда и обратно, затем – огладил зад по направлению к животу, ногтями слегка взъерошивая шерсть. Жемчужине всегда очень нравились его ласки, а ему нравилось ощущать уверенную мощь ее тела, нравилось думать, что такое сильное волевое животное полностью ему доверяло и обнажало перед ним самое сокровенное. Жемчужина выше задрала хвост. Она не шелохнулась ни разу, будто бы ожидала чего-то. В целом, Крис уже знал, к чему идет это все. Но почему-то ему не хотелось торопиться. Возбуждение также приходило к нему мягко, неспешно разжигая желание, та осторожность, с которой он касался Жемчужины, со стороны все больше походила на любовную нежность, что внезапно – доставляла удовольствие и ему тоже. Кажется, теперь это с ним было что-то не так. Вряд ли бы он стал рефлексировать на эту тему, но читатель может быть уверен, что происходило нечто необыкновенное. Крис никогда прежде не чувствовал это. Ну… это. Понимаешь, как бы тебе… такое… волнение, наверное. Это примерно то, что он чувствовал бы на душе, если бы трахал в задницу какую-нибудь сисястую мамашу с идеально белой кожей и светлыми волосами, раздавленными в металлических зажимах сосками и половыми губами, одновременно сжимая ее шею руками так, чтобы она могла лишь сладко сипеть под ним; если бы трахнул ее снова уже мертвую, после чего разделал на части, возможно, трахнул еще раз ее безголовый, безрукий и безногий торс… Короче – вот что он чувствовал; только без участия сексапильной мамаши; и к тому же в разы сильнее.       Если бы только он мог выразить то, что творилось у него внутри. Он бы хотел сделать это просто из-за новизны этих ощущений.       Черт возьми – в топку это все. Какая же Жемчужина горячая здесь. Крис наконец-то осмелился коснуться ее лона. Особое удовлетворение он испытывал, когда поглядывал на ее голову. Она будто бы не замечала его, что невозможно. Нет, она – позволяла ему ласкать себя; чувствовала его руки и расслаблялась под их легкими, убаюкивающими прикосновениями. Со своего места он мог видеть лишь то, как она смотрела вперед, в стену перед собой, порой едва поворачивая голову по сторонам, словно что-то там привлекало ее внимание. Глядя на нее всю, он невольно проникался их связью, сформировавшейся сразу, как Жемчужина появилась на свет. Она была первым жеребенком, которого он увидел в своей жизни: хрупкая, тонкая, но резвая и непоседливая. Она осиротела слишком рано, так что Крису приходилось денно и нощно выкармливать ее из бутылочки. Он даже ночевал в ее стойле пару раз, засыпал с ней на сене, обняв за шею, закинув ногу на живот и зарывшись лицом в пушистую гриву. Он видел ее – всю ее жизнь; был рядом; ухаживал, заботился. А теперь она… вдруг… так обольстительно сдвигала хвост набок, точно в знаке приглашения. В этой ситуации – уже у Криса не было выбора. Хотел он всего этого или нет – неважно, вопрос не мог стоять так, это такой пустяк, мелочь, растворяющаяся под необузданной силой пленительных чар этой кобылы, отдавшей ему всю себя.       (В любом случае – он хотел.)       Продолжая нежно поглаживать ее зад, другой рукой Крис легко, едва касаясь, растирал слизь между половыми губами. Кожа здесь была чуть грубее, чем у девчонок, но все равно оставалась эластичной. Следующее сокращение вульвы выпустило наружу капельку мутной, желтоватой слизи, которую тут же подобрал на ноготь его палец. Она была довольно клейкой и вязкой, растягивающейся паутинкой, и имела слегка приторный, но не резкий запах, полно и сладко оседающий на корне языка, смешивающийся с общими запахами сена и навоза.       Он надавил пальцем внутрь, и там было так липко-мокро-горячо, что он потерялся в ощущениях. Упругая мускулатура влагалища податливо проминалась под ним, налитая кровью слизистая подсасывала и пульсировала, бесконечно желанная для касаний. Крис сжал через спортивки вполовину набухший член. А потом и вовсе просунул руку под резинку. Погружая палец в киску на всю его длину, он мял в ладони головку, пощипывая и оттягивая крайнюю плоть. Вскоре – к одному пальцу он добавил второй; и третий, проворачивая ладонь в амплитуде движений. Слизь хлюпала на костяшках и скользила меж фалангами. Клитор, не прекращая, выдерживая лишь недолгие паузы, толчком поднимался и опускался в ритме сокращающихся мышц, как кадык при глотании, жмясь к ладони и выворачиваясь множеством пигментированных черно-розовых складок; все чаще и чаще. Могло ли это означать что-то. Например, оргазм. Может ли кобыла кончить.       Крис покинул щель, чтобы поменять руки. Та, что проникала в Жемчужину, в полумраке, под оранжевым светом лампы, блестела от влаги. Он обхватил ею член, и его дыхание дрогнуло от того, насколько безошибочно приятно это оказалось по сравнению с сухой ладонью. Более того – только-только она была в киске Жемчужины, и кожа все еще держала воспоминания о ее шелковистом лоне.       Мастурбируя, он вновь ввел в нее палец, сгибая и шевеля им в уютной тесноте слизистой. Заменил на средний. Сложил ладонь пригоршней и легко уместил внутри всю кисть. Картинка перед глазами тотчас померкла на несколько тонов от густоты возбуждения, тяжело осевшего в паху, когда он в первый раз почувствовал, как мышцы прихватили его запястье; каждое последующее такое впечатление пересиливало предыдущее, сокрушаясь множеством обновленных ощущений, поскольку он продвигал руку все глубже и влагалище все отчетливее, мощнее сжималось вокруг него, пробуя каждый дюйм предплечья.       Он засунул в нее руку по локоть – и, кажется, это был даже не предел.       Но он не стал проверять.       Ему пора остановиться.       …Либо перейти к чему-то более умопомрачительному.       Но этой недолгой заминки хватило, чтобы вспомнить о делах, которые все еще ждали его присутствия. Вообще он подумал о собаках. Следом – о Николь, потому что ей предстояло разделить с ними трапезу. Секундная эмоция, похожая на злобу, которая посетила его вместе с мыслями о девчонке, сквозняком выдула из него всю страсть. Это странно по нескольким причинам. Крис редко мог пометить нечто с ним приключившееся полноценной эмоцией. Конечно, он не был лишен их основательно. Но сам бы он не придавал им такого значения. А тут – он прямо вкусил эту мимолетную ярость всеми фибрами своего существа.       Да и с чего бы ему вдруг злиться на нее, когда он мог дать переполняющей его похоти выход между ее ног.       Да потому что она жалкая тупая манда, вот с чего, неожиданно произнес его внутренний голос.       Наконец, он совершенно потерял ту тонкую нить, что вела его к влекуще-таинственному волнительному чувству, открывшемуся в груди. Рассеявшийся в голове туман снова предоставил его вниманию прежние рутинные мысли: осталось покормить собак и проведать Николь. Он уже не с той чуткостью в движениях погладил Жемчужину по бедру, но она, ни о чем не догадываясь, все еще стояла перед ним недвижимая, задрав хвост и капая слизью на подстилку. Несмотря на свой высокий рост, Крис все равно не смог бы просто спустить штаны и вставить в нее член: Жемчужина была слишком крупной лошадью. Липкой ладонью он повторил изгиб ее хвоста… Все, что произошло только что, было словно бы каким-то наваждением, потому что сейчас, смотря на нее, Крис не мог удержать в уме мысли хотя бы еще раз проникнуть в нее и одним пальцем.       Не стоило останавливаться, наверное.       Его член почти опал.       Но может, будет еще подходящий момент. И тогда он придумает что-то, чтобы преодолеть эту абсурдную преграду в росте.       Господь милостивый, без кинутой палки он так или иначе сегодня не останется. Либо Николь, либо его мать – кого-то из этих двоих ждала долгая, полная всевозможной боли ночь.       Но сперва – покончить с делами.       Под пленкой высохшей слизи кожа на предплечье начала зудеть; кое-где ее облепляли кусочки фекалий. Крис мог бы смыть ее водой, которую принес для Жемчужины, вычерпнуть всего немного, но ему не хотелось тут задерживаться. Часть разума, где базировался его сухой прагматизм, подсказывала, что то, что случилось, – случиться снова с весомой вероятностью может быстрее, чем он предполагает, если он отойдет от последствий того чувственно-эмоционального сбоя до того, как объект, с осознанием существования которого его психика отныне не справлялась, исчезнет из поля зрения.       Крис закрыл Жемчужину в деннике, а сам вышел на улицу.       Уже совсем стемнело.       Он переобулся, а под колонкой у дома отмыл руки. После сегодняшней работы ему не помешало бы уже принять душ полностью – в последний раз он делал это пару дней назад. Как минимум стоило вымыть член: застывшие на нем лошадиные выделения неприятно стягивали кожу.       Может, какая-нибудь сучка поможет ему с этим.       Ага. Это как раз будет для нее десертом.       По правде говоря, он сам уже был весьма голоден. Тот завтрак был ничтожен. Обычно Крис много ел. Мокрыми руками он пригладил волосы на висках и двинулся в дом, проходя вдоль насаждений материнских гортензий, торчащих лысыми палками под окнами в кухню. Сад был еще одним нелепым увлечением матери наряду с шитьем. Если в холодное время года она создавала уродские бесформенные мешки, которые ее внутренний кутюрье наверняка называл платьями, то с приходом тепла начинала с энтузиазмом закупать семена, рассаду и удобрения. Каждые весну и лето на протяжении нескольких лет ферма с ее подачи представляла из себя обонятельный ад, наполненный тошнотворно-слащавыми, всепроникающими ароматами бурного цветения и ярко переливающийся всеми цветами радуги: гортензии, гиацинты, форзиции, хризантемы, розы, нарциссы, гардении, крокусы, пионы, лилии, флоксы – и это даже не конец списка.       Это были воистину трудные периоды для аллергика Тима.       Из холодильника на кухне Крис достал большую кастрюлю. Через запотевшее стекло крышки едва просматривалось ее содержимое: остатки супа со сваленными в него хлебом, макаронами, картофельным пюре, фасолью, костями, приготовленными овощами и всем-всем-всем, что в течение пары дней оставалось на тарелках после еды. Часть бульона, укрытого слоем рыжего схватившегося жира, впиталась в хлебные горбушки, которые, разбухшие, лежали сверху; кое-где угадывалась лапша, куски картошки и еще что-то, что тяжело было идентифицировать точно: возможно, мясные волокна, темные чешуйки – подгоревший лук или морковь, или перец, или гречневая лузга, или жук, или любой мусор, который мог попасть в кастрюлю.       Все ее внутренние стенки тоже были в жиру, окольцевавшем их у краев несколькими рядами.       Также в холодильнике Крис заметил кашу, стоявшую там уже дня три. Недолго думая, он приговорил и ее. От своей кастрюли каша липко отвалилась одним здоровым пластом, после чего была размята ложкой и вмешана в общую кучу. Почти готово.       В шкафу под раковиной Крис взял пластиковое ведро: самую гущу содержимого кастрюли он переложил в него, разбавил немного водой для объема и снова перемешал до однородности. Это была порция для собак. Порция Николь получилась более жидкой, но он оставил ей бульон, который, как он ожидал, будет для нее крайне питателен. Вообще-то ее ждал лучший прием пищи за все время плена. До этого питалась она крайне скудно.       Взяв ведро, Крис вновь вышел на улицу.       Отец держал собак как для охоты, так и охраны фермы от животных-вредителей. У него было пятеро немецких короткошерстных пойнтеров, с которыми он ходил на уток и рябчиков. Сейчас на ферме осталось два пойнтера, Бадди и Спот, пособничающие в охоте уже Крису; остальные собаки являлись метисами овчарки: Нала, Джек, Рейнджер и Баркли. Последняя застала отца будучи во взрослом возрасте, ей уже десять лет, что в мире собак считается старостью. Она была полностью белая и с единственным голубым глазом. Второй Крис выколол в бытность ее щенком, но она все равно оставалась ему глубоко преданной.       Изначально собачий загон находился у главного дома, но два года назад Крис обустроил его у конюшни: он примыкал к ней вдоль всего торца, внутри имелась пристройка, где собаки спали, прятались от жары и холодов. Выполнен он был из металлической сетки, в высоту достигающей шесть с половиной футов, – это приличная высота, но случайно заблудшему сюда путнику все же не стоило бы уповать на свою неуязвимость, потому что при большом желании собака способна перемахнуть и не через такой забор. Вся их свора признавала только Криса, даже к парням из банды они относились с настороженностью. Они не бродили свободно по ферме, потому что могли разорвать гуляющих кур или Лукаса; что за первых, что за второго – мать была готова спустить с него три шкуры. Круглосуточно в загоне они не сидели, ясное дело, рано утром или поздно вечером Крис выходил с ними на прогулку, и все шестеро собак безропотно следовали рядом. Не считая Бадди и Спота, основная задача их заключалась в карауле: они следили за тем, чтобы никто посторонний не вышел из конюшни – и не зашел в нее. Ранее, из-за ее отдаленности, она так и манила к себе разное отребье.       Пока что единственный, кому удалось обойти собачью сигнализацию, был Тоби. По его словам, он их просто не заметил. Очевидно, как и они его. В ту ночь, когда он прокрался в конюшню, погода свирепствовала, был сильный ветер и шел обложной дождь, что в совокупности могло сбить собак с толку. Справедливо. Ни одна система не способна работать безупречно.       Собаки заметались и заскулили, энергично крутя хвостами, когда увидели его. Они были голодны. Крис кормил их два раза в день, а среди недели, в среду или четверг, – один раз. Он зашел в вольер, и они забегали вокруг, не прыгая, сохраняя, как говорится, субординацию, но задирая головы в предвкушении. Крис разделил еду по трем старым сковородам, служивших мисками, и пока собаки ели, сходил в конюшню за собачьим кормом, всыпав понемногу туда же. Пили они из большого оцинкованного таза. Пришлось дважды пройтись до колонки, чтобы воды хватило всем, благо что она располагалась совсем близко, с лицевой стороны конюшни.       Крис еще немного побыл с ними. Собаки ластились, грудясь в жажде получить порцию поглаживаний и почесываний. Они обязательно выйдут на ночной променад, но позже, как только он завершит все свои дела.       Прихватив ведро, Крис пошел обратно к дому.       Итак – Николь.

🔪

      Зайдя на кухню, на этот раз он обнаружил там мать, что кашеварила у плиты. Ты, вероятно, еще не был осведомлен о ее навыках готовки. Боже правый, порой ее стряпня, свежеприготовленная, едва отличалась от той бурды, что замешал Крис для собак и Николь в кастрюле. Ей было сорок, читатель, сорок лет, половину из которых она прожила в собственной семье, где готовить нужно было каждый день, а то и по несколько раз. Всякий опыт отлетал от нее, как мяч от стены, и любая херня, будь то сгоревшая еда или встрепка, которая должна была намекнуть в следующий раз поступить иначе, – не меняла ничего в ее жизни. Так что Крис готовил себе сам чаще всего. Он не препятствовал в том, чтобы ела и она, но мать была не только тупой, а еще и принципиальной: давилась своими помоями и кормила ими своего мелкого ублюдка.       Крис взял печенье из вазочки на столе, сунул в рот и запил молоком из холодильника, чтобы хотя бы немного утихомирить голод. Сегодня он хорошо потрудился, но все же оставлять все дела на один день было не самым дальновидным решением. Он чувствовал некоторую слабость, и в животе сосало уже несколько часов.       Забрав со столешницы кастрюлю, он прошел с ней к двери в подвал. Ну… да, мать видела, как он заносил туда еду, а потом – как выносил ведро с продуктами человеческой жизнедеятельности. Заинтригована наверняка была до жопы. Но ты правда думаешь, что она стала бы спрашивать. На самом деле само ее чуть ли не показательное безразличие – это косвенное подтверждение того, что она в курсе. За разгадкой исчезающей в подвале еды и появляющегося вместо нее дерьма ходить далеко ей не нужно, читатель перманентно должен держать в уме случай со Стефани, и тогда подобные вопросы не будут травить ему душу. Пусть и со своим куриным мозгом – она уже могла догадаться что происходит. В конце концов, она и сама бывала в этом подвале. И Крис так же приносил ей еду и выносил за ней ведро.       Однако она молчала.       Совсем.       Даже в ходе их стычек, когда кричала и обвиняла его во всех бедах человечества, она ни разу не заикнулась ни о конюшне, ни о подвале. С другой стороны, это тоже можно было объяснить: вероятно, она понимала, что надев на себя ярмо свидетеля – она подпишет смертный приговор как себе, так и Лукасу.       За дверью в подвал сразу начиналась лестница, ведущая вниз. Сподручнее перехватив кастрюлю, Крис нажал на выключатель, и тогда лестница и все пространство снизу озарились неярким желтым светом. Он начал спускаться. Пол подвала был залит бетоном, а стены выложены кирпичом и сверху покрыты белой штукатуркой, спустя много лет с момента ремонта уже кое-где вытеревшейся и облупившейся. Потолок, представляющий из себя ряды облезающих деревянных брусков, дополнительно перехваченных лежавшими поперек балками, главным образом придавал всему помещению незавершенный вид. До того, как начать принимать в себя гостей, это место существовало в доме исключительно в стратегических целях, храня в себе старую мебель, коробки с ненужной одеждой и разной дребеденью, соленья на полках стеллажей и бойлер, поэтому, возможно, отсутствие красивой подшивки потолка в действительности не было так критично. Но, может, это понравилось бы Николь. Она сидела такая безрадостная, прикованная за руку цепью к стене, подтянувшая к груди ноги и укрывшаяся зеленой лошадиной попоной, что заменяла ей одеяло. Длина цепи позволяла ей гулять практически по всей территории подвала, но уже не подпускала к лестнице. К слову, кроме неработающего допотопного пылесоса, коробок с вещами, пустого, прикрученного к стене стеллажа, бойлера и, разумеется, ее матраца и туалетного ведра – ничего в подвале в данное время не находилось, так что она не могла припрятать сейчас под этой попоной нечто, чем попробовала бы испытать судьбу в обороне от Криса. Пару раз она пыталась, но терпела сокрушительное поражение, к тому же в качестве наказания еще и была обречена провести дальнейшую ночь крепко связанной по рукам и ногам и с толстым прорезиненным трензелем во рту. Это мучительнее, чем вытерпеть ряд ударов по лицу и животу, дружище. К утру каждый дюйм твоего тела будет выворачивать в персональной агонии затекших мышц, а боль в челюсти, слепящая глаза, вынудит воззвать к богу даже в том случае, если ты окажешься матерым атеистом.       Если тебе любопытна позиция Криса на этот счет, то в бога он верил.       Но Николь не поможет ни он, ни даже нож. Холод, голод и совершаемое над ней насилие истощили ее. Она лишилась своих дерзости и расторопности, с которыми вошла в подвал, взамен заручившись покорностью и неуверенной вязкостью в движениях, уже долгое время не говорила и без раздумий делала то, что скажут. По наблюдениям Криса, сдалась она сравнительно быстро. Та же Стефани была ужасно своенравной девчонкой: она опрокидывала миски с едой и водой, устраивая голодовку, пока не поняла, что им было на это плевать, сыпала угрозами и колкостями, билась, сопротивлялась, когда ее всего-то хотели помыть или обработать раны, и до самого своего конца умудрялась выкидывать фортели – чего только стоил ее побег. Еще две девчонки, что прожили в конюшне чуть более недели, две подружки – постоянно умоляли их отпустить, тасуя шантаж и обещание не сообщать в полицию и вообще никому «честно-пречестно». А вот Николь – просто приняла свою участь. Самобытная девчонка. Неизвестно, о чем она думала. При этом она до смерти боялась, что ей снова причинят боль. Скорее всего, она рассчитывала на то, что послушание облегчит ее новую жизнь, стоически продолжая придерживаться этой тактики и в том случае, когда ее инертность выходила ей боком. Она не могла знать, когда стоило проявить страсть, а когда – включить смирение, потому что иначе бы вся эта игра не имела смысла и потому что, честно говоря, садистское настроение парней из банды несло непостоянный характер. Их не заботил быт Николь, как Криса, который предпочитал встретить подчинение и содействие, кормя ее и отмывая от грязи и спермы. Они навещали ее только чтобы потрахаться – и тонкости этого процесса зависели от качества проведенного ими дня, из-за чего Николь могли позволить как неподвижно впитывать чужую похоть – так и ударить за неуместное бездействие. Конечно, кое с кем в этом вопросе дела обстояли довольно просто. С Тимом, как ни странно. С ним никогда и ни в коем случае нельзя было прибегать к повиновению, так что не прогадаешь. Хотя это не так уж легко провернуть: все его предпочтения в сексе сходились на нанесении серьезных повреждений, чаще всего не совместимых с жизнью.       Но вряд ли у Николь были силы и время для ведения подобных наблюдений за ним. Он сильно отделал ее в первый же день: синяк на скуле чуть стянулся и побледнел, однако на теле они заживали медленнее. Крис осматривал ее после этого и переломов не выявил, но не опускал вероятности сотрясения внутренних органов.       Крис каждый день, а то и по несколько раз, спускался к ней для секса. Сопротивление жертв нравилось ему, потому что ему нравилось опробовать свою силу в стремлении его подавить, однако это было необязательным условием. Он, несомненно, был здоровым парнем, находящемся в том возрасте, когда сексуальная активность приближалась к пиковой отметке, но порой и ему хотелось простой разрядки. Быть может, причина была в самой Николь, в ее безвозвратной капитуляции и, как следствие, в том, что любая его попытка как-либо оживить ее во время секса по большей части оборачивалась избиением мертвой лошади. Она, да, вскрикивала, отбрыкивалась, закрывалась – но все это было не то. Чтобы вернуть огонек в их взаимоотношениях, ему нужно будет задействовать методы значительнее ударов и удушения. Только это круто сократило бы или оборвало насовсем ее жизнь. Впрочем, пока он довольствовался тем, чем располагал сейчас. Все равно будут и другие девчонки; свежие, не испытанные и, если повезет, куда более стойкие.       Как бы то ни было, будучи прирученной объезженной малышкой, Николь все-таки не могла совладать с языком собственного тела, что выдавало ее страх дрожью и выражением взгляда. Бесспорно, она могла просто замерзнуть, но это не тот случай. Имея скудный набор эмоций, Крис не всегда мог понять и чужие – но эту видел достаточное количество раз и выучил наизусть.       Он прошел к матрацу и поставил кастрюлю на пол рядом. И неким внутренним чутьем заподозрил подвох. Немного раньше, чем увидел воочию… и почувствовал в виде запаха.       От Николь валило дерьмом и мочой. Не пойми неверно, ведро, куда она делала все свои дела, стояло в дальнем углу и не могло являться источником такого сильного запаха. Она в принципе не ела и не пила столько. Чудо вообще, что при ее-то диете кишечнику было еще не западло продолжать свою работу. Вонь, доносившаяся от нее, могла быть разве что признаком того, что она обоссалась и обгадилась под себя, что в свою очередь могло являться неожиданной формой протеста или недержанием вследствие травм. Наверное, поэтому она закуталась так в эту попону и не двигалась с места.       Крис отобрал ее, и Николь взвизгнула и заревела. Брякнула цепь. Он мимолетом обратил внимание на ее руки до того, как она снова обхватила ими коленки, и, присев на корточки, схватил за запястье, свободное от цепи, вытянув к себе для обзора. Он увидел грязь и ссадины, которых не было еще вчера. Похожее происходит с руками, если ты пытаешься тормозить ими при падении на асфальте. В подвале асфальта не было, однако был бетон, приводящий к тем же последствиям. Интересно было бы узнать, чем она занималась тут одна.       – Что это. – Крис заглянул в ее красные зареванные глаза.       – По-пожалуйста, прости меня, – едва слышно выскользнула из-за подрагивающих девичьих губ привычная слезная мольба, – я не специально, – она замотала головой, – я клянусь, я все уберу, – и следом уже закивала.       Он встал и потянул ее за руку, вынуждая сойти с насиженного места, и Николь качнулась за ним и, горбясь, постепенно встала на ноги. Что же, никакого зловонного «сюрприза» под ней не оказалось.       – Что ты сделала.       Глядя на него, ожидающего ответа, она затряслась и запыхтела так, что сопли захлюпали в ее носу и надули пузыри у ноздрей, прежде чем потечь слизью. Она была что клокочущий вулкан, готовый вот-вот извергнуться. Нет, конечно, не настоящий, а такой слабый детский вулкан из соды и уксуса с уроков естествознания в средней школе.       Он ударил ее ладонью, чтобы привести в чувства.       – Я пролила-а-а! – закричала она, жмурясь.       Теперь он ударил ее за шум.       Она заткнулась, а рот ее застыл в немом крике.       – Что.       – Ведр-ро… – Она дышала как загнанная собака. – Й-йя с…случ-щайно-о…о…о…       Крис отпустил ее, но она осталась содрогаться в подавляемой истерике на месте.       Подойдя к ведру, он заметил темное, влажное пятно под ним. Понятно. В возникшей необходимости справить нужду она не удержала равновесие или задела его цепью, в результате чего ведро перевернулось и все, что в нем уже было, попало на пол. Дерьмо она сложила обратно, поэтому оно, кстати говоря, забилось ей под ногти и оставило свой запах. Чтобы стереть его с рук или убрать следы с пола – она не придумала ничего эффективнее, чем тереть бетон голыми ладонями. С мочой ничего поделать она уже не могла, так что оставила лужу как есть. Ступни ее он не проверял, но она и их могла попытаться стереть в кровь, потерявшая чувство меры в панике. Лучше бы она сделала так, чем взошла на матрац с мокрыми ногами. Хотелось бы обойтись без его напрасной порчи.       Вот почему она была настолько напугана его приходом. Последние пару дней она относилась к этим визитам почти как к должному. А сейчас – боялась, что он изобьет ее за оплошность. Идиотка. Не понимала, что в этом мало того, что не было необходимости, – был один вред. Крис не поклонник немотивированного насилия. Он будет бить ее только в том случае, если она начнет сопротивляться в том или ином виде, вопить, игнорировать его; если ему, наконец, захочется ее избить. Пока что ему не хотелось. Ты, верно, шутишь. Само собой, Николь устроила беспорядок, который ему предстояло убрать, но Крис не имел привычки вызверяться на кого бы то ни было. Не тот спектр эмоций, дружище. Шансов разгневать дерево и то будет больше.       Вне сомнений, это можно было бы устроить хотя бы для того, чтобы ее проучить, дать понять, что так даже «случайно» делать нельзя и что в будущем ей стоит быть аккуратнее, но…       Крис мыслил рационально. Николь не ела два дня. Ее нужно было покормить, чтобы она не была слишком безучастной, когда кто-то из парней изъявит желание с ней развлечься. Если перед этим Крис ее побьет, она вряд ли будет в настроении для еды – впадет в какой-нибудь ступор, растеряв под градом ударов остатки человечности. Если бы в голове у нее было что-то толковое, она бы это осознавала – и тогда бы у них вышло идеальное сотрудничество.       Он все равно будет мыть подвал, когда она умрет. Весь. Целиком. Даже стены. Он затрет все ее следы пребывания здесь подчистую, поэтому она может хоть все тут говном измазать – ей это нюхать. Да и саму ее помыть уже желательно, Крис рассчитывал сделать это завтра, но придется сегодня – не страшно. Самое главное – пусть не сразу и под давлением, она призналась в своем проебе и притом попробовала что-то исправить самостоятельно, даже если всякого благородства жест лишен и она всего-то заметала следы. Все равно она       – Молоток.       Крис вернулся к ней и положил руку на одно плечо, по второму ободряюще похлопав ладонью. Николь чуть ли не подпрыгнула, когда он сделал это. Дорожка соплей блестела в желобке над ее верхней губой. Она по-прежнему дрожала, стоя на том же месте и держа руки на уровне груди, как закостенелая. Глаза ее были обращены вниз, куда-то к его животу, но сам взгляд не нес в себе никакой содержательности. О ее горе извещали только поджатые нижние веки и досадно вздернутые внутренние уголки бровей. Было похоже на то, что она оцепенела в состоянии шока.       У нее были прямые, доходящие до вершин лопаток, русые волосы – едва светлее, чем у него, жесткие и слегка взлохмаченные; тусклые, как и она вся. Когда-то была очень красивой – куколкой, а не девчонкой, но отныне превратилась в тень себя. Таковы уж в этом деле издержки, приятель, ничего не попишешь. Похищение, сдобренное плохими условиями содержания и насилием, мало кому приходится к лицу.       Удерживая за плечи, Крис подвел ее к матрацу спиной вперед. Она запнулась о него пяткой – и это лопнуло пузырь ее забытья. Она вновь согнулась в позвоночнике и засопела, заметалась взглядом у себя под ногами, заметила матрац – опустилась на него, подобрав ноги под себя. Ее сжатые руки лежали на ее бедрах, точнее – в месте их схождения. И она все сильнее стискивала кулаки, если судить по побелевшим костяшкам, вжимая их в пах. Словом, не суетилась, но будто бы готова была дать отпор в случае чего, ничтожная, как тля. Дерьмо взяло в рамки ногти ее больших пальцев. Вот что будет для нее аккурат подходящим наказанием: брать еду своими засранными руками. Без вреда для физического здоровья – но нимало не приятно.       Крис подтащил под себя попону и сел на нее, сложив ноги по-турецки, после чего подвинул кастрюлю ближе к Николь. Она, не особо проникнутая заинтересованностью, перевела на нее взгляд. В ее интересах было расправиться с едой быстро – не слишком быстро, иначе ее отвыкший от пищи желудок просто не примет ее и вернет обратно, – потому что он не собирался сидеть тут с ней до утра. Он должен проследить за тем, чтобы она поела, прежде чем уже унести кастрюлю обратно.       – Ждешь напутствия.       – Это мне?.. – она посмотрела на него с недоверием.       – Да.       Следующий ее взгляд, повторно брошенный на кастрюлю, надломился в нескрываемой брезгливости. Не совсем ясно, что ее так смутило. Можно подумать, он принес ей помои. Эта еда не могла быть стухшей. К тому же за счет бульона и всего того многообразия, что в нем плавало, это вовсе можно было бы считать полноценным супом. Крис там даже приличных размеров кусок мяса разглядел. В общем – то что надо для растущего организма.       Николь наклонилась к кастрюле – и лицо ее скорчилось пуще прежнего.       – Ш-что это?       – Ешь.       Она нехотя потянулась рукой. Одним пальцем коснулась кромки бульона и сразу его оглядела, растерев между подушечек подобранный жир и следом скукурузив новую гримасу, в этот раз куда более плаксивую. Не в ее положении было привередничать. До этого момента Крис был любезен с ней, но она не оценила хорошее отношение. Сама подвела ситуацию к критической. Он схватил ее за волосы на затылке и с силой макнул в кастрюлю лицом. И вот так всегда с ними. Пока наглядно не продемонстрируешь, почему не стоит выебываться, – они не зашевелятся.       Спустя пару секунд Крис оттянул ее назад. Это было первое предупреждение. Второго не будет. Он нахрен утопит ее в этой кастрюле и все.       Николь зажмурилась и разинула рот, напружинив язык. У нее пошли позывы к рвоте, даром что блевать ей было нечем. Намокшая челка прилипла к щекам. Бульон с ошметками зелени и хлопьями замерзшего жира – стекал по лицу, собираясь на подбородке в единую струйку и сбегая оттуда вниз на грудь. Теперь она испачкала платье. Ее одежду – перчатки, шапку, куртку, толстовку, джинсы, лифчик, трусы и носки – Крис сжег, потому что она упорно в нее укутывалась, а ему лично не прельщала перспектива каждый раз ее заново раздевать. В качестве альтернативы, которая бы его устраивала, он выдал ей старое материнское платье-рубашку, в которое та уже не влезала, найденное здесь в подвале, кирпичного цвета в желтую поперечную полоску, из легкой муслиновой ткани. Николь и его мать были примерно одного роста, разве что разной комплекции, так что на ней оно висело, но почти как и задумывалось – чуть ниже колен.       Николь заплакала. Крис повторил ей:       – Ешь.       И она, наконец, приступила к чертовому ужину.       Крис внимательно наблюдал за тем, что она выбирала в бульоне.       Сначала Николь выловила картошину, что плавала на поверхности. Сочась слезами и соплями, она поднесла ее к губам, подрагивающим на пару с рукой, и уже гораздо смелее – положила в рот. Видимо, картошку она распробовала, поэтому далее выискивала исключительно ее. После, случайно или нет, пальцы ее захватили хлеб – корка его чуть менее разбухла в жидкости, в отличие от мякоти, тут же развалившейся и сгинувшей в бульоне, но она и ее решила оставить, заприметив взамен две слипшиеся макаронные трубочки. Это точно материнские. Любой дурак знает, что для того, чтобы макароны не слиплись, их нужно регулярно помешивать, пока они не всплывут.       Но Николь съела и их.       Кусок свинины, который она почему-то в упор не замечала, Крис предложил ей сам.       Так, выхватывая понемногу, она все-таки поела, сообщив ему, что больше не хочет. Все – значит все. Уговаривать ее он не будет. Она наела углеводов и получила белок в виде мяса, так что прием пищи засчитан.       Николь вытерла рот и отползла на матраце к стене, а Крис, взяв кастрюлю, поднялся и пошел к лестнице. Свет в подвале выключать не стал, намереваясь вскоре вернуться, чтобы помыть ее, однако дверь за собой запер.       Остатки еды он убрал в холодильник, планируя позже скормить собакам. Николь совсем не притронулась к бульону – а вот они любили его полакать. Матери, кстати, на кухне уже не было, зато на плите стояли, как иронично, сваренные макароны.       Стянув из вазочки еще печенье, взяв то же ведро под раковиной, Крис отправился на второй этаж. Санузел, расположенный на первом, являлся, скорее, гостевой уборной – крошечной комнатой, где были только туалет и раковина с зеркалом. Ванная второго этажа уже была куда просторнее, имела две мойки, вмонтированные в тумбы, над которыми висело длинное прямоугольное зеркало, разместившийся между тумбами и стеной унитаз и встроенную в нишу ванну, зонированную карнизом со шторой. Крис сдвинул ее вбок и, покрутив вентили, настроив поток теплой воды, поставил в ванну под льющуюся из крана струю ведро, оставив его наполняться, а сам в это время принялся искать мыло и мочалку. Мочалку нашел быстро, тогда как поиск мыла немного затянулся. Он наскоро проверил на его наличие полки слева от раковин, хотя и просто взглянуть на них было достаточно, чтобы понять, что его тут не было. Тогда он залез в шкафы тумб. Там царил хаос: тюбики и банки с кремами, разноплановые расчески, пачка металлических губок, зубная щетка, пылившаяся тут еще при отце судя по изношенному виду, две хозяйственные щетки, нераспечатанный тест на беременность, ножницы, коробка с пластырями, моток эластичного бинта, химия для уборки дома, несколько новых лампочек, старомодный потертый несессер с таблетками, маленький подсвечник с выгоревшей до основания свечей, зубная нить, мыльница с засохшими следами мыла и, наконец, – оно само. Даже новое.       Забрав наполнившееся ведро, Крис ушел с ним, мочалкой и мылом в подвал. По дороге он услышал голоса матери и брата, доносившиеся из столовой. Он не вслушивался, но возможно, она снова пыталась научить его хоть чему-то. Выражение «сапожник без сапог» – говорит ли тебе это о чем-то. Она зря старается в любом случае. Лукас никогда не сможет интегрироваться в общество по той же причине, по которой уже не вернется в общество она. Крис не мог представить ни одного сценария, в котором он оставит этих двоих в живых. Не только из-за того, что они могли подставить его в будущем. Как бы это так объяснить… Ему хотелось быть одному. Даже на расстоянии они будут для него обузами, так что он планировал полностью обрубить все концы перед тем, как уехать из города. Вероятнее всего, после окончания школы он еще задержится в Оксли на какое-то время, чтобы решить вопросы с продажей хозяйства. Да, ему было не чуждо думать настолько наперед. И да, как бы горько это ни было признавать, ему предстояло навсегда покинуть ферму. Страшно вообразить – каких масштабов генеральную уборку потребуется тут устроить, особенно в конюшне. А Жемчужина… Вряд ли ей будет место в его новой жизни – Крис не собирался больше возвращаться к фермерскому делу. Наверное, он продаст ее старику Курфману; у того точно была как минимум одна лошадь.       Но до всего этого еще полгода, а то и больше.       Так что пускай мать возится со своим бракованным щенком и не лезет под ноги. Нет, правда – с этим сучонком было что-то не то. Ему почти шесть, а он ссытся в штаны и едва разговаривает. Милосердием с ее стороны было бы утопить его в ведре сразу после рождения.       В подвале Крис велел Николь раздеться и встать на матрац. Таким образом вся вода будет уходить в него, а не разливаться по полу. Ввиду того, что подвал не проветривался, у влаги не будет возможности испариться – вместо этого образуется конденсат, что приведет к появлению плесени. Избавляться от плесени Крису было не с руки, зато мокрый матрац он потом просто вытащит просушиться на свежем морозном воздухе.       Николь, не медля, разделась: расстегнула пару пуговиц платья у горловины и сняла его через голову. Стиснула бедра, прикрыла грудь руками, отвела взгляд, быстро покрывшаяся мурашками. Она вся была усеяна синяками и царапинами, но вид ее в целом это не портило. Сама по себе Николь неплохо сложена. В его школе она наверняка снискала бы успех в чирлидинге – с такой миниатюрностью она идеально бы подошла на роль флаера. Если парни не сильно изуродуют ее, Крис бы поразвлекался с ней еще сутки. Пока он не мог тронуть ее так, как хотел, а он бы с наслаждением отпилил ее стройные бедра и вспорол этот милый животик: он у Николь плоский и тугой, как барабан.       – Убери руки.       – Я смогу сама.       Непременно – она могла. Но ей потребуются хреновы эоны. Крис оставил ее учтивое предложение без комментария, взял ведро и слегка полил водой грудь, плечи и спину, чтобы увлажнить кожу. Затем макнул в ведро мочалку, намылил в руках и приступил к делу, не задерживаясь подолгу на конкретных областях ее тела. У него не было цели заставить ее благоухать первозданной чистотой. За все время он мыл Николь дважды: вечером первого дня – и пятого, ограничившись локальным обтиранием влажной тряпкой, чтобы убрать видимую грязь типа спермы, крови и кала. Но этого было мало. От Николь все равно пахло, а засохшая сперма скаталась белесыми катышками на животе и бедрах. Очень приставучая хрень, надо заметить, которую мало вытереть обычной тряпкой.       Поэтому Крис использовал мочалку с мылом. Чтобы упростить процесс, он последовательно опускался сверху вниз. Мыльной рукой пропустил через кулак искупавшуюся в бульоне челку, незначительно протер лоб и щеки. Затем уже взял мочалку и затер шею. Ему казалось, он не прикладывал большой силы, но Николь под его рукой то и дело отшатывало назад, что мешало намылить ее как следует. Он подтолкнул ее к стене, чтобы она выступила для нее опорой, и продолжил – натер плечи. Следом перешел на грудь, оттуда – в подмышечные впадины, после них уже целиком обработав руки вплоть до ладоней. Далее – живот. Такой крохотный. Одна рука Криса могла покрыть его едва ли не полностью. Он дополнительно придержал Николь за поясницу и прошелся по нему мочалкой по кругу, а потом вкрутил палец в пупок: там и в будничной жизни всегда скапливается много грязи.       Пока он делал это, он почувствовал, как живот Николь напрягла и втянула. Не считая этого, хотя и ежась от холода – мытью она не противилась, но ровно до того момента, покуда он не переместился ниже – на пах. Он просунул мочалку между ее ног, взмылив промежность, а повторил действие уже одной ладонью, чтобы тщательнее там все промыть. Николь чуть согнула и стиснула ноги, но руке в мыле ее стеснение было не помехой – Крис легко проскользил между половыми губами, пару раз туда и обратно, сгибая пальцы где-то на середине пути, дабы не обделить вниманием дырку. По-хорошему, Николь следовало вставить туда шланг и пустить воду, чтобы уж наверняка, потому что кончали в нее не два, не три и даже не десять раз. Бочонок со спермой, выдало его остроумие. А затем Крис внезапно подумал о том, почему они, помимо всех рисков, не смогут оставлять у себя жертв надолго: они же все беременеют в первый же день, как оказываются у них. Конечно, среди них могла бы оказаться девчонка с бесплодием. Но это малый процент. Беременная сучка может доставить ненужные хлопоты, начиная токсикозом и заканчивая родами, если доживет до этого. Месяцев пять, максимум шесть – на больший срок оставлять ее смысла не будет. Только все это фантазии, далекие от реальности, приятель. У девчонки должно быть райское лоно девы марии между ног, чтобы они трахали только ее на протяжении и одного месяца. Однако экспириенс обещает быть интересным. То есть – секс с беременной. Столько к нему вопросов… Когда-нибудь всенепременно надо будет заполучить брюхатую сучку и поставить над ней парочку экспериментов. Как, кстати, считаешь, что было первым: курица или яйцо. Библия и теория эволюции расходятся в ответах. Ладно, не пугайся: это не вопрос с подвохом, просто пришлось к слову, ведь в этом контексте первым у Криса было яйцо; ну, ребенок. Младенец. Эти рассуждения о беременности заставили его вспомнить кое-какую историю, и он, пожалуй, мог бы поведать тебе о ней, но в общих чертах, не обольщайся и не жди захватывающего нарратива, он делает это только из-за эксклюзивности ее содержания. В конечном счете – кроме него больше некому будет это сделать.       Да, ты не ослышался, дружище. Другие парни не расскажут тебе эту историю, потому что их там не было. Ну, да, малость смухлевал. А что. Ты ведь никому не проболтаешься, на тебя можно рассчитывать, так. Положа руку на сердце – у Криса не было путей отхода в той ситуации, потому что девчонка сама села ему в машину. Это было что-то вроде года назад, поздней весной или летом – во всяком случае – погода стояла солнечная и теплая, – дело близилось к вечеру. Насколько он понял, она спутала его, вернее, его машину, с машиной парня своей подруги, которого никогда не видела в лицо. Он только отвез обратно поденщиков, что работали в поле, и теперь ехал в Сайдер Милл, садоводческий магазин, где мать попросила купить его средство от муравьев. На полпути туда он заехал на заправку, где к нему и подсела девчонка, пока он ждал наполнения бензобака. Он бы очень удивился, если бы был человеком чуточку иной организации, но принял правила игры прямо в тот миг, когда она появилась в его машине, и игра эта была на грани фола: рыбка могла запросто сорваться с крючка, если бы Крис не владел надобным уровнем самообладания. Как удачно, что он по жизни был зверски уверен в себе. Он поздоровался с ней, в рамках короткого диалога понял, что она приняла его за другого, и разыграл карту забывчивости, мол, так куда, говоришь, тебя нужно отвезти? Она не назвала адрес, она сказала как-то так: «к Венди, она тебе разве не говорила?».       Эта история исключительна не только из-за того, что он действовал один и жертва, подумать только, сама ему навязалась. Крис бы не стал тратить время на рассказ о сих пустяках, невзирая на то, что он все же изнасиловал и убил ту девчонку. Ты ведь хотел бы узнать подробности, правда. Не прибедняйся. Всем нравится слушать про секс и насилие.       Вся соль в том, что девчонка была с дочерью на руках, которой не могло быть более одного года. Она обмолвилась о том, что сбежала от своих родителей и теперь направлялась в другой город к некой Венди, которая попросила забрать ее с заправки своего парня. Ей было восемнадцать, в чем она опять же призналась сама, и она была слишком молода и взволнована побегом, чтобы заподозрить что-то. Конечно же, Крис не знал, куда ехать, поэтому ехал наугад, благо что ей нужно было в другой город и он изначально выбрал верное направление, далее просто следуя по шоссе и никуда не сворачивая. Он намеревался убить девчонку где-нибудь в лесу, а пока отвлекал вопросами, чтобы успеть заехать как можно дальше. «Почему сбежала», «что будешь делать дальше», «как зовут ребенка». Насчет последнего – она говорила, но он не запомнил. Свое имя она, кажется, называла тоже, но и его постигла та же участь, извиняй, у Криса отвратительная память на имена, имя ее подружки-то он помнил лишь из-за фастфуда. Только спустя минут двадцать своего трепа она поняла, в какую ситуацию попала. Короче, он затормозил на обочине, потому что она потребовала ее выпустить, но вместо того, чтобы дать выйти, – оглушил парой ударов в лицо. Знаешь, машина не лучшее место для драки. Но из-за ребенка девчонка не могла дать внятного отпора, так что он справился быстрее, чем ты бы досчитал до пяти. После проехал еще немного, пока ему не встретилась проселочная дорога. С нее он съехал к лесу и там заглушил машину, за волосы выволок девчонку наружу. Поразительно, но она продолжала удерживать в руках младенца, словно те окаменели в одном положении. Кроха вряд ли осознавала, что происходило, но все же начала плакать, когда Крис вытащил их из машины. Он хотел сразу ее убить, но наперекор всем планам с ним кое-что случилось. Вот что было примечательно в этой истории. Крис испытал что-то странное, взяв ее на руки и переместив одну к едва различимой между головой и телом шее. Девочка была очень маленькой, легкой, хрупкой и, что он тоже почему-то запомнил, теплой. Она знать не знала, что была первой, кому удалось поставить его в положение некоторого лихорадочного замешательства. Господь с тобой – в ней не было совершенно ничего, что могло бы привлечь его в сексуальном плане. Ему даже не хотелось касаться ее ножом, он страстно желал ее именно придушить, привести к смерти нетронутой. Крис же был охотником – он не имел привычки портить шкуру, тем более настолько редкой дичи. Пока он переживал то чувство, малютка уже успокоилась, но он еще подержал ее на руках какое-то время. Честно говоря, читатель, она ему понравилась. Она была, наверное, «миленькой». Возможно, он ей тоже: она рефлекторно схватила его за палец и смотрела, время от времени раскрывая рот в молчаливой улыбке и задорно дергая ножками. В довесок ко всему от нее приятно, специфически пахло.       Во взявшей его оторопи Крис не знал, как начать. Ее субтильность и жизненная энергия завораживали. Он хотел во всех подробностях прочувствовать ее убийство, поэтому стоял и примерялся рукой, щупая до безумия мягкое горло, еще слабую, непрочную грудь. Пойми его тогдашнюю нерешительность. Столько всего ведь можно было с ней сделать – а выбрать необходимо лишь одно. Очевидно, что младенцы весьма недолговечны в его деле.       Пришлось отсрочить это дело, когда ее нерадивая мамаша очнулась. Крис положил малютку на землю и взялся за девчонку. Он был чрезвычайно разгорячен еще до того, как начал ее бить, и нельзя до конца быть уверенным в том, что его так задело... Всего пару раз он съездил ей в ухо, чтобы она не слишком уж орала, сдернул шорты вместе с трусами и оприходовал в обе дырки с недюжинным пылом, и даже до того прокусил шею – что в рот хлынула кровь. Расправляясь с ней, Крис думал о том, как будет убивать ее дочь. Он быстро кончил, правда девчонку это не спасло: его атака разбила ее, и грудь и промежность у нее были в крови.       Он задушил ее трусами и оставил как есть, поставив в уме засечку вернуться в ближайшее время, чтобы избавиться от тела.       (Он не вернулся.)       (А и похеру.)       Ему все равно хотелось чего-то еще…       Позже, на ферме, в конюшне, Крис проверял малютку на прочность. Он душил ее, но не до смерти, слабо, едва ли вообще это было уместно называть удушением. Вероятно, в мире девочки дела обстояли иначе, потому что она от таких его действий ревела взахлеб – выла как пожарная сирена. Подумать только – даже в этом она ему угождала: Крису понравилась та пронзительная тональность ее крика. Боялась ли она или всего-то выражала так испытываемый дискомфорт. Дети такие непонятные. В какой-то момент у нее пошла кровь носом, и Крис слизал ее: она имела знакомый привкус, но была более пресной, куда менее насыщенной железом и почти не соленой, кисловатой, однако с далеким сладким аккордом в послевкусии. Он сломал ей несколько пальцев на руках и укусил в налитой как спелое яблочко бок, потому что ему хотелось, типа, оказаться чуть ближе к ней, но он знал не много способов сделать это без буквального проникновения в тело. По крайней мере тогда ему и пришла замечательная идея в голову – бросить малютку собакам в загон. Само собой, Крис хотел сам ее убить, но подозревал, что это не удовлетворит его голод, разожженный впечатлением, которое она на него произвела. Да и любил он смотреть, как терзали псы живую добычу. Младенца им он еще не приносил, так что ему искренне было любопытно, как они поступят с ней, а также – что сама она будет делать. Он рискнул и, черт возьми, попал прямо в точку. Это еще мягко сказано, приятель… Выступая в роли единственного зрителя, ради которого совершалось все представление, Крис не мог оторвать взгляда от крохотного на фоне своры, окровавленного детского тела, перетягиваемого рычащими, живо дергающимися в свирепом азарте псами, покрытого множеством царапин, следами укусов и ошметками одежды, не решаясь моргнуть, вдохнуть, пошевелиться, полностью утонув в этом удивительном, прекрасном моменте.       Когда Джек вгрызся ребенку в лицо, заглушив его исступленный крик неистовства, раздавив в челюстях череп, – низ его живота свело кисло-сладкой болью ослепительного возбуждения, от пары движений рукой тут же приведшего к острому, мощно вворачивающемуся судорогой в плоть, первостатейному оргазму; если бы Крис не сидел тогда на земле – он бы точно сбил его с ног.       Крис бы очень хотел повторить этот опыт. Николь, должно быть, беременна сейчас, но она не переживет март. Да и несмотря на все удовольствие, что мог бы доставить ему младенец, это будет не самый равноценный обмен: рисковать почти год, поддерживая условия для успешного вынашивания, чтобы в отдарок получить в лучшем случае пару часов наслаждений. Это было без сомнений круто, но все-таки того не стоило. Проще получать младенцев уже, так сказать, готовыми.       Из-за всех этих воспоминаний он сбился с поставленной цели. Ему нужно было закончить с Николь. Он рассчитывал трахнуть ее сегодня, но думал, что мытье пройдет в рамках беспристрастной процедуры. Самоконтроля все-таки у него было не отнять. Разве что, может, сказался инцидент с Жемчужиной, почему теперь он мог завестись с пол-оборота. Что бы там ни было, облапывание Николь между ногами и воспоминания перед глазами повлекли за собой стремительный приток крови к члену, но он все же не стал прерываться. Склонившись, Крис отмыл ее бедра с внешней, внутренней и задней сторон, на чем значимая часть задачи была завершена. Он полил Николь водой, смывая мыло, пока оно не успело подсохнуть, и развернул лицом к стене, занявшись спиной. Ах да… Ее спина. По сравнению с ней, живот ее ни черта не стоил. Крис вообще питал слабость к этой части женского тела. Хрупко выпирающие лопатки, манящая впадина позвоночника, ямки Венеры, задница, в конце концов… Помимо прочего, спина – наиболее уязвимая область, которую к тому же не так просто спрятать за руками. Но какой же простор для садистского творчества она из себя представляет. Если перейти на язык иносказаний, вдобавок ко всему можно заметить, что спина – это стержень, главная опора человека, самое сокровенное и значимое в его жизни, чему до́лжно оставаться вне доступа для тех, кто способен причинить ему вред. Отсюда и вся эта сила в выражениях, в которых фигурируют спины и какое-либо предательство, и, собственно, все удовольствие от пыточного воздействия на них.       Крис откинул вперед ее волосы и хорошенько растер кожу. Скорее всего, синяки здесь были самыми болезненными. Николь шикала, скованно поднимала плечи и выгибалась, когда он заходил на некоторые из них.       Ну вот и все.       Остались только ягодицы, которые удачно выступят связующим звеном, завершив на себе одну деятельность – и дав ход другой. Сначала Крис вымыл их с помощью мочалки, а после, как и в случае с пиздой, задействовал лишь руки. Тут он все же позволил себе немного вольности и вставил в Николь палец. Она мгновенно вытянулась, как струна, подавшись тазом вперед и испустив писклявый скулеж. Деться ей было некуда: стена спереди, Крис – прямо позади. Ее маленькая задница идеально умещалась в ладони, только пальцы не могли сжать ее, царапая ногтями по коже, что, в принципе, будоражило его даже сильнее.       Крис подобрал ведро и согнал мыло остатками воды. И сразу же, взяв Николь за шею, поставил на четвереньки. Она тряслась в тихих рыданиях, сохраняя заданную позу, в то время как он снимал ботинки и штаны. Ее раскуроченная жопная дырка торчала меж тощих ягодиц как здоровенный лопнувший прыщ: красное месиво кишок, ограниченное тонким растянутым кольцом ануса. Крис встал на колени сзади нее и без труда вошел, удерживая за бедра. Николь всосала в себя короткий визгливый крик. Она упала на локти, опустила голову и сжала кулаки. Больше кричать, пока он качал ее, она не пыталась – скулила, даже когда разума ее коснулась та боль, которую она уже не смогла вытерпеть: она резко кинулась вперед, выгнувшись по-кошачьи и соскочив с члена, и упала на бок. Тогда Крис увидел пятно крови на ее губах, которые она, вероятно, кусала в купированном желании заорать. Он перевернул ее на спину, шире раздвинул ноги и лег сверху, направив себя. Как бы он ни двигался, как твердо бы в нее ни врезался – оргазм ничем не выдавал свое приближение. Такими темпами он, скорее, близок к тому, чтобы извести себя, чем добиться разрядки. Николь попискивала, что приравнивалось к полному молчанию, и не имела никакой возможности двинуться. Она едва дышала под тяжестью его тела. В процессе он вообще чуть не забыл, что она еще тут. Он приподнялся и пережал одной рукой ее горло, навалившись, второй надавив на макушку, как бы плотнее подтаскивая под себя. Решительно не помогло. Николь сипела ему в грудь, но даже практически не сжималась, хотя бабы всегда сжимаются, если их придушить. Кажется, она и правда пресытилась ему. Она уже не могла удовлетворить его так же легко, как прежде. Крис бы отрезал ей сиськи или разорвал промежность голыми руками; расчленил бы ее, наконец; но дрочить этим едва ли реагирующим на что-либо телом – никуда не годится. Постная ебень.       Он отпустил ее и сел между раскинутых ног. Все еще таращась, Николь не видела его, восстанавливая дыхание, а взглянуть бы стоило на самом деле. Крис попробовал засунуть в нее руку. Николь, конечно, не кобыла, чтобы насадить ее на себя до локтя, но он ожидал, что войдет по крайней мере по запястье. Он наверняка порвет ее, что не понравится его единомышленникам, но зато вид крови его взбодрит; если же дырка выдержит – его взбодрит осязание ее пизды изнутри. Параллельно он будет трахать ее в жопу. Да, беспроигрышный вариант. Так это представлялось. В действительности ни естественной смазки, ни слюны не хватало и дело шло туго. Пизда западала, Крис чувствовал, что мышцы не пропускали его. А дырка словно бы не могла растянуться более того, чего он уже добился, войдя четырьмя пальцами, но не имея возможности пройти костяшками. Значит, придется прибегнуть к грубой силе, как обычно. Одного точного движения хватит. Но он не успел, на счастье Николь, – она закричала раньше неизбежности, которую он для нее уготовил, и даже более того: вскинула ноги, задев его и едва не угодив в глаз. Презанятная малышка – наконец-то она воспрянула духом. К чему только прикидывалась ветошью все это время. Чуть не втащила ему, представляешь, видимо, тоже заскучала по былой страсти. Крису не жалко. Он ударил ее кулаком в ребра – звук такой, будто тот врезался в мешок с песком, – и Николь вытурила выдох-стон из груди, вздрогнув, сморщившись и выгнувшись в позвоночнике вправо, словно пытаясь отодвинуться от боли, что в своем влиянии постфактум нарастала в ее боку. Ну вот – совсем другой коленкор, при таких вводных можно испытать удачу еще раз. Крис снова загнал в нее член и снова – начал душить, на этот раз обеими руками, попутно долбясь в тело. Знаешь что – а она намокла; и мышцы ее стали упруже. Он почти чувствовал, как извлекал новую неиспробованную боль из ее чресл. Пока что это все, конечно, еще походило на несчастные потуги выстрадать наконец оргазм, но дело явно, хотя и неспешными шажками, шло в гору.       Только вот вскоре, забывшись, он, должно быть, переборщил с руками. Николь отключилась – он почувствовал, как пообмякло ее тело. Она была жива, разумеется, грудь ее едва заметно ходила вверх-вниз – но какой от нее такой был толк. Сучка спугнула ему все наслаждение, когда его так непросто было приманить. Она не имела права делать этого. Она могла сдохнуть и напоследок ублажить его своей агонией, но она тупа потеряла сознание. Трахать мертвую девку не то же самое, что трахать ее в отрубе. Сейчас она взяла и отобрала себя у него – вот что она сделала.       Крис попробовал ее разбудить, но без энтузиазма: пошлепал по щеке, ущипнул за руку. Вся эта херня не шла на пользу его возбуждению. Он окончательно потерял интерес к ней и встал: наступил на лицо, поелозил большим пальцем ноги между губ – все еще ноль реакции. Ну и похеру. Даже если она проснулась и теперь притворяется – насрать. Есть еще один набор дырок, которые уже давненько пустовали. Она ему никогда не надоест. Как можно. Она же особенная, как ты должен помнить.       В конце-то концов – все мы рано или поздно возвращаемся в лоно семьи.

🔪

             Убрав ведро на его место под кухонной раковиной, Крис сел за круглый стол, укрытый скатертью с подсолнухами. Перед этим он налил себе в стакан молоко, чтобы было чем запивать печенье. Кстати, пора бы признаться тебе – оно довольно вкусное; нежное, но рассыпчатое, с кремовой прослойкой. Во рту так и таяло. Сразу видно, что магазинное или купленное у герлскаутов – они как раз ходят по домам в это время года. Мать точно не могла испечь такое. У нее подгорали даже готовые круассаны, которые требовалось просто поставить в духовку на двадцать минут.       Он ел печенье, пил молоко и смотрел ей в затылок. Она стояла над столешницей, нарезая лук. На ней была оранжевая кофта низкого пошиба, которую создала она сама, и серые домашние штаны; носки; теплые тапочки на ногах. Она что, потолстела. Она взяла солонку и убрала ее на полку подвесного шкафчика. Совершенно лишнее действие, если только ты не пытаешься максимально занять руки, нервничая. При повороте головы, который она как бы невзначай уместила в этом коротком спектакле, она определенно засекла его взгляд на себе периферийным зрением. У нее это было на лице написано. Она аж побледнела в ту же секунду.       Стук ножа, шинкующего лук, уредился.       – Крис, ты подоил корову? – спросила она заупокойным непритязательным голосом, без скользящей меж слов уничижительности, совсем не так, как говорила с ним несколько часов назад.       – Нет.       – Я займусь этим. Только закончу с ужином.       Ха. Ха. Ну она точно заметила, что он следил за ней. И она знала этот взгляд, ничем не выделяющийся из арсенала прочих, и теперь пыталась выслужиться, подспудно осознавая с каждой секундой, в границах которой на кухне ничего не менялось, все ярче – что это ее не убережет от того, что произойдет.       Крис разглядывал ее руки. Такие серые и дряблые, с бледными, как устрицы, ногтями. Всегда пахнут готовкой, всегда немного влажные, такие…       …Он мог бы сказать, что ему нравились ее руки, но он был как-то по-ледяному далек от этого чувства. Вид ее пальцев, сжимающихся, выпрямляющихся, вид налипшей на ребре ладони луковой шелухи, вид подушечек, белеющих оттого, как она давила ими в разделочную доску, – как вечное эхо чего-то, что не имело начала и погрязло в неизвестности, бесконечности, пустоте, словно имя ребенка, погибшего в утробе.       Она делала вид, что не обращает на него внимания, продолжая резать лук. Для столь некрупного овоща процесс у нее затянулся. Характерный запах дошел до Криса. Он все так же сидел за столом и ел печенье, выложенное в вазочке. И смотрел.       …Он мог бы сказать, что ненавидел ее руки, но, к сожалению, наверное, – он к ней вообще ничего не чувствовал.       Только от вида ее зазывно выставленной, оголенной в вырезе кофты спины его замучил стояк.       Он покинул свой наблюдательный пункт и подошел к ней. Он обнял ее сзади. Причина, по которой он еще не убил ее, заключалась не только в ее сомнительной пользе по хозяйству. Кто бы что ни говорил, она была его матерью. Так что иногда ему хотелось вот так заключить ее в объятья, прижаться щекой к голове, вдохнуть ее запах и обнаружить, что она все еще остается безучастной к его присутствию, будто принадлежащая ему вся до последнего волоска. Она была единственной сукой, на покорность которой он был согласен. Для нее – он был согласен всегда и на все, как и подобает всякому сыну, видящему мать на протяжении всей своей жизни в любых ее настроениях и состояниях. И ему бы хотелось, пока она стояла так, сдавить ее шею руками, так сильно, чтобы враз перекрыть доступ кислорода, порвать мышцы, раздавить гортань, сломать позвонки – и смыкать хватку до тех пор, пока голова просто не отделится от тела.       Он наблюдал за ее руками, что ножом превращали уже нарезанный лук в кашу, положив руки на бедра, поддев пальцами и приспустив домашние штаны, тычась членом в поясницу, рукой уже забравшись в трусы и щупая пизду, другой рукой – сжав сосок в чаше лифа. Может, стоило кончать в нее, чтобы она беременела и давала молоко, как корова. А младенцев убивать. Да нет же – слишком подозрительно, если она безостановочно будет ходить с животом. К тому же вряд ли ее хватит на много раз, чего доброго подохнет при очередных родах. Умереть она должна – исключительно от его руки.       Так будет честнее.

🔪🔪🔪

      Нет, вы не поняли...       …Они, в общем-то, иногда спали вместе…       …Некоторые сыновья остаются надолго привязанными к своим матерям, разве не слышали?..       …Да, это не очень-то правильно, но…       Ох, блять. Да к черту это все.       Не вам ее судить и не вам называть ее плохой матерью, ясно? Вы даже на секунду представить не сможете, через что она прошла. Больше восемнадцати лет – столько длится ее кошмар, из которого она никак не может проснуться.       Ну, что же…       Это была довольно беспроблемная беременность по физическим показателям, но пытка в моральном плане, разрешившаяся по итогу кесаревом – врачи поздно заметили осложнения, они сообщили ей по факту, что в случае естественных родов погибнуть может и она, и Крис. Знала бы она то, что будет, – да для нее бы за радость было умереть на том акушерском столе, если бы это унесло и его жизнь. Но ее успешно прокесарили. Все то время она была в сознании, но ничего не чувствовала и не видела, пока где-то там, за голубой медицинской пеленкой, Криса вырезали из ее чрева, как опухоль, которая вытягивала по крупицам из нее волю к жизни на протяжении девяти месяцев, и впихнули ей его сразу же, еще удерживающего на себе тепло утробы. Взяв впервые Криса на руки, Вера испытала глухое отвращение. Она почему-то уже отчетливо понимала, что никогда не взглянет на него иначе. Он был весь сине-фиолетовый, с опухшим лицом, скрюченными конечностями, покрытый кровью и белым налетом и мягкий, и склизкий, как слизень. Он не кричал и вообще не двигался из-за наркоза. Но он был жив, к несчастью. Медсестра очень удивилась, когда Вера попросила забрать его, и вместо этого предложила приложить к груди. После роддома она больше не кормила его грудью, потому что у нее нестерпимо болели соски оттого, как он кусал ее. Она сцеживалась и давала ему молоко из бутылочки, пока оно резко не пропало. Пришлось тратиться на дорогие смеси, тогда как все обслуживание младенца и без того удовольствие не из дешевых: всякие крема, масла, присыпки, детские стиральные порошки, пеленки, памперсы, одежда, из которой он вырастал за месяц. До беременности Вера слышала, что младенцы пахнут ну просто божественно – самой чистотой и невинностью. Наверное, не зря ее тошнило от его запаха. Никаких карамели, печенья или хотя бы ванили. Крис пах отрыжкой и скисшим молоком.       Он мог бы потрепать ей много нервов тогда, но дал фору. Он был слегка лишь капризным, а после двух лет перестал плакать совсем. Воистину – людьми не рождаются, а становятся. Сейчас за плечами у Веры множество прочтенных книжек по детской психологии, так что она знала, к примеру, что в три года у детей происходит становление личности, и в ретроспективе могла бы пометить четвертый год жизни Криса как основополагающий.       С этого возраста он начал издеваться над животными.       У него была жуткая извращенная привычка «брать их в плен», как это называл Джером, его, черт возьми, отец. Он не считал это чем-то плохим. Его это забавляло, пока Крис ловил куриц, ломал, дробил, раздавливал им лапы, порой, правда, обходясь и примитивным связыванием, и прятал везде, куда только мог протиснуться ребенок. Вера находила несчастных животных по всей ферме… Под полом хлева, в резервуарах для оттока нечистот из конюшни, закопанных в сено – когда по незнанию протыкала вилами. Когда пропал целый помет поросят, она уже знала, кто был в этом замешан. Нужно было отдать Крису должное – животных поначалу он все-таки не убивал. Или всего-то не успевал. Но он возвращался к ним по несколько раз на дню – чтобы, может, проверить, что они на месте, или упиться своей властью над столь беззащитными перед его жестокостью созданиями. По крайней мере, именно благодаря этому Вера и раскрыла его секрет.       Когда она рассказала Джерому о том, что Крис убил их кошку, она добавила: «Только не бей его».       Бить детей неправильно, думала Вера. А не любить собственного ребенка – неправильно вдвойне, но она все же его не любила. Она никогда не испытывала к нему толковых материнских чувств. Такое, в общем-то, происходит, когда беременеешь от ненавистного ублюдка.       Да нечего рассказывать.       Джером отбил ее у Итана Коллинза, парня, с которым Вера на то время встречалась уже около года. Итан был милым, порядочным, галантным, сердобольным, легким в общении и, в целом, утомительно хорошим. Таким он показался ей на фоне Джерома Ларсона – настойчивого, дерзкого, циничного и запредельно красноречивого. Он был высок, красив и словно бы заключал в себе некоторую породу – он запудрил ей мозги и похитил в мир беспробудных тусовок, запретного кайфа и безграничной свободы. Вера не появлялась дома неделю. Итан с ума сходил от тревоги, а родители заявили о пропаже в полицию. Вера даже не вспомнила о них ни разу – такое воздействие оказывало на нее присутствие Джерома рядом. Вокруг него будто бы схлопывался весь белый свет – и ни о чем другом не нужно было больше думать, волноваться и мечтать. В ходе их «гастролей» Вера впервые попробовала алкоголь, наркотики и, что было ошибкой куда большей, нежели первые два пункта, секс без резинки.       А затем Джером просто подвез ее до дома. Он просто высадил ее из машины, назвал клевой девчонкой и уехал. Она тогда еще не знала его фамилии. Не знала, сколько ему лет, где он жил и как с ним связаться. С последним помогли родители с их влиянием и связями, когда для всей ее семьи стало шоком известие о том, что Вера, единственная, долгожданная дочь, в которую они вкладывались на все сто и которой пророчили счастливое светлое будущее, – беременна.       Это был конец. Смерть на двадцать первом году жизни.       До этой новости Итан был с ней, как прежде, пусть уже и не улыбался так нежно. Узнав о беременности Веры, сопоставив все факты, его родители сделали все, чтобы она навсегда исчезла из его жизни. Они и раньше ее не очень жаловали – легкомысленная, пустоголовая дочь зажиточных родителей. Ее выходка только укрепила их позицию в отношении к ней.       А вот семья Веры настояла на свадьбе. С кем бы вы думали – с Джеромом! Отец нашел его. Он был уважаемым человеком, поэтому он не мог позволить дурным слухам и пересудам появиться. Он обещал достать его из-под земли и сделал это.       Достал – и купил.       Как оказалось, у Джерома была мечта детства – своя ферма. Вообще не то, чего ждешь от парня, который гоняет на Шевроле Монте Карло, носит на голове фунт лака для волос и любит коктейль, носящий название «Кричащий оргазм».       Но это был не бред. Джером так улыбался на той гребаной свадьбе, что тогда-то Вера и поняла, как же она ненавидела этого… и его чертового…       Нет, вы правы. Вера была виновата во всем.       Во всем.       Если бы не она, никакой фермы бы не было – и, следовательно, не было бы тех девушек.       О, нет, не спешите, сейчас она говорила лишь о Джероме. Неприлично будет называть это банальным? Как бы он ни разливался о своих планах построения сверхприбыльного фермерского бизнеса и какую бы бурную деятельность вокруг этого ни разводил, спустя несколько лет Вера уже догадывалась, что с самого своего начала все это – было не более, чем пылью в глаза. Если хочешь спрятать что-то – спрячь это на видном месте. Крепко-накрепко сплавь со своей повседневностью, сделай из ничего не подозревающих ближних свидетелей незаметно для них же и обставь все таким образом, словно твой главный грязный секрет – никакой вовсе не секрет, а давно уже едва ли не обыденность, не требующая афиширования, и совсем больше не грязный – а лишь по-своему трактующий неудобную, но неукоснительную и неразрушимую правду жизни, в которой ты, наконец, – единственный непредубежденный поборник морали.       Ферма – прикрытие.       Джером свыкся с ней так же, как пришлось свыкнуться с Верой. А затем втянулся. Так же – как и с Верой. Он не был жесток с ней, но он относился к ней как к любимому пальто: сам чистил, не доверяя сторонним заведениям, хранил летом в чехле, подолгу мог сидеть и натирать щеткой, однако все еще помня о том, что это – просто пальто. Несмотря на поддержку и заботу, с которыми он сопровождал Веру всю беременность, – она словно бы осталась одна перед лицом этого испытания. Была ли проблема в нем – или в ней? Она не могла заставить себя довериться ему. В нем было нечто трансцедентальное, скрытое от взора, что будто стерильная латексная перчатка – не позволяло ей приблизиться к его духу или ему – не давало возможности понять ее по-настоящему. Он лелеял ее, смотрел на нее с ласковой улыбкой, называл своей девочкой – и… глухо; все это застревало меж ними в крепях из сомнений и непреходящего чувства, разливавшегося могильным холодом у Веры в животе, – что-то с этим Джеромом было не так. Наверное, она и не могла узнать его достаточно за ту неделю, которую они, ко всему прочему, провели в состоянии измененного сознания по большей части, но она точно могла сказать, что Джером, которого она встретила во второй раз спустя месяц с их непродолжительного знакомства, изменился так сильно, что она и представить не могла, что это с ним с вот таким – она сбежала от семьи и любимого парня.       Как ни пыталась, она так и не поняла, что конкретно в нем ее настораживало. Внешне он оставался собой.       Разве что, может… его глаза – они были совершенно ей не знакомы. Блеклые, невыразительные, с полупрозрачным взглядом, растекавшимся в пространстве безынтересно ко всему, что в нем было.       Его отношение к Вере можно было описать как любовно-пренебрежительное. Он переживал за нее не более, чем за одну из своих охотничьих собак, которая не требовала излишеств, вмещая весь смысл своей жизни в гладящие и кормящие руки хозяина.       Да ему было настолько на нее плевать, что он даже руку на нее за эти года ни разу не поднял. «Зачем все усложнять», говорил он.       А еще он говорил: «Если в мире есть убийцы, значит, в мире есть и те, кто заслуживают быть убитыми».       Джером Ларсон был видным парнем, надежным мужем и потрясающим отцом,

а еще серийным убийцей,

      но Криса – «только не бей его» – он не бил.       Тогда, после первой появившейся мертвой кошки, Вера подметила это лишь потому, что сама бы его ударила.       Нечто странное было в маленьком Крисе. Спору нет, он был очаровательным ребенком по первому впечатлению: с лицом кукольного совершенства, мягкими гладкими волосами цвета топленых сливок и глазами синими, словно холодное летнее небо, озаренное молнией. Однако как здоровая бородавка на носу, способная нарушить порядок любой красоты, – в нем было что-то, что наотрез не соотносилось с этим его очарованием. Что-то было то ли с его голосом, то ли со взглядом, то ли с тем, как он двигался. Вера замечала это, но не могла подобрать слов, чтобы объяснить, хотя шестое чувство подсказывало ей, что истина, как и всегда, лежала на поверхности. В Крисе, которому было всего пять, уже поселилось что-то кардинально неправильное, недопустимое. Он был обделен свойственными всем детям трогательной наивностью и непосредственностью; он не демонстрировал тягу к исследованию мира, не играл в игрушки и, в целом, не был склонен к какой-либо форме фантазирования, извечно пребывая лишь в физическом плане реальности. Был, как говорят, не от мира сего. Вера вообще считала его отсталым. Выражение его лица еще можно было окрестить живым, но глаза, если смотреть глубже их завораживающего, как бездонный океан, цвета, – заволокла какая-то мертвенная пустота, которая бывает во взгляде слепых. Вера обращалась к нему, а он тупо смотрел на нее – и все; открыв рот, как глубоко задумавшийся, и ни одно ее слово, злое или напускно-доброе, абсолютно его не трогало.       Прожив столько лет с ним под одной крышей, каждое утро, видя его снова, – она неизменно сталкивалась с незнакомцем. Она никогда не воспринимала его как сына, не могла заставить себя даже усилием воли. Она честно пыталась – если не полюбить его, так хотя бы перестать ненавидеть, загасить в себе это чувство, охватившее ее, словно лес огнем, стихийно заразившее собой каждую клетку ее тела еще в тот момент, когда она только-только узнала о своей беременности. Но… потом она снова видела Криса, что символизировал собой то проявление бытия, в котором она так боялась очутиться, и…       Нет смысла утаивать это от вас. Она расскажет все как есть, без недомолвок, без купюр. Пусть это будет ее исповедью.       …И Вера желала ему смерти. Перед сном она мечтала о том, чтобы наутро найти его мертвого в колыбели. Она знала, что такое происходит иногда: младенцы могут просто перестать дышать во сне. Этому нет конкретной причины, но она все равно предпринимала некоторые действия: переворачивала его на живот, ставила в кроватку множество мягких игрушек и подкладывала поближе к лицу в надежде, что он уткнется в них, пока будет спать. Однажды она и вовсе была близка к тому, чтобы самолично накрыть его подушкой. Лежала в темноте комнаты в кровати, спиной чувствуя тепло тела Джерома, что обнимал ее, смотрела на колыбельку Криса – и думала: «вот-вот… вот-вот… сейчас я встану и сделаю это… всего один импульс… и я не отступлюсь». Она так и не смогла, конечно же. И чем дальше, обратно в глубины ее изморенного сознания, уходила эта мысль – тем горестнее она плакала, прекрасно понимая, что на самом деле ей не оставалось ничего, кроме как безвольно наблюдать за тем, как продолжала катиться ко дну ее жизнь.       Порой Крис казался ей мерзким, противным, ничтожным, как червь.       Она презирала в нем все.       Каждое его движение поднимало в ней волну оглушающей и ослепляющей ярости.       Впервые она ударила его, когда ему было десять. Но это он был виноват! Он первый сделал это! Он посмел дать ей пощечину, так что она ответила той же монетой! И она сосредоточила на этом всю свою накопившуюся к нему злобу… Она ударила его так, что он упал, и смотрела на него, нелепо рассевшегося на земле с наливающимся следом от ладони на щеке и взглядом впервые настолько осмысленным, – и чувствовала себя лучше, чем за все прошлые годы: облегчение… она распробовала его на всех уровнях переживаний; а потом она уже не могла сдюжить с жаждой вкусить его вновь.       Крис был ублюдком с самого своего рождения. Какой отец – такой и сын. Ему было предначертано стать отбросом подобно папаше.       Только вот в отличие от отца – ему Вера не была безразлична.       В издевательствах над животными он не ограничивался одним только убийством оных. С шести лет Крис приучился подкидывать дохлых птиц, поросят и кошек в их с Джеромом комнату (но Вера всегда знала, что он делал это лишь из-за нее). Потихоньку он начал оправдывать ее негативное к нему отношение, словно стоящая между ними ненависть доросла до тех размеров, где из односторонней вдруг стала взаимной. Отчего-то Крис выбрал Веру своей целью, хотя она не давала повода, в то время она не то что не била его и не кричала – она вообще не прикасалась к нему и открыто игнорировала. И все же он больше не был тем апатичным ребенком, что представал перед ней прежде. В придачу к имеющемуся расстройству поведения, сначала выражавшемуся только в проявлении агрессии к животным, но затем и в непослушании и пиромании, – у него появилось расстройство пищевого поведения, при котором он неумеренно много ел. Он вставал по ночам и обносил полхолодильника; мог сожрать сырое тесто и сгрызть пачку макарон. Веру это раздражало до помутнения рассудка. Он съедал все, не думая о том, что в доме помимо него были еще люди, которым тоже нужна была еда. Вера и сама, признаться, заимела несколько вредных пищевых привычек, часто заедая стресс и налегая на сладости под гнетом всех этих повторяющихся и множащихся в ее жизни пертурбаций. Поэтому ее эмоциям не было предела, если она обнаруживала, что он смел все ее любимые профитроли с заварным кремом. Но все это еще полбеды! Потому что Крис с самых пеленок – не переставал испражняться в штаны. Можете попробовать представить, что началось, когда он повадился жрать как не в себя. И кому же выпадал шанс отмывать его жопу от дерьма? Вере – кому же еще! Она ненавидела его мыть и никогда не упускала возможность в отмщении облить сученыша кипятком или ледяной водой.       Вера орала на него, пока не срывала голос. После десяти лет он начал откровенно посылать ее куда подальше. Он оскорблял ее, замахивался, плевал в еду, портил ее вещи и снимал перед ней трусы. Его выверты доводили ее до бешенства, и она колотила его руками и ногами. Иногда, правда, ее озаряло приступами сентиментальности и ей хотелось его приласкать – но Крис все портил. Он всегда – все портил. Она извинялась перед ним за все, даже за то, за что не обязана была, – а он… как-то раз он просто наложил кучу в ее новые туфли.       Это случилось незадолго до того, как умер Джером.       Джером держался особняком и в их противостоянии не принимал никакого участия. Все верно, он буднично признавался им обоим в теплых чувствах и буквально стоял и смотрел на то, как Вера била Криса и как Крис – отправлял нахер ее. Он всегда был рядом с ними – но на правах разве что керамической статуэтки индийского слона, стоящей на каминной полке в гостиной. Хотя стоило признаться – его высказываемая любовь к Крису была куда больше похожа на правду. Он легко находил со своим отпрыском общий язык; обучил его гольфу и езде верхом, часто брал с собой на охоту, дабы малолетний садист выпускал пар хоть сколько разумным образом. И если бы Вера знала тогда о том, что из себя представлял ее муж… Он говорил Крису о том, как плохо бить женщин, а потом уходил в конюшню. Черт бы побрал эту конюшню! Ее загадочное возгорание – не иначе как проявление божьего промысла. Спустя несколько лет она стоически противилась Крису с его маниакальным желанием отстроить ее снова, но не выдержала давления с его стороны и пошла на попятную, вследствие чего он все-таки вернул ее к жизни, заимев гешефт с продажи половины хозяйства. А она мечтала навсегда забыть о ее существовании… Это было ее – личным проклятьем. Ферма находилась далеко от своих соседей, и поэтому все крики, доносившиеся из конюшни, слышала только она. Они предназначались лишь ей одной. Чередуясь, каждый раз они убеждали ее либо в бессилии – либо прямой виновности.       С Джерома все равно взять было нечего.       У него в кармане всегда было припасено свое личное видение справедливости, не поддающееся никакому разумению.       «Я всего лишь человек, Вера. Я исполняю волю Бога. Он создал меня жестоким и он – посылает мне их. Моя задача заключается в том, чтобы их наказать. Ты считаешь, мне это нравится? Да хрена лысого».       Их.       Это он говорил о семействе енотов, поселившихся на чердаке, которых он убил, – только лишь о енотах,       а Вера представляла, как он точно так же оправдывает убийства людей.       И пусть у нее не было ни единого четкого доказательства того, что он действительно был убийцей, она была фактически уверена в этом. Доказательства нужны бы были полиции. Вере же было достаточно и запаха смерти, исходившего от него.       …Но по правде говоря, единожды, вычищая резервуары, в которые натекала лошадиная моча из стойл, она обнаружила там много крови.       Разумеется – это была богатая почва для размышлений, однако по окончанию которых Вера, резонно ли или отчаянно не желая верить в худшее, списывала все на Криса и его не прекращающиеся акты живодерства. Естественно, она не собиралась мириться с его жестокостью и всегда наказывала за это физически, но подумайте сами, одно дело, когда умирает курица, которую через месяц все равно забьют на мясо, пусть и безусловно гуманным способом, и другое – когда гибнет человек; не по причине неподвластных обстоятельств, а ради исполнения чьих-то больных фантазий.       Едва ли ее тщания закрыться за самообманом меняли что-то в реальности и в ней самой. Своими глазами она не видела ни одной девушки на ферме, но слышала крики, находила кровь, как минимум одну женскую серьгу и браслет, валявшиеся в траве, которые не могли принадлежать ей, и наблюдала Джерома, что ходил с лопатой и рулонами черных мусорных мешков и нередко уезжал куда-то один. Она не обсуждала ничего из этого с работниками, что жили на ферме, но, кажется, они не замечали ничего подозрительного. Вера не понимала, был ли и правда чудовищем Джером – или она сама сходила с ума от жизни в нескончаемом несчастье и оттого многое просто додумывала. Она ведь не любила его. И быть может, ей было проще сделать вид, что это он – монстр, к которому по определению невозможно испытывать что-то такое мирское и задушевное, как любовь, и проживать роль жертвы в сложившейся обстановке, чем принять данность того, что он – всего-то не ее мужчина, с которым однако она уже была всецело повязана по собственной вине.       Если, конечно, отсеять все сомнения по части беспорочности его личности – Джером в самом деле был не таким уж и конченым человеком, хотя и по-прежнему с некоторыми завихрениями. Вера относилась к нему со встречными скупостью и равнодушием, но все же отмечала признаки наличия у него твердого стержня, порой принимая его отчужденность за крепость духа, невосприимчивость к любым жизненным проблемам и ориентированность на позитивный взгляд на вещи,       поэтому она никак не ожидала, что он будет способен покончить с собой.       Однажды ночью Крис пришел к ней в спальню, разбудил и произнес:       «Отец повесился».       …Грудь Веры как стрелой прошибло. У нее не было и мысли подумать, что он в очередной раз решил зло разыграть ее – для этого просто не было оснований, Джером ни в жизнь не демонстрировал суицидальных наклонностей. Перед глазами все почернело, как и в голове. Вера стремглав бросилась к конюшне, хотя Крис ни слова о ней не сказал: в ее сознании она была закреплена как значимое для Джерома место, как проклятое место, где происходило все самое зловещее, что только могло быть на ферме. Это был тот редкий случай, когда она не ошиблась. Она не помнила, как оказалась у конюшни, и очнулась уже там, перед ним, – и упала в проеме распахнутых ворот на колени едва завидев. Она бы непременно бросилась к ногам Джерома, того мужчины, с ненавистью к которому прожила треть жизни, который теперь болтался в петле под потолком, но ее мозг, пропитанный этой ненавистью как кекс ликером, отключил мышцы. Она плакала, а ее сердце скакало по ребрам подобно пианино, летящему вниз по лестнице с ужасным дребезжанием ревербераций: БАМММ. БАМММ. БАМММ. Она действительно не любила Джерома, и в тот вывернутый кошмарами вечер она ползла к нему на четвереньках, потому что что-то в ней, что-то крошечное, как маленькая раковая опухоль, достаточно ядовитая для того, чтобы рассылать миазмы по кровотоку, понимало, что вместе с Джеромом умерла какая-то существенная часть ее жизни. Ведь Вера была для Джерома домашней кошкой, которую он ответственно не забывал кормить по утрам и умещал в этот короткий акт всю необходимую кошке для жизни заботу, а Джером для Веры – единственный хозяин, научивший ее тому, что чувства людей друг к другу бывают поистине многоликими. Они бывают тихими и скромными, фоновыми, как привычный многовековой свет солнца, жизнь под которым однако умрет в считанные секунды – стоит солнцу погаснуть. Джером был жизнью Веры. Каким бы он ни был. В конце концов, как бы это после всего ни звучало, – такую жизнь она и правда не выбирала.       Но смирилась.       Прижилась, как цветок; как ее капризные гортензии, гибнувшие два года подряд, пока на третий – наконец не расцвели.       Вера сидела над ним (под ним) и завывала. Лошади высовывали головы из стойл на мощных изящных шеях, не впечатленные ее горем при всей своей огромной вольнолюбивой душе, в этой конюшне повидавшие горе куда честнее.       А затем к Вере подошел ее сын, Крис. Он сел перед ней – и начал на нее смотреть. Джером, подобно гусенице в коконе, ожидающей своего перерождения в бабочку, висел сбоку от них. Со всех сторон фыркали, жевали сено и роняли дерьмо лошади. Где-то скреблась крыса. Крис – все еще смотрел. И лишь когда Вера подняла на него свой взгляд – все изменилось для них обоих.       Вера увидела в Крисе не Джерома, которого с утаенным ужасом рассчитывала открыть в нем однажды, и даже не незнакомца, которого видела день изо дня.       Она увидела в его глазах себя.       И даже свое буквальное отражение: скорченное в слезах лицо, длинные светлые волосы, горящие лазоревые глаза. На темном все проступает ярче.       У Криса были синие, замшелые, темные глаза, словно туда брызнули грязи; словно что-то умерло там, сгнило и отныне отравляло трупным ядом любого в них заглянувшего.       