Исповедь неполноценного человека

В воздухе витает неприятный аромат тающего воска, ладана* и напускной святости, выжигая лёгкие насквозь и оставляя там огромную дыру. Осаму знал, уже ничего святого ни от него, ни от этой церкви, ни от Отца, сидящего напротив него, не осталось. Каждый, кто приходит сюда — глубоко греховен, и от своих грехов избавиться не в праве. Каждый до едина в этом мире погряз в пороках. Мы рождаемся уже нечистыми. От этого невозможно избавиться. Руки, укутанные в белоснежные полоски бинтов, сложены в молитвенном жесте. Колени болят от сидения на холодном и твёрдом полу. Это лучше, чем чувствовать вину за свои грехи. Даже если наказание себя физическим путём и моральным унижением — грех, Дазаю всё равно, он считает это вторым путём искупления своих самых ужасных грехов. Первое — исповедь. Исповедь человека неидеального и порочного. Исповедь перед Святым Отцом. Исповедь перед Богом. Одно и то же. Святой Отец уже давным-давно заменил юноше Бога. Он был выше всего. Выше материального и духовного. Выше Бога и всей Вселенной. — Я согрешил, Отец, — сорвалось с тонких обкусанных губ, а забинтованные до жути тонкие пальцы сжались сильнее. В изящных по-аристократичному белых руках звякнули чётки. Кажется, под этой болезненно-сероватой кожей можно было очень чётко разглядеть струящиеся по всему телу реками и развилками венки. Полы черных одежд приподнялись — Фёдор закинул ногу на ногу. — Все мы грешны, Сын Мой, — на лице не дернулось ни единого мускула. Властный взгляд упал на опущенную вниз макушку. — Кроме тебя. Ты обязан повиноваться приказам Божьим. Подними свою голову. Исключительное послушание. Стеклянный взгляд пустых глаз упёрся в крест, свисающий с чужой шеи. — Посмотри на меня, — в очередной раз приказал Достоевский. Под гнётом Святого Отца юноша становился лишь мальчишкой. Нет, даже не так. Он становился ничтожным маленьким насекомым, которое можно раздавить в любой момент без особых усилий. Голос Отца был подобен звону колоколов. Он добирался до каждого уголка твоей души и тела, заставлял подчиняться, заставлял желать предаться одному из семи смертных грехов — похоти. Умереть от рук Отца звучало отличной идеей. Но даже это не упасёт Осаму от попадания в ад, туда ему выстлана красная дорожка уже давным-давно, и он это понимал. Но если это — цена нахождения рядом с Фёдором, то юноша готов на всё. — Ты же знаешь, что за всё следует кара, верно? — на лице мелькнула слабая ухмылка. — Но ты раскаялся, Сын Мой. Я дам тебе поблажку. Кажется, Осаму хотел расплыться в довольной улыбке, но осёкся. — «А потому, учите ваших детей, что все люди повсюду должны покаяться, иначе они ни в коем случае не смогут унаследовать Царство Божье, ибо ничто нечистое не может пребывать там или пребывать в присутствии Его; ибо, на языке Адама, Человек Святости есть имя Ему, а имя Единородного Его Сын Человеческий, Сам Иисус Христос, Судья праведный, который придёт в зените времени». Глава 6 стих 57 Евангелия от Иоанна. Да воздастся тебе за твоё покаяние, Сын Мой, — бессвязные буквы выпорхали с чужих уст, образуя слова. Слова образовывали предложения. Свет, золотистой рекой льющийся из круглого окошка, падая на затылок Достоевского, напоминал нимб. — Встань, Сын Мой, не бойся кары Божьей, — на трясущихся ногах Осаму поднялся, глазами, полные доверия, глядя чуть вниз — на Федора. Он так же встал, величественной фигурой возвышаясь над юношей. Рука с чётками зарылась в каштановые волосы, оттягивая те наверх, заставляя поднимать голову выше, смотреть прямо в глаза, повиноваться и раскаиваться в сотворённых грехах. Вторая рука замахнулась, звонким эхом раздался шлепок. С уст Дазая сорвался тихий вдох, не более. Ещё один удар, но уже грубее. Щека раскраснелась. На пах стало давить неприятно-сладостно, тягуче. Господи, лишь бы Отец не заметил. Рука скользнула к забинтованной шее, охватывая и сжимая Адамово яблоко. Он заметил. Кажется, Господа не существует. Вместо него у Осаму свой личный — Фёдор Достоевский. — Сожалеешь ли ты о совершённом? — Да, Отец, — тихо пролепетал Дазай, не смея отводить глаз. — Громче. — Да, я сожалею, Отец. — Молодец, — прошептал Фёдор, расслабляя руку на чