Агарь, Агарь

      Решение пришло как-то сразу. После того как он в очередной раз позорил себя наблюдая в невежественной толпе за пляской маленькой цыганки. Девушка легкая как ласточка, подвижная как огонек, порхала перед ним и всеми прочими любителями поглазеть. Она была так близко, казалось, стоило лишь протянуть руку и можно было бы схватить её, пережать тонкую шею, остановить дьявольскую пляску. Но он не смел, пока не смел. А девушка продолжала глумиться над ним, над его саном, над заслугами и умом. Все было нипочем резвой плясунье, её не останавливали ни запреты, ни угрозы. Священник многое бы отдал, лишь бы она навсегда куда-нибудь исчезла, покинула бы этот город и его жаркие беспокойные сны. Он был слаб и слабости своей стыдился словно проказы, уродливой болезни разъедающей чистую душу. Всю осень несчастный не знал покоя, еще больше седины прибавилось в редких волосах. К Рождеству он задумался о смерти, после того как отгремели последние праздничные шутихи, решение укрепилось.       Новый 1482 г. Клод Фролло начал с тщательной подготовки к собственному самоубийству. Совершить его планировал в монастыре, с мрачным удовольствием архидьякон представлял как будут поражены братья когда обнаружат его посиневшее тело висящее в петле. Смерть от повешения далека от идеала, но она могла причинить окружающим массу хлопот: от необходимости снять самоубийцу до стремительной процедуры захоронения. Кому-то придется долбить застывшую землю, а кто-то будет писать отчеты и заключения объясняющие самоубийство в святых стенах. Почему-то ему хотелось, чтобы другие хотя бы раз в жизни похлопотали по нему. Ведь кем он был всю свою жизнь, как не удобным человеком? Послушное дитя, примерный ученик, хороший брат, внимательный пастырь. Все, хватит с него! Пусть посуетятся! Пусть младший брат — этот оболтус и шалопай возьмет ответственность за свою жизнь на себя. Пусть епископ Парижский поищет второго такого дурака, настолько честного, что ни разу в жизни не попросил ничего для себя и не запустил руку в тот поток пожертвований, который шел прямиком к сытому прелату. Пусть Куактье сам сочиняет микстуры для вечно хворающего короля! Королевский лекарь был сказочно богат, но разве он хотя бы раз отблагодарил скромного архидьякона за его труд и мастерство? Да, где же там!       И, наконец, она! Эта девка! Её появление стало последней каплей, переполнившей чашу терпения. Хрупкая плясунья обернулась той соломинкой, что переломила хребет верблюда. Неужели Господь мало карал его? Смерть горячо любимых родителей, насмешки сверстников, нравственное падение милого Жеана? А неудачи в поисках философского камня?! К чему еще посылать ему самую прекрасную женщину на свете, которая смотрит на него как на вошь и всякий раз стоит ей услышать его голос на прелестном лице появляется пренебрежительная гримаска! Да, как она смеет! Он проклянет ведьму! В минуту когда откинет ногой стул и будет продолжать проклинать во время бурной агонии. Повешенные исторгают из своего тела все мерзкие жидкости сокрытые в нем, в том числе и семя. Что же, агония станет его брачной ночью, заменит миг блаженства с этой черноглазой ведьмой. И, пусть мертвое тело заслужит ругани монахов, что будут убирать за ним — это станет высшей точкой его злорадства.       Раздираемый изнутри страстями, внешне он являл полное спокойствие и отрешённость. Напоследок архидьякон принялся приводить в порядок дела, дописал отчеты, сделал внушения некоторым подчиненным. Все земельные владения перейдут к Жеану, опекуном был назначен Шармолю, которому Клод завещал несколько алхимических фолиантов, вот старый олух обрадуется! Вечером 2 января, архидьякон провел последнюю службу и удалился в свою келью-кабинет. Здесь он достал заранее приготовленную пеньковую веревку, перекинул её через проходившую по потолку каменную балку, затем связал концы веревки в подобие петли. Архидьякон поставил стул, взобрался на него и накинул вожделенную удавку на свою длинную шею. Это его акт мести! Собираясь уже оттолкнуть стул он внезапно вспомнил о том, кто с его кончиной лишился бы единственного покровителя. Квазимодо! Доверчивый свирепый мальчик, которого он взял на воспитание из смеси сострадания и нехитрого расчета, заслужить младшему брату место в раю. Что станет с ним, глухим и убогим? Их всех людей, его приемный сын был самым невинным, не заслужил он участи быть выброшенным на улицу. Клацнув от досады зубами, священник снял петлю и слез со стула. Надо было подумать, как бы устроить верного Квазимодо, надежды на Жеана никакой не было — этот шалопай наверное с радостью продаст бедного горбуна предприимчивым и беспринципным итальянцам, которые переправят несчастного в Салернскую школу, где его разделают и будут демонстрировать всем желающим. От этой мысли священник вздрогнул, насчет человеколюбия любимого брата он не обманывался. Священник сел за стол и переписал завещание, завтра он навестит нотариуса у которого хранилась прежняя версия. К тому же следовало обратиться с просьбой к епископу, чтобы тот письменно подтвердил пожизненный найм Квазимодо в качестве звонаря собора Нотр-Дам. Из-за этих хлопот священник вместо запланированного самоубийства ограничился банальным сном.       Утро 3-го января началось с метели, Клод подумал, что это было сделано нарочно, дабы осложнить ему задачу. Закончив с необходимыми делами он отлучился из собора до конторы нотариуса, почтенный Грегуар Монфильи лишь покачал головой. К чести нотариуса он не стал спорить или пытаться отговорить мэтра Фролло, если тот считает такой вариант завещания приемлемым, то значит быть посему. Хотя странно, что почти все имущество архидьякон отписал звонарю Квазимодо, а не родному брату, неужели все слухи по поводу того, что чудовищный горбун бастард священника верны? После нотариуса архидьякон направил свои стопы к епископскому дворцу. Непогода усиливалась, с каким-то затаенным злорадством он подумал, что цыганка сегодня не сможет выступать, значит кто-то останется без горячего очага и ужина. А вот, согласись она перейти к нему на содержание, то никогда бы столь вульгарные проблемы как добыча пропитания и хвороста, не омрачили бы её прелестную головку. И не то, чтобы он у неё спросил, но как-то заранее смирился с отказом. Бурча про себя о глупости цыганок, священник почти налетел на одну такую, удивительно некрасивую девчонку в пестром платке.       — Смотри куда идешь! — грубо крикнул он на неё, силясь разглядеть сквозь снег, кто перед ним.       — Простите, господин хороший, — девушка улыбнулась кривыми, но белыми зубами. — Видите, какая погода, лопни мои глаза!       — Это можно устроить, — процедил он отворачиваясь от незнакомки.       Как так получилось, что Эсмеральда принадлежала к племени этой египетской саранчи. Она с её утонченной красотой, была там так же уместна, как мул в церкви. Сравнение почему-то показалось ему таким забавным, что он громко расхохотался чем изрядно испугал идущих рядом горожан, но цыганка, которую он чуть не сбил смотрела ему вслед с улыбкой, какой хороший господин и как весело смеется!

***

      Епископ недолюбливал Клода Фролло, хотя и признавал его административные способности, просьбу архидьякона он нашел странной. Но поразмыслив Луи де Бомон сообразил, что это была первая просьба, которую он слышал от Фролло, тогда как другие подчиненные донимали его и днем, и ночью клянча для себя каких-нибудь преференций. Гордый архидьякон никогда не опускался до просьб и вот надо же и он созрел, правда просил не для себя, а для своего чудовищного воспитанника. До епископа доходили слухи, что звонарь мог быть внебрачным сыном Клода Фролло, но сопоставив как-то возраст одного и другого епископ отринул эту мысль, разве можно зачать в шестнадцать лет будучи самым примерным школяром колледжа Торши? Хотя сейчас, когда архидьякон явился просить за воспитанника сомнения вновь посетили епископа. Он удовлетворил просьбу архидьякона, отдал распоряжение секретарю, чтобы тот красивым почерком изложил все в письменном виде, после чего скрепил документ своей подписью и печатью, и все под пристальным взором священника. Сдержанно поблагодарив епископа, несносный Клод Фролло забрал документ и вновь направился к нотариусу, тот благожелательно принял на хранение ценную грамоту. По дороге в собор он как волк в поисках добычи оглядывался ища взглядом цыганку с козой, но из-за метели почти ничего нельзя было увидеть. Он не подозревал, что за ним некоторое время следовала маленькая женская фигурка.       Оказавшись за стенами собора, архидьякон сердито отряхнул с себя снег и с чистой совестью направился к себе. Веревка с петлей соблазнительно свисала с балки, вот его возлюбленная, та, что готова сжать в последнем страстном объятии его шею. Довольно потирая руки он вновь подставил стул, но как только священник вознамерился взобраться на него в дверь кто-то постучал. Ругаясь про себя последними словами, архидьякон убрал стул и закинул веревку на балку. В дверь продолжали тарабанить, священник рывком распахнул её и перед ним предстал мокрый и заплаканный младший брат. Дурное предчувствие сжало сердце.