Вера, окончательно раздавленная вихрем неисчислимых поражений и потерь, но из последних сил потянувшаяся к единственной уцелевшей крупице себя, как мотылек к огню, все равно обняла его. Она вдохнула его запах, аромат костра, свежескошенной травы и терпковатого пота, и испытала такое сильное чувство любви и переполняющей ее благодати, что едва не задохнулась в нем, выбившем весь воздух из легких. Она трогала его холодные волосы, рассыпавшиеся по пальцам подобно соломе, пока ладонь ее согревало тепло его же кожи, и гладила по спине, чувствуя, как он дышит на ее груди, – ее ребенок, которому она подарила самое дорогое, что есть на свете, и которого потом избегала всю его жизнь, не задумываясь над тем, каково ему было, отвергнутому собственной матерю, но безрезультатно стремящемуся добиться ее признания, росшему в эмоциональном холоде, упреках и насилии, забытому и заброшенному.       А вместе с тем она почувствовала то, что не пристало чувствовать матерям, обнимающих своих сыновей.       Она попыталась освободиться, но теперь Крис – держал ее. Он стискивал ее в вынужденных объятьях, из акции долгожданного примирения обернувшихся худшей пыткой, что он ей до того дня устраивал, а она называла его по имени и просила отпустить. Она вырывалась, но он был слишком сильным. Дети не могут быть такими сильными. «Дети?», осознала она с ошеломлением, «ему же вот-вот исполнится одиннадцать лет! Целых одиннадцать! Уже! А я не знаю о нем ничего, кроме как то, что он до сих пор мучает животных и постоянно где-то пропадает, что в любом случае наверняка неразрывно связано с первым пунктом».       Ей было так страшно, когда ее родной сын сжимал ее своими руками.       Все случилось быстро. Ей кое-как удалось оттолкнуть его от себя и убежать. Сердце замерло от боли, когда краем глаза она увидела Джерома, парящего над полом… Его безжизненно вытянутые книзу ноги, его руки, что никогда больше не обхватят ее ночью перед сном в проявлении формальной ласки, способные на чувственность не бо́льшую, чем руки тряпичной куклы… Она не знала, гнался ли Крис за ней, остановилась бежать она только когда очутилась в спальне. Там она села на кровать и вновь расплакалась в напрасных попытках осознать и уложить в картину мира случившееся. Слезы падали с ее подбородка на платье, обжигающие щеки что кипяток, – и соскальзывали с небольшого темного пятнышка на ткани, как с масла.       В тот раз Вера проплакала всю ночь. Более-менее успокаиваясь, она думала, что ей делать с телом Джерома, который все так же был там, в конюшне, куда звонить, что делать дальше, как сообщить обо всем его родственникам. В новых приливах истерики она не могла думать ни о чем, утопая в безмерной скорби и уснув в моральном истощении лишь под утро, когда рассветные лучи уже озаряли жидким светом ее комнату, едва разбавляя сгустившиеся под стенами тени. Она спала поверхностно, неспокойно, но ей все-таки приснился сон,       в котором Крис ее догнал.       Он повалил ее в мокрый снег под пологом полуночного сумрака и навис сверху, превозмогая ее борьбу и задрав до живота длинную юбку.       Она проснулась – с опухшими от слез глазами, стеснением в груди и рассеянной болью в голове – оттого, что звонил телефон. Это был Хуан, один из рабочих. Он сообщил ей, что их конюшня горит.       Выглянув в окно, Вера и правда увидела массивные клубы черного дыма, уходившие далеко в небо, что изрыгало из себя полыхающее здание.       Запах разреженного чада коснулся ее ноздрей.       Она выбежала на улицу, там беспомощно смотря на огонь и на мельтешащих вокруг рабочих. Она слышала, как кричали горевшие лошади. Животные не были ни в чем виноваты, но она все равно не смогла бы спасти ни одну из них: вся крыша к тому времени была охвачена огнем и могла в любую секунду рухнуть, а по мелькавшему в проеме приоткрытых ворот яркому оранжевому свету можно было утверждать, что пламя уже бушевало и внутри... Вера плакала, но не из-за лошадей. В конюшне ведь оставался Джером, хотя и невозвратимо мертвый…       Чуть придя в себя, в отдалении она заметила Криса, что обтирал снегом лежавшего в сугробе жеребенка.       Никто так и не назвал ей точную причину возгорания, но полиция склонялась к версии с упавшей керосиновой лампой. Копов было много. Вера очень запомнила шерифа, мрачного коренастого мужика в летах, что напомнил ей отца, и его молодого помощника, который много беседовал с Крисом. Помнится, однажды тот парень подошел к ней и сказал, мол, мэм, кажется, вашему сыну требуется психологическая помощь после пережитого.       На пепелище вместе с шестью обгоревшими телами лошадей они нашли человеческие останки – Джером сгорел практически до костей, поэтому судмедэксперт не смог установить причину смерти. Конечно же, Вера рассказала, что произошло до пожара, но ей все равно пришлось пройти через несколько допросов.       Впоследствии дело благополучно закрыли.       Потом – похороны. К своему стыду, Вера не знала телефонов родителей Джерома, а его брат Эрл, едва взяв трубку, попросил больше никогда ему не звонить – и сбросил вызов, поэтому на погребении помимо нее и Криса присутствовали лишь несколько их соседей.       Смерть Джерома знаменовала собой начало непростой жизни для Веры. Она не имела никакого представления о том, как вести дела на ферме, потому что всегда он всем этим занимался, и поэтому хозяйство продолжало функционировать только благодаря рабочим. У Веры были заботы поважнее коров и кукурузы: она старалась наладить контакт со своим сыном. Она как-то смягчилась к нему после случившегося, быть может, соприкосновение со смертью наконец-то открыло ей глаза и она поняла, как он и его отец были ей дороги на самом деле… Джерома было уже не вернуть – но Крис все-таки был его продолжением, знаком их с Верой союза, и она считала себя обязанной выстроить с ним доверительные отношения. Она не навязывалась ему, не усаживала за стол и не мучила разговорами, подбираясь с осторожностью: приносила завтраки в его комнату, покупала сладости, давала деньги на карманные расходы. Честно говоря, она просто не знала, о чем с ним разговаривать: она совершенно не была осведомлена о его интересах, увлечениях, не была толком знакома с его друзьями и само собой – она не представляла, какими были его мысли и как он переносил смерть отца. Совет помощника шерифа сводить его к психологу она отбраковала быстро – она боялась, что ко всему прочему психолог выявит расстройство поведения у Криса и повесит на него клеймо какого-нибудь психопата, что могло бы крайне негативно повлиять на его будущую жизнь. Крис ведь не был психопатом, считала она, ему всего лишь не хватало материнской ласки, думала она, и вся его жестокость есть проявление защитной реакции, она выйдет из него сразу же, как он почувствует себя любимым – верила она. То, что случилось между ними той ночью в конюшне, она забыла довольно скоро. Это казалось бредом, порожденным одуревшим воображением, действующим от выхолощенного чувством потери рассудка. В конце концов, Крис стал свидетелем чудовищной картины, его детская психика не имела ресурсов для переваривания подобного ужаса и могла выдать какой угодно ответ. Один только раз Вера пыталась поговорить с ним о Джероме, но это было больше монологом, нежели беседой: Крис не внимал ее словам, он слушал, но будто не слышал, словно Вера говорила на незнакомом ему языке.       Увы, она недолго продержалась в роли примерной матери.       В тот период по кошмарному стечению обстоятельств у ее отца обнаружили рак. Вера места себе не находила в переживаниях за него, потому что он был там, в Калифорнии, наедине с ее матерью, у которой было не все в порядке с головой. Говоря впроброс – ее мать была просто чокнутой сукой, стервой, истеричкой, настоящей психопаткой, с которой Вера оборвала общение сразу после своей свадьбы, поддерживая связь лишь с отцом. Когда тот слег, когда умер Джером – она осталась совсем одна. Она точно лишилась всяких ориентиров по жизни, но обязана была нести ответственность за всю ферму и своего несовершеннолетнего сына, что делать с лишь укореняющейся отрешенностью которого – она не имела ни малейшего представления. Крис точно специально выводил ее на эмоции демонстрационным бойкотированием. Сначала она обижалась на него, затем начала прикрикивать… Как только она, спустя месяц после смерти Джерома, снова подняла на него руку, узнав о том, что он заживо скормил собакам кота, – он кинулся с кулаками в ответ. Она никак не ожидала такого; раньше он просто закрывался и терпел ее всплески агрессии, но тогда…       Тогда все и началось.       В свои одиннадцать Крис стал невыносимым. Ее срыв будто бы послужил для него неким карт-бланшем – и он просто озверел. Он носился за ней с ножом. Он бил ее регулярно и беспричинно, опасно хвастался за посуду, книги, цветочные горшки – и тут же швырял в нее. Он продолжал даже тогда, когда она умоляла его остановиться, падала или у нее начинала идти кровь. Из оборонительной позиции он перешел в полностью атакующую.       А весной, спустя почти полтора года с момента кончины Джерома, Вера родила своего второго сына, Лукаса, на заботе о котором сейчас зиждилась вся ее жизнь. Можно долго и бесплодно спекулировать на тему адекватности ее желания родить еще одного ребенка в новой ипостаси вдовы и при имевшихся реалиях в целом – все это неважно в данный момент, потому что Лукас уже появился на свет и четырнадцатого мая ему должно исполниться шесть лет.       Эта беременность далась ей нелегко, позади были жуткий токсикоз и многочисленные угрозы выкидыша, она долго оправлялась от родов, благо в то время Крис нашел себя в работе на ферме и стал чуть спокойнее, если к нему вообще можно применить такую характеристику. В свои двенадцать, несмотря на ужасы переходного возраста, о которых приходилось слышать Вере, Крис наоборот стал тихим, в чем-то даже послушным, разумным подростком. Быть может, смерть отца и ферма закалили его и выжили всю ту дурь из головы, предполагала Вера. Даже его оценки в школе улучшились. Он почти не трогал ее и к тринадцати годам вернулся к полному игнорированию ее существования.       Год.       Столько длилось затишье.       Все было слишком хорошо, чтобы продолжаться долго.       И потому после начался ад – с тех пор, как Крису исполнилось четырнадцать. Он был наглым достаточно, чтобы особо не прятаться, так что спустя еще несколько лет Вера увидела ту девушку в конюшне, с которой он и его друзья творили нечто немыслимое, то, о чем человек в здравом уме и думать не станет. Вера была в таком шоке, что закричала. Она наивно поверила его уговорам о том, что это первый и последний раз. Стоило все же предпринять хоть какие-то действия… Но Вера очень боялась позора. Понимаете – ее младший сын был совсем маленький, слабый, он часто болел, Вера бы просто не выдержала общественного осуждения, город слишком мал, ей наверняка пришлось бы переехать, а она не располагала нужными для этого средствами и возможностями. Так, постепенно мы приближаем повествование к настоящему времени… Лошадей они больше не держали, не считая Жемчужины, но все же как-то однажды ей пришла в голову идея проверить старые резервуары – и она зудела в ней до тех пор, пока она не поддалась и не сделала это.       У нее чуть сердце не остановилось, когда она нашла там свежую кровь.       Кровью пахли волосы Криса; его руки. Он весь пропах кровью, потом, землей и навозом, как дикий зверь.       Вера ненавидела его.       А он пророс в ее ненависти – как сорняк сквозь газон.       Итак… пожалуйста, соберитесь с силами.       Потому что мы подошли к самой гадостной части в данной истории.

🔪

             Вы ведь поняли, о чем пойдет речь сейчас, верно?..       Конечно, вы и так уже обо всем догадались.       Вере невероятно тяжело говорить об этом, но хотя бы кто-то должен знать.       Она не сопротивлялась никогда. Сначала она не верила, что это действительно происходит. Но а дальше что? Бить его? кусать? пинаться? В этом нет никакого смысла, ублюдок лишь пьянеет от борьбы. Тот, что впервые изнасиловал ее, когда ему было всего четырнадцать. Тогда он ударил ее головой об столешницу, прижал к полу кухни и сделал свое грязное дело. Ничего к этому не подводило. Он просто подкрался к ней со спины – и с тех пор он делал это постоянно.       Могла ли она заранее заметить хоть какие-то признаки того, что он намеревался в конечном итоге совершить над ней? Никаких негативных изменений ни в его поведении, ни в нем самом она не прослеживала… Вера и правда надеялась, что он наконец-то вырос из всей той подростковой жестокости и черствости, понял что-то в жизни, осознал всю тяжесть своих прошлых поступков, проникся виной и сочувствием к ближним, что здорово от него настрадались. Неужто он всего-то затаился? Лелея похабные, гнусные желания в голове – присмирел, чтобы Вера потеряла бдительность, а у него самого было время подгадать наиболее подходящий для атаки момент.       Она не обратилась в полицию после первого раза, хотя у нее пока еще оставалась такая возможность. Во-первых, она и впрямь не хотела в это верить. Это было настолько дико, неправильно и аморально, что ее мозг отказывался ставить случившееся в один ряд с действительностью. Вера бы охотнее признала то, что ей все приснилось, показалось, что, как бы глупо и банально ни звучало, она «не так поняла», чем дала этому несусветному кошмару право на жизнь своей верой.       Во-вторых – это ведь ее сын. Как она должна была сказать кому-то о том, что ее изнасиловал – только вдумайтесь! – ее собственный ребенок, когда даже самим ее мыслям было невмоготу совладать с этим знанием? Ей было невыносимо совестно возвращаться воспоминаниями в тот день, так что она предпочла забыть все его детали, но отныне быть настороже.       К ее изумлению, вскоре Крис изменил свое отношение к ней – но не в том виде, в котором, как ожидала Вера с содроганием, это могло и, сверх того, должно было случиться. Он внезапно «подобрел». Держался с осанкой все того же флегматичного юноши, но не выказывал более никакой враждебности. Совсем обратное – он предлагал Вере свою помощь: в чистке картофеля, мытья посуды, без сторонних подсказок ухаживал за домашней скотиной, выполнял все поручения, которые она давала ему, осмелев под весом его добродушия.       Но осмелев ли?       Или вновь утратив всякую предусмотрительность?       Во второй раз он подкараулил ее выходящую из ванной: это было гораздо больнее что для ее тела – что души.       А затем снова сменил гнев на милость, уже чуть ли не стелясь перед ней.       Но она больше не признавала его благосклонность.       Она возненавидела его сильнее, чем когда-либо.       У нее не было никакого желания искать причину такого его поведения после того, как он над ней надругается. Уж явно не голос разума брал над ним верх, но ей при любом раскладе это было неважно. В ее интересах было прекратить все это на первых порах – перешагивая за грань абсурдного, наступая на горло своему стыду: матерям действительно необходимо заводить подобные диалоги со своими сыновьями, чтобы избежать греха инцеста? Она пыталась обуздать его ненормальное влечение к ней и одновременно надеялась спрогнозировать любые дальнейшие мерзопакостные действия в свой адрес. Она простодушно апеллировала к его совести, прежде чем поняла, что в нем не было ни совести, ни сострадания, ни стеснения, ни здравомыслия,       зато было выносливое тело, сильные руки и – прости Господи – ужасно большой член – словно бы абсолютно все в нем было заточено под то, чтобы причинять жуткие мучения.       Так шел год за годом, в течение которых сознание Веры все меньше воспринимало насилие как катастрофу, а садизм Криса находил все больше лазеек для выхода из бездонного омута его черного существа, преломляясь в ней, как свет фонаря в окне, истязаниями все извращеннее и бесчеловечнее. Крис рос – и вместе с ним росли аппетиты его безжалостности. Ему уже было недостаточно простого изнасилования. Ее покойный муж никогда не склонял ее к тому разврату, которого требовал от нее Крис. Не хватит и часа, чтобы перечислить все то, что он делал с ее телом. Притом он никогда не отходил от физического насилия, набирая обороты и в этом аспекте их уродливых взаимоотношений.       Бывает, если она не успевает встать раньше него, он приходит в ее спальню. Он знает, как двигаться тихо, чтобы не спугнуть жертву. Сквозь полудрему Вера ощущала что-то – между своих бедер, в себе. Туман беспамятства рассеивался долго, и ее сознание противилось яви даже после пробуждения, еще диковатое со сна. Когда на нее опускалось понимание происходящего – было уже поздно предпринимать что-либо против совершаемого над ее честью преступления, даже если бы она и попыталась вырваться. Это всегда было заблаговременно бесполезно. Сдвинуть Криса с места – просто нереально. Он втрамбовывал ее в постель и держал за волосы, а она плакала от отвращения и ждала, когда все закончится.       А иногда он так же приходил рано утром – но не принимался за насилие сразу. Он выдергивал Лукаса из кровати и выкидывал прочь из комнаты; ложился вместо него, будто ему было пять и он забрел спозаранку в родительскую спальню, чтобы доспать свое в утешающей тесноте меж их телами. Однако он был уже далеко не ребенок – и он не собирался разделять с Верой священную атмосферу их родства. В Крисе в помине не было ничего святого. Он прижимался к ее ягодицам, заправив полутвердый член ей между бедер, – а она чувствовала его, Господи Боже, через тонкую ткань трусов, и ей хотелось лезть на стену от безысходности, пока он, закинув на нее ногу, руку, обездвижив в хватке, тяжелый и горячий с ночи, – вдыхал ее запах, как животное, потираясь губами и носом о шею словно бы от скуки, словно не собираясь заходить дальше, раздумывая о том, стоит ли насиловать ее, в процессе того, как трогал.       Еще ни разу он не ушел «ни с чем».                                                                                                                                          Потому совсем скоро он хватал ее за плечо и перекатывался на нее, вдавливал лицом в кровать, подтягиваясь выше, ерзая, удобнее устраиваясь, – и удобнее располагая под собой; вклинивал колено между ног и бесцеремонно отводил в сторону одну; грузно наваливался, убрав руку, подонок, ублюдок, выродок, чтобы впихнуть в нее член, отчего Вере становилось трудно дышать. Он входил в нее насухую, не считая ее незначительной смазки, и медленно двигался внутри. Временами с ним такое, в общем-то, случалось, но деланная нежность была куда хуже. Когда он был груб, Вера забывалась болью, осознавала мрачную реальность лишь урывками, в конце концов, собственный подавляемый рев оглушительно звенел в ее голове, рассеивая всякие мысли в зародыше.       В те вопиюще претендующие на ласку моменты Вере не на что было отвлечься.       И она невольно акцентировалась на ощущениях, зазря пытаясь вытеснить их куда-то за пределы сознания. Член омерзительно заполнял ее, из-за сухости она чувствовала его отчетливее того, с чем могла бы исподволь смириться, – как он липко застревал в ее плоти, увлекал за собой слизистую, терся о стенки, бередил незажившие ранки – точно растирая песок у нее внутри; тянул, давил, упирался. Его волосатая мошонка колола взмокшую кожу бедер, от него мерзко пахло, он был мерзкий с ног до головы, Вере хотелось просто сжаться в комок, в такой крошечный и плотный, что мерзавцу просто не хватило бы маневра, чтобы хоть как-то снова заразить ее своей грязью.       А потом он ускорялся, вычленяя тихие хлюпающие звуки из порочного слияния их тел. Его дыхание сбивалось, он шумно дышал сбоку от нее, Веру – тошнило от духоты, сладко-мускусных запахов секса и пота, тяжести тела сверху, испытывавшего надежность ее скелета, она приоткрывала глаз, чтобы увидеть его профиль, и тогда дурно ей делалось до неимоверности.       Как же он, гребаный ублюдок, не похож на своего отца. У Джерома были темные волосы и серые глаза, веснушки на плечах и острая, обаятельная как у самого дьявола улыбка, редко покидавшая его лицо, словно выдолбленная в нем, как в камне. Крис больше похож на саму Веру – врожденную блондинку с ясными синими радужками, такими яркими, что люди постоянно невольно пялились в ее лицо, будто не веря, что такое возможно. Может, ее глаза сами гипнотически притягивали их к себе?       Вера отчаянно не понимала, что нравилось в Крисе той девочке Монике, у которой он постоянно отбирал одежду, которую таскал за волосы и не отпускал домой, угрожая закрыть в подвале. Чудовище выросло, но былые привычки остались, только теперь вместо животных в плену оказывались люди.       Как та девушка.       И как та.       У Криса грязно-русые волосы, как старое залежавшееся сено, вечно сально лоснящиеся, и цинково-синие тусклые глаза. Оттуда не исходило никакого света, потому что в нем и не было ни капли света; лишь безмолвная антарктическая пустошь.       Он мог измываться над ней очень долго, а затем, одну вечность спустя, сходил с кровати и выходил из комнаты. Вера лежала, долго не рискуя шевельнуться после него, ибо ей не хотелось двигаться, признавать тем самым свое тело, над которым еще довлел его фантомный вес. Притворяться мертвой, чувствовать себя мертвой – умирать изнутри… Ей приходилось возвращаться к прежней опостылевшей рутине только ради Лукаса, ведь она обязана была жить для него, поэтому она поднималась, терпя сильнейшую щиплющую боль между ног, из-за которой надрывно кричал ее разум, и уходила в ванную, чтобы смыть с себя сперму своего старшего сына.       И сейчас все повторяется.       В моменте ей все реже удавалось находить успокоение в понимании того, что рано или поздно пытка закончится; Крис использует ее и оставит на какое-то время в покое. Потому что пытка была бесконечной на самом деле, меняющая исключительно область своего воздействия, и настоящего ее завершения не предвиделось. От нее не было спасения, потому что Криса не волновало ее самочувствие и не смущал никакой ее вид. Впрочем, любое ее состояние до, даже самое худшее, – было лучше того, как она чувствовала себя после.       Опасно было верить в то, что он не тронет ее сегодня… Опасно вообще строить хоть какие-то иллюзии рядом с ним. Крис явно уже не отпустит ее от себя, но Вера хваталась за малейшие минуты тишины и спокойствия, стараясь наделить их благим смыслом, хоть как отыграть попранную свободу и отвлечься: она начала шить одежду, пристрастилась к садоводству, чтению, научилась видеть красоту и радость в самых незначительных, пустяковых деталях своей жизни, вот уже несколько лет ограниченной домашним бытом и редкими прогулками за пределами фермы. У Веры по крайней мере была возможность общаться с людьми, у нее даже была, наверное, подруга, к которой она изредка заходила в гости, но которая, опережая ваши вопросы, и не догадывалась, в какие условия возвращалась она после посиделок с чаем и конфетами. Вера никому ничего не рассказывала, потому что в те моменты, когда Крис не мог на нее повлиять напрямую, оттого располагавшие, казалось бы, к откровениям, – Лукас находился на ферме под его дьявольским патронажем. Больше всего на свете она переживала за Лукаса. Она боялась думать о будущем, которое его ждало… Ждало ли в принципе? Друзьями его были козы, курицы и поросята, а не другие дети. Вера пыталась дать ему все, что могла, чтобы он не чувствовал себя обделенным и несчастным, и Лукас действительно выглядел как обычный, вполне радостный мальчик – однако Вере не становилось от этого легче: она понимала, что у него просто-напросто не было примера иной жизни.       Ему только предстояло познать всю неотвратимую горечь правды…       Сегодня, стало быть, какой-то по-ужасному особенный день, когда Вере было отличительно неприятны прикосновения Криса, его запах, само осознание его присутствия. Нечто словно бы было готово взбунтоваться в ней: ее затрясло изнутри, сжались в напряжении внутренности. Он щупал ее – без спешки, но с больной, напористой страстью, что отражалась безошибочно в каждом его действии. Красноречивее всего о направлении его намерений говорила эрекция: его член прильнул к ней всей длиной, подрагивающий под пульсацией крови, твердый, не оставляющий и намека на живую уязвимую плоть. Вера стиснула нож в кулаке… От мысли вонзить его Крису в грудь у нее замирало все внутри, как когда-то в его детстве, когда она точно так же терялась в вязких раздумьях, но лежа в кровати, руки ее осязали мягкую подушку вместо пластиковой рукояти, а еще маленький Крис мирно спал в своей колыбели. Она так и стояла, осаждаемая собственными мыслями, когда он убрал нож из ее пальцев. С какой-то стороны, откуда она обозревалась отныне чем-то, что уже нельзя было называть полноценным человеком, она была рада этому: так ей не придется делать тот безумный выбор. Могло показаться, что он вполне очевиден, но… нет.       В данной сложившейся ситуации, говоря не о сегодняшнем дне, а о совокупности всех подобных прецедентов, неправильно было все. Быть может, материнский инстинкт все-таки существовал и не угасал ни при каких обстоятельствах, потому что Крис для Веры в первую очередь был сыном – а уже потом лишь насильником. В этом же контексте можно затронуть и еще одну производную вышеупомянутой неправильности: если бы он все же не был ее сыном – все могло происходить иначе.       Ее с Джеромом интимная жизнь не выделялась буйством красок. Да, вы могли бы подумать сейчас, осведомленные о ее нелюбви к нему: «да какая к черту интимная жизнь?». Каким бы странным вам это ни казалось, иногда они занимались сексом. Ну, точнее… Не то чтобы Вера хотела этого, так что под этим углом отсутствие у нее любовных чувств к нему делало все не таким уж и ненормальным с точки зрения здравого ума: понятия ненависти и секса вполне уживаются друг с другом и даже складываются в подходящее определение, которое уже должно быть вам известным. Заниматься сексом только ради рождения детей – архаичное для нынешнего времени убеждение, но Вера, будучи девушкой, а затем и женщиной современной прогрессивной формации, неосознанно его придерживалась (по крайней мере в своих надеждах).       Ночь с Джеромом, когда они зачали Криса, – была первым и последним проявлением добровольности между ними. Вы все верно понимаете – Джером тоже ее насиловал. «Тоже» – как пошло! Злая наследственность… Бросьте – конечно же нельзя сравнивать его и Криса, ведь – мы возвращаемся чуть назад – Крис был ее сыном, помните? А это неправильно.       Наверное, что-то «не так» пошло в ее жизни задолго до Криса, потому что, кажется, как-то неверно она воспринимала совершаемое над собой под акторством Джерома насилие. Твердо и непререкаемо – это было именно оно, Вера этого не желала, она сопротивлялась, пыталась помешать своему раздеванию, просила его прекратить… И искренне стонала от наслаждения где-то к середине акта, полностью изменившаяся мыслями и желаниями, мучимая сладостной негой под вожделенным весом его тела, – и до того расслаблялась в его руках, до этого заломивших ее руки и насилу сорвавших одежду, что достигала кульминации своего удовольствия – бурно кончая на его члене. Джером ни разу не проявлял к ней жестокости в глобальном смысле слова, принуждая к сексу – как подталкивая мешкающего в естественном страхе перед лицом всего нового ребенка. А может, сопротивлялась она и не так решительно, как это отложилось в ее памяти; и просила отстать от нее – игриво смеясь. В конце концов, она могла не любить Джерома, оставаясь при этом простой женщиной со своими простыми потребностями, периодически жаждая близости как таковой.       Да и не столь часто он прибегал к исполнению супружеского долга, чтобы это превратилось в бремя. Эта часть их жизни Веру, как ни удивительно, устраивала. Разве что ей, вероятно, стоило бы задуматься над природой его усиливающейся тяги к ней, когда она, хоть бы и несерьезно, требовала его остановиться.       Честно говоря, она уже могла бы разгадать ее на примере Криса, для которого ее нежелание было призывом к действию.       Что же… он сын своего отца.       Однако он был чрезвычайно жестоким.       И он был ее сыном.       Он развернул ее к себе, заключил в ловушку рук и впился глубоким поцелуем в рот. Как же Вера устала от всего этого… От обреченности можно было выть. Она не отталкивала его, пытаясь вообще не задействовать ни одну мышцу, отречься от своего тела, представить его чьим-то чужим. Хотелось просто сдаться, пасть буквальным образом: расслабить ноги, подогнуть колени, безвольно повиснуть в его руках бездушной бесчувственной оболочкой – и пускай делает он с ней что хочет… Он уже растоптал ее, унизил, обесценил и расчеловечил, смешал с грязью, отнял всю ее веру; он сделал с ней то, что не удавалось никому другому за все года, что она жила на свете в прочном убеждении своей исключительности: он поделил на ноль всю ее значимость в ее же глазах, уникальность, через издевательства и насилие всех мастей он доказал ей, что такое вполне может происходить и с ней, что никакая она не особенная, а ее благолепные ультрамариновые глаза не столь уж и притягательны, чтобы бесконечно вызывать посторонний восторг. Шанс попасть в авиакатастрофу в разы выше, чем стать жертвой маньяка – о какой особенности тут вообще может быть разговор? Если только, разумеется, под этим не имеется в виду какая-нибудь злополучная «везучесть»…       Ну еще бы. Она ведь не просто стала его жертвой – она его родила.       И только мысли о Лукасе подбадривали Веру продолжать держаться – она почувствовала злобу, что обожгла ее разум, вспомнив о том, что Крис может сотворить с ее младшим сыном. Ее обуяло сильнейшее желание бороться. Ее руки сами собой поднялись к его груди: она подперла его ладонями, пытаясь держать хоть на каком-то на расстоянии. Из-за того, что он был сильно выше, у нее быстро затекла шея. Она мученически застонала, а он все обсасывал-облизывал ее рот, заталкивая в нее свой напруженный мокрый язык, неизбежно касающийся ее языка, что она старательно заводила назад в глотку. Его щетина колола ее лицо; привкус слюны – сигареты, молоко и печенье – вызывал у нее приступы тошноты. Он обслюнявил ей уже всю нижнюю часть лица, когда Вера заподозрила, что вот-вот разрыдается от отчаяния. Она неосознанно, от отвращения, смыкала губы и тут же винила себя в этом, молясь, чтобы он ничего не заметил.       Наконец, она закашлялась, и это побудило его отстраниться. От боли в шее искры полетели из глаз, когда она опустила голову. Она едва уберегла себя от порыва сплюнуть – вообще стоило бы основательно промыть рот водой. Она могла бы сделать и первое, и второе – Криса не задевало ее отвращение к нему, он не ждал от нее взаимности, скорее всего, такое и не входило в его планы. Он всего-то брал что хотел. И он знал, что возьмет это при любом раскладе.       Он схватил ее за волосы, а другой рукой надавил на плечо – Вера, простонав уже в мыслях, опустилась на колени, предвкушая долгую, выматывающую, болезненную, совершенно невыносимую пытку. Крис взялся за резинку своих штанов, потянул вниз – и снаружи оказался его возбужденный член, та часть тела, видеть которую Вера, как мать, уже более десяти лет не должна была, особенно в таком состоянии, но видела так часто, что даже могла бы выделить некоторые отличительные особенности, к примеру, вогнутую форму головки. И запах – неприятный всегда, но сегодня – просто отвратительный.       Она взяла пенис в руку. Он был липкий и обметанный белесым полупрозрачным налетом; под крайней плотью проглядывалась какая-то загустевшая масса… У Веры не было другого выхода, ей предстояло взять это в рот, что она следом и сделала, и это как будто бы было хуже того, если бы Крис прямо сейчас натурально заставил ее силой. Ее сознание ошибочно определило действие совершенным по ее же собственному желанию, хотя у нее правда не оставалось вариантов кроме, она прекрасно понимала, что Крис физически не воздействовал на нее только потому, что она не противилась! Это очень дискуссионный вопрос в объективной реальности и для нее самой – стоит ли сопротивляться, когда ты знаешь, что силы не равны и помимо того – каков будет ответ на твои сопротивления. По крайней мере, это было бы спасением для ее рассудка… Тяжело выдержать боль; в разы сложнее – жить с принятием того, что ты обречен, осознавая, что есть и другая жизнь, пусть ты более и не можешь к ней прикоснуться.       Вера поморщилась от сильного горько-кислого привкуса, взорвавшего ее вкусовые рецепторы. От страха во рту у нее быстро пересохло, поэтому ничто не могло разбавить его – эта гадость словно пятнала ее щеки и стиралась о язык, налипая обильнее после каждого движения члена во рту; он тянул сухие уголки ее губ и больно упирался в мягкое небо, где-то там у носоглотки, чувствовала Вера, подбирая на себя клейкую гущу соплей, которую затем ей приходилось сглатывать оформленным тошнотворным комом, собирая последние капли слюны, лишь бы не распробовать подробно их структуру на языке.       Очень быстро у нее закончились силы – физические и моральные в равной степени. Крис давил ей на затылок, требуя глубже вобрать член, а Вера задыхалась и корчилась в муках, она не смогла бы заглотить его даже если бы очень того захотела, потому что ей не хватало слюны, потому что в горле уже и без того до слез першило, а человеческий рот и после всех сексуальных практик, распространившихся по миру, вряд ли был способен совладать с органом таких размеров. Он был длинный, толстый и безусловно ригидный, и это было все равно что попробовать проглотить палку.       С перерывами всего в пару секунд Вере в голову приходили рискованные мысли вскочить и сбежать – они были ее вечными спутниками в каждый из таких моментов, не приносящими никакой абсолютно пользы, только травящими душу, ведь она знала, что бежать бессмысленно. Но она думала о побеге постоянно, куда чаще в эпизодах с насилием, лишь бы переключиться на что-то отстраненное, – не именно о том, чтобы сорваться и рвануть куда глаза глядят, а как раз о том, как это все грамотно обставить. Начинать готовиться к этому необходимо сильно заранее. Во-первых, собрать вещи первой необходимости: деньги, документы, самую малость одежды, какие-то таблетки, зажигалку или спички, возможно – фонарик, нож на всякий случай; вода и нескоропортящиеся продукты типа печенья, батончиков, шоколада, орехов и сухофруктов. Во-вторых, рассчитать примерный план действий после того, как удастся покинуть ферму: куда идти? на чем передвигаться? чего добиваться в конце концов? Ареста Криса? Но… доказательства – какие у Веры были доказательства? Она очень многое подозревала, и сущность подозрений ее выходила за рамки морали, однако при всем этом она не могла предоставить полиции ничего конкретного. Она знала, что что-то страшное происходит в конюшне, а что до подвала… Крис запросто может избавиться ото всех улик, когда обнаружит ее побег. А если он обнаружит его сразу – и отправится в преследование? Что тогда?! У Веры будет замедляющий фактор в лице Лукаса, конечно же она возьмет его с собой, Крис моментально убьет его, когда заподозрит что-то неладное!       Нет, об этом невыносимо думать… Люди такие равнодушные до чужой беды...       Однажды из-за Криса Вера слегла в больницу. Все началось как и обычно, но закончилось беспрецедентно: тогда все ее лицо почернело и раздалось от ушибов, была сломана челюсть, выбиты несколько зубов, порваны губа и барабанная перепонка – и вкупе ко всему этому множество следов от ударов по телу. Никто не продемонстрировал желания помочь ей; может, и смотрели сочувственно, но увы и ах – из-за синяков у Веры долгое время не открывался ни один глаз, так что она не стала бы утверждать. Вся больница поверила в байку с падением с лестницы, скормленную Крисом. Вере пришлось с этим согласиться – она боялась за Лукаса.       Слеза скатилась по ее щеке.       Все так плохо… Как же все ужасно…       Будучи набором клеток в ней – Крис уже отлучил ее ото всех родных. Эта мысль вспыхнула в ней сверхновой, Вера погрузилась в нее как в кипящую воду, ошеломленная тупым осознанием, не способная как-либо воспротивиться ей, будто неразумное животное, движимое инстинктами: она не может ожидать помощи ни от близких, ни от каких вообще людей. Люди считают ее странной, чудачкой, потому что она сидит затворником на своей ферме и удерживает при себе малолетнего сына: «чокнутая мамаша, она, наверное, с него пылинки в прямом смысле слова сдувает, вот же ненормальная, никакой жизни ребенку не даст, так и просидит всю жизнь у ее юбки, но что с ней сделаешь, она, стало быть, с ума сошла после самоубийства мужа, благо ее старший сын не замкнулся, хоть кто-то из этой семейки выйдет нормальным человеком…». Шепчутся в кулуарах, беспокоясь о ее ребенке, – но кто бы в гребаную службу опеки пожаловался, чтобы исправить хоть что-то, а не только лишь охать и ахать у нее за спиной!       Нет, что вы… это ведь так не по-добрососедски.       «Сами разберутся».       Крис потянул ее за волосы вверх, но не успела она толком подняться – как он ударил ее наотмашь, сильная пощечина, это отшвырнуло Веру в сторону, где она боком столкнулась со столешницей. Отвлекшаяся на боль, она не была готова к последовавшему сразу же, без заминки, очередному его выпаду: он подступил к ней, вновь сжал кулак в ее коротких волосах на макушке, а второй рукой сдавил шею – горло перехватило удушьем, дыхание обличилось сипом, на тело опустилась слабость, будто оно парило в невесомости. Он прикусил кожу на челюсти и более широким укусом – припал к шее, принявшись сосать, кусать, грызть, точно он хотел сожрать ее заживо. Вера пискнула и вытянулась, затоптавшись на месте. Это было очень больно, а обострившаяся в нехватке кислорода тактильность разнесла боль по всему телу одинаковой взвесью, словно всю ее одномоментно кусало сотни клыкастых ртов. Из-за душащей руки она уже едва понимала происходящее: все думы замкнуло на том, как же тяжело было дышать; она видела, как удаляется картинка перед глазами, как если бы ее засасывало куда-то назад, поэтому испытала что-то схожее с благодарной радостью, но всего на мгновение, когда Крис отпустил ее.       Отпустил – и тут же ухватился за ворот кофты. Вера взревела, услышав треск тонкой ткани, порванной до живота. Это неуместно, может, это какой-то из механизмов психологической защиты, но она плакала не из-за себя – она плакала по своей кофте, по своему творению, которое невозможно будет повторить точь-в-точь, но которое так ей нравилось: незаурядное, волнующее воображение, возможно, экстравагантное через призму законов о сдержанности и целомудрии, в которых ее растили, но не лишенное оттенка нежной элегантной женственности – с открытой спиной, подвязанной бантом. Пока она горевала, Крис стянул ставшую тряпкой вещь с ее плеч, практически обездвижив руки и оголив грудь. Та была чистой на редкость, без кровоподтеков – все синяки уже успели сойти, а новых взамен он ей не оставил, не прикоснувшись ни разу за последние полторы недели. Недолго, однако, ее кожа сохраняла здоровый цвет… Крис просто скинул с плеч лямки бюстгальтера, а затем дернул его вниз, и тяжелая, отвислая грудь с крупными бледными ареолами выпала из лифа, он сдавил ее пальцами и прикусил зубами сосок, то вбирая в себя, то облизывая, не переставая тискать рукой. Далее – измучил вторую… Вера терпела. Она даже не пробовала дотронуться до него: зачем? Она ни на что не могла повлиять… А так – к чему лишний раз напоминать о себе, растягивать пытку. Пусть изгаляется сколько угодно, если сейчас ему нужно было только удовлетворить низменную плоть, а не накормить кровью сидящего за душой зверя.       На самом деле и в сексе без откровенного насилия было мало хорошего. Крис мог причинить ей телесные страдания вне прямого намерения, вспоминая об аморальности его ума и, простите, размере достоинства. Иной раз лучше стерпеть удары, чем принять его в себя. А ведь часто он еще и глумился перед непосредственным актом, будто ему было мало общепринятой прелюдии и особое наслаждение он мог получить лишь вконец изничтожив достоинство жертвы.       Отпав от груди, он развернул Веру к себе спиной и наклонил над столешницей, вжав в нее щекой. Запах лука, поднимающийся с поверхности, забился в ноздри. Она заметила несколько ножей на магнитном держателе на стене, прикипев растерянным, мутным от слез и ожидания неминуемого взглядом. Далеко, не успеет, руки скованны… а мыслительный процесс до сих пор, после уже совершенного над ней и даже под гнетом куда более чудовищной перспективы близящегося ужаса – замирал на едва проглядывающейся идее всадить в ненавистного подонка нож… Почему она не могла сделать этого? И хотя бы подумать?! Потому что он – ее сын? Но все-таки ему общность их крови не мешала делать с ней все, что только приходило в его больную голову! Тогда почему бы Вере не последовать примеру своего насильника? Или как еще ей защитить себя, если ничего другое не срабатывало?       Бесполезно… Она не сможет… Просто не сможет… Не хватит сил… Рука не поднимется…       Крис стащил ее штаны с трусами за раз, пинком вынудил раздвинуть ноги. Холод и острое чувство уязвимости коснулись ягодиц Веры, она неосознанно сползла чуть ниже, но Крис мгновенно вернул ей прежнее положение, подхватив под живот, – и словно бы в назидание вставил палец ей в анус. Вера сжалась и в этот раз полезла вперед – на столешницу, да куда угодно, лишь бы подальше от него. Ее угол давил на живот, но отнюдь не из-за этого к горлу сейчас подкатила тошнота. Вера ощущала в себе палец Криса, как он с натугой ходил в ней – и это чувство судорогой распространилось на все ее внутренности, точно ища выхода.       Он чуть налег на нее, но только чтобы подобрать лежащую у плиты деревянную лопатку, которой Вера мешала варившиеся макароны (в этом действии он глубже пропихнул в нее палец и неосторожно потянул вверх мышечное колечко ануса, отчего промеж ягодиц тут же защипало; Вера встала на носочки, повинуясь движению руки), а дальше он… заменил ею палец. Он вкрутил ее ей в прямую кишку. Лопатку. Рукояткой вперед. Усердно надавливая без оглядки на сухость и неподатливость морщинок слизистой; раскачивая с целью ослабить тонус мускулатуры; орудуя будто пестиком в ступе – грубо, решительно, примитивно.       Параллельно он ущипнул и оттянул ее гениталии и забрался пальцами во влагалище.       Он издевался долго и грязно, насилуя всем, что попадется под руку, запихивая ей в рот макароны и бросая на поясницу, растирая, как пластилин, по промежности, пытаясь начинить ими ее лоно… Эта особая связь с едой закрепилась у него, видимо, с детства, понятное дело что исказившись под авторитетом распухающей развратности.       А после он отбросил всякие подручные средства, прижался сзади и изнасиловал Веру анально. Это было словно бы больнее обычного, настолько, что ее вырвало из тумана легкого забвения, в котором она попеременно жалела то себя, то Лукаса – то глобальными охватами рефлексировала о том, как до всего этого дошло – и что способно это прекратить. Она протрезвела и отдалась всецело боли, заставившей ее забыть о том, как мыслить последовательно и конструктивно, от которой прихватывало сердце и одинаково мерк мир в обзоре глаз что зажмуренных, что широко раскрытых. Она боялась даже двинуться и вдохнуть – почувствовать сбежавшую по бедру струйку крови или ее аромат в воздухе; своей крови… Но она молчала. Крис причинял ей жуткую боль, однако Вера не выдала себя ни звуком. Чем больнее ей было, тем страшнее ей же было представить, что ее младший сын прибежит на крик и увидит весь тот мрак, что творил его брат над его матерью. Вера молилась только на то, чтобы Лукас не зашел ненароком на кухню. Пока он мало что осознавал, но уже был способен понять, что Крис делает ей больно. К сожалению, будучи ребенком, ум которого был еще не в силах вместить в себя сложное понятие о смерти, он бесстрашно налетал на Криса, заступаясь за нее, очень скоро сам нуждавшийся в защите. Крис не смотрел на его возраст, он бил во всю силу, поэтому любой его удар мог оказаться для маленького, и так хворого Лукаса – последним.       Он смахнул Веру со столешницы на пол. Пустота внутри после него – была болезненной, все ее тело горело. Вскоре это ощущение отошло на второй план, когда Крис ударил ее в лицо кулаком… Зубы царапнули по слизистой, в губе завязался узелок боли. Паника кольнула в мозг и разъела все кроме одной ее мысли: а вдруг сегодня он…       Он за волосы поволок ее на второй этаж. Вот-вот – и он мог сорвать с нее скальп. Вера пыталась встать, толкала пятками, но ноги в носках, потеряв тапочки на полпути к лестнице, предательски скользили. Она выгибалась, держалась за руку Криса, чтобы хоть как-то облегчить свои страдания, но по-прежнему соблюдала тишину, сжимая зубы и напрягая все мышцы в теле в тщании пересилить боль. Вспышками озарения било по ее сознанию, вынуждая ежесекундно, в полном объеме включаться в реальность всеми органами чувств. На лестнице все стало еще хуже… Крис тянул ее вверх – а ее достаточно увесистое тело стремилось назад. Она спотыкалась на каждой ступени, налетая на их углы, отбивая ягодицы; хваталась за балясины, переживая замирание сердца каждый раз, когда руки соскальзывали…       Так лестница закончилась.       Крис протащил ее до ее комнаты и швырнул в начинающуюся за проемом черноту. Сидя на полу и вытирая слезы, Вера в панике заозиралась в темноте, надеясь не увидеть Лукаса. У него не было собственной комнаты, к тому же она не хотела оставлять его одного на целую ночь, поэтому он всегда спал с ней. Пространство было слишком затенено и невозможно было понять, был ли он здесь сейчас. Он мог спрятаться, если все-таки заметил их на кухне... Вера сама научила его этому, чтобы он не попадал Крису под руку.       Он мог забраться и под эту кровать…       О Господи, только не это. Пожалуйста, пусть его не будет там.       Но на кровать она повалилась с мыслью о том, что Лукас лежал прямо под ней. А Крис начал ее раздевать – уже полностью. В нежелании его близости ей хотелось забить его ногами, но она снова не ушла дальше мыслей об этом. Она плакала. Это было ее единственное сопротивление. На большее она не осмеливалась. Он опять мял и сосал ее грудь, а она лежала с невозмутимостью трупа, такая же похолодевшая, потяжелевшая и бледная, и ее конечности оставались неподвижны с тех пор, как он вытряхнул их из одежды. Она лежала под собственным сыном, совсем голая и покорная, пока он мучил ее. Она не сдержала стона глубокой, чернильно-черной, удушливой обреченности, когда почувствовала его мокрый рот между своих ног, кусающий и дергающий ее там. Пальцы сильно сжали мякоть ее бедра, и она до белой пелены в глазах зажмурилась и закусила губу – лишь бы только не вскрикнуть. Она вновь обращалась за утешениями к мыслям: в спертой тени комнаты, кажущейся мельче действительных размеров, Вера вдруг вспомнила о подвале и следом – о том, что могло быть в нем заперто. Кто. Неужели… Вера скептически, если уместно подобным образом выражаться в разговорах на такие темы, относилась к вероятности наличия в их подвале заложника. Помнится, точно по таким же лекалам она размышляла и о возможных преступлениях Джерома: что угодно – но не это; с кем угодно – но только не с ней. Сейчас же Вера, наоборот, искала на изнанке памяти все признаки, что подтвердили бы ее опасения, будто для нее это было бы трагедией гораздо большей, чем то, что совершали в эту минуту с ее телом.       Крис перевернул ее на живот, дернул за бедра на колени, опоясал рукой шею и поднял, прижав к себе лопатками. Вера ощущала его ключицы кожей к коже – она упустила момент, когда он разделся сам. Он так сжал ее шею, что у нее полезли глаза на лоб, а язык – изо рта. Она вцепилась в его руку, с ужасом понимая, что та не поддается. Удушье снова заострило ее чувственное внимание на теле… Его член отбивал ей что-то внутри – боль была резкая, тупая, эхом выстреливающая в солнечное сплетение. Страшная. Она боялась, что он неисправимо повредит ей что-то; что у нее будет ушиб, отмирание, ороговение; что она начнет гнить изнутри.       Ей не хватало воздуха...       Он разжал хватку и уложил ее плашмя, упав сверху неподъемным телом, елозя между бедер, пристраиваясь к ней сзади; повторно вошел в нее, терзая задний проход. Вера – ревела в одеяло, сжимая его зубами. Первобытное желание заглушить боль криком завладело ею, и она уже не могла от него отступиться. Она невольно напрягала поясницу, уходя тазом в кровать, надеясь хоть как-то от него отдалиться, но у нее только начало ломить спину. В Крисе было не менее двухсот фунтов – и он обрушал на нее минимум половину от этого веса, одновременно пронзая ее своим членом. Она была убеждена в том, что в эти полторы недели он дал ее ранам зажить только ради того, чтобы теперь нанести новые, абсолютные в своей неподдельной, неповрежденной свежести. Там была кровь. Отныне Вера знала это. Там просто не могло ее не быть ­– при всех чудовищных муках, захвативших каждый дюйм ее тела. Нижняя его часть… Вера хотела бы перестать ее чувствовать – хоть бы даже и насовсем.       Она уже, честно говоря, ее не чувствовала. Вместо нее была одна адская боль.       Крис ухватился за ее волосы и плечо – и так задвигался внутри, с таким несносимым напором, рывками дергаясь между ее ног без какого-либо намека на усталость, лишь наращивая силу толчков, что из горла Веры вырвался рваный гортанный стон. Ее потряхивало в окоченении мышц. Она безотчетно сжималась – и тем самым вспыхивавшая мгновенно боль едва ли не доставала до самой ее души. Она подводила ее к черте безумия. Хотелось метаться, однако пытка была до того кошмарной, что мысль не успевала зачать действие. Вера резко согнула колени и попыталась ударить Криса ногами, но она не разбирала собственных движений, которые тонули в боли, ставшей осязаемой, разлившейся по комнате вязким болотом, – впечатления от нее не стихали в своем постоянстве, они оставались ровными – и оттого еще более мучительными для сходящего в этой стагнации с ума разума. Она, боль, настолько оформилась в Вере, точно подменив собой все ее самовосприятие, доподлинно выдавив в себе очертания ее тела как в глине, что во мраке перед глазами проступил ее же личный образ – Вера будто начала видеть себя со стороны, словно ее сознание, не выдержав этого ужаса, покинуло ее физическую оболочку и обозревало все откуда-то сверху.       На самом деле она могла просто отключаться на какие-то секунды. Только бог знал и видел – что происходило в действительности…       От ощущения свободы не изменилось ничего ровным счетом, когда Крис откатился от нее. Воздух холодил мокрые бедра и ягодицы – совсем не так, как прочие участки ее взмокшего тела… Едва-едва боль достигла некой уравновешенной константы, где Вера могла попытаться с ней примириться. Но она понимала, что это лишь начало – воспоминания об этом вечере будут еще долго ее преследовать. Оставалось надеяться, что Крис даст ее ранам время поджить. Должен же он понимать, что при ином раскладе он рисковал…       Господи.       …лишиться своей матери.       Господи.       Вера расплакалась – как впервые за сегодня. Все испытания в ее жизни, все трудности, что были, есть и еще будут, через которые она пробиралась по пути к своей Голгофе, – отречение родителей, брак с нелюбимым человеком, нежеланная беременность, дальнейшие тяготы материнства, отлучение от мира, насилие, неопределенность будущего, страх и полная дифференцированность чувств – слились воедино и опустились на нее, теперь раздавливая, придушивая и насилуя вместо Криса. Крис все еще лежал рядом. Он просто лежал – так непринужденно, словно давно погруженный в сон. Вера посмотрела на него, внезапно осознав, что за все это время, начиная кухней и заканчивая спальней, – она практически на него не взглянула… До этого осознания Крис будто являл собой обобщенный образ всех тех испытаний, теперь же он был просто ее сыном. В нем не было ничего, что сообразовывалось бы с ее мучениями. Он был так же красив и даже капельку смазлив внешне, как и много лет назад, с еще не сошедшей с его лица полностью детской опрятностью черт…       Уже не видя ничего в слезах – Вера потянула руку, ужаленная жалостью       к нему.       Но он лишь откинул ее, как спугнул назойливую, севшую на плечо муху, даже не повернув головы.

🔪🔪🔪

      Это было даже приятно, знаешь. То есть – смыть с себя всю эту хрень. Кровь, сперма, пот, невесть еще какое дерьмо. Крис не любил всякие гигиенические процедуры и всегда затаскивал себя в ванну на одной силе воли, но сегодня он круто пропотел сначала за работой, а затем над матерью, так что это была вынужденная мера. После душа он спустился на кухню и чуть подкрепился – никакого уже обрыдшего печенья, в этот раз кое-что повнушительнее, дружище, запеченная в лимонном соусе треска с гарниром из киноа и черной фасоли, – после чего надел куртку и вышел под сырость ночной прохлады. На улице, между прочим, шел мелкий снег, так что он, дойдя до машины, не стал садиться в нее сразу: остался снаружи, выкуривая сигарету, млея под опускающимися на распаренное лицо снежинками. Зима Крису нравилась. Жаль, что ее вытесняла подступающая весенняя ростепель.       Сев в машину, ожидая, когда та прогреется, он залез в бардачок. Первой руки нащупали шапку Тоби, но ее грубая текстура могла поцарапать салон, поэтому он затолкал ее подальше и взамен достал более пригодную тряпку из микрофибры, коротая время за чисткой приборной панели. Особо заняться было нечем. В плане ночи вообще – спать Крису не хотелось, потому что он слишком поздно встал и к тому же успел вздремнуть минут двадцать в комнате матери. Наверняка завтра она будет орать на него из-за испорченной простыни – кровь очень тяжело отстирать, особенно по прошествии времени.       А знаешь что.       Похеру.       Раз сон не шел – он сделает кое-какие дела, дабы не откладывать на потом, как обычно. Надобно бы вернуть Тоби его шапку, а заодно и заехать в магазин за сигаретами. Правда, он не помнил – до скольких тот работал. Может, круглосуточно.       Лучше будет сначала расквитаться с этой задачей.       Ну а потом можно будет и ехать к Тоби.