Искра

      Он видит перед собой совсем ещё девчонку – любознательная и живая, иссушенные стебли трав крошатся под её пальцами, пока скрипучий старческий голос над левым ухом рассказывает об истинном волшебстве – Naturae vis medicatrix, необходимо лишь верить – таков закон, и закон этот суров.       Она играет с грубоватыми куклами и хохочет над их разрисованными лицами, пока со спины её обнимает брат – у маленькой Ольги все хорошо, любящие родители совсем рядом, только ладонь протяни, где-то в коридоре мурлычет большой рыжий кот – Ваське уже девять лет, он совсем заленился и обнаглел, но от заговорщицки протянутой под столом котлеты не отказывается.       Только вот сны – лица неизвестных людей, полные тёмные залы, жёсткий паркет сцены под ногами, часы, снег, картины с живыми глазами, календарные листы – всё это сплетается в душные кошмары, когда Оля просыпается в крепких объятиях матери далеко от своей постели, у самого кухонного окна.       Мессинг молчит и лишь наблюдает – ребенку достаточно опасений и страхов даже без его участия. Дрожащее тельце прижимает к себе отцовскую ладонь, потому что эти образы возвращаются снова, под веками вспыхивают всё чаще, случайно брошенный слова сбываются, и глаза людей стекленеют, когда она подолгу не отводит взгляд: учитель послушно рисует пятерку, продавец бесплатно протягивает мороженное, в транспорте уступают место не из-за вежливости.       Это пугает.       Но однажды девчонка вырастет.       И тогда он понадобится ей, потому что больше помочь никто не сможет.       Теперь у Ольги серые и пустые комнаты, безжизненные, без следов чужого присутствует, словно живёт здесь не человек, а тень, – из каждого угла за ней наблюдают, беззубые пасти скалятся, словно прицениваются к слабой и неопытной жертве, из груди которой рвется неизведанная сила.       Она не видит этого, не слышит и не понимает, всё блуждает среди старых книг, со следами чужой жизни и далёкого времени, оглядывается через плечо, теряется в тихом шепоте и заглушает его натянуто весёлыми песнями.       Оля не понимает, как к такому можно привыкнуть, но послушно пытается.       И ждёт.       Хрустальный шар обжигает руки холодом, остаётся напоминанием о неизвестном, жаждой понять хоть что-то из происходящего самостоятельно – вглядывайся же теперь без утайки в то, что явило собой твоё любопытство: терпкий цветочный шлейф, снежные комья у ног и синие-синие глаза.       Капли горячего масла не позволяют всецело отдаться размышлениям и попытке услышать шаги теней-чужаков за спиной, и Ольге становится почти спокойно, но всё так же беспокоит яркое желание увидеть наконец-то учителя и услышать объяснения хотя бы на некоторые вопросы, что шестнадцать лет преследовали её неустанно.       Только вот опасности здесь нет, как не пытается разглядеть её Оля, метаясь в постели зло и испуганно – кошмары из прошлой жизни отступают, так и остаются в книжных полках, и даже взгляд строгой женщины на картине на самом деле строг, но добр.       Хоть Ольга и понимает это только когда Вольф Мессинг переступает низкий порог вмиг посветлевшей комнаты.       Он всегда смотрит так внимательно, прямо в глаза, словно и не моргая – Оля впервые сталкивается с подобным и мнется неловко, у неё сотни тем, которые так хочется обсудить, но ей позволяют затронуть только три и этого чертовски, до обидного, недостаточно.       Но она начинает тонуть как только тема касается уроков – здесь столько всего неизведанного, что Ольга захлёбывается, набирает полные ладони и нетерпеливо хватается за все, вызывая поощрительно развернутые ответы и долгие взгляды – в них видно одобрение, она уверена в этом.       – Твоя искра может стать пожаром.       Здесь её дар – не проклятие.       Он смотрит на неё недовольно, и устало хмурит брови, когда случайно зацепив локтем книжную полку, Ольга вздрагивает испуганно, вскидывает на него виноватый взгляд и терпеливо ждёт его злых слов, словно на что-то другое он не способен вовсе, и это не то, что должно было из этого получится.       Тогда он говорит и в голосе его чувствуется понимание и сожаление.       И когда строгие мужские туфли сменяются на мягкие домашние тапочки, Ольга улыбается.       Теперь она спит спокойно.       Только порой ей сняться цепкие ветви-кандалы, что скользят у изголовья кровати, опутывая со всех сторон – эти путы захлёстывают странными эмоциями, заставляя теряться в длинных лабиринтов желаний, и так страшно шагнуть в их объятия.       Рассвет уносит всё с собой, но не позволяя Ольге вскинуть глаза на учителя – утром меняется всё, кроме него.       И тонкая ткань собственной ночной рубашки внезапно смущает.       Она наблюдает украдкой – неужели действительно пытается скрыть что-то это этого человека? нет нужды читать мысли, если все и так написано на лице, – впитывает каждую линию, а потом рисует набросками, когда руки её не слушают чужой пульс и не хрустят на пальцах холодной водой.       За это время рисунков накопилось уже две картонные папки, а чистой бумаги оставалось все меньше, и попросить Ольге неловко и стыдно – тогда придется объяснять для чего и как. Но только по тому, как порой он улыбается ей криво – (и даже в лучшем случае это можно считать только острым подёргиванием уголка его губ) – было и так понятно, что он всё знает.       А затем она спрашивает, роняя соль на свои запястья:       – Это война?       В её глазах до сих пор отпечатываются вспышки взрывов и мёртвых тел, девчонка захлёбывается страхом и горечью, приходит к нему и просит помочь, потому что как иначе, это ведь нужно остановить, они не могут пройти мимо, они ведь знают, как иначе, быстрее, предупредить, спасти.       И тогда ответы Ольга получает на многие вопросы.       Он смотрит куда-то сквозь неё, потемневшими от горечи глазами – когда-то давно его собственные слова звучали так же, он жаждал предотвратить и уберечь, каждый раз начиная сначала, даже если не получалось.       Вольф Мессинг помнит обо всех, чье будущее видел.       И он спасает её от этой участи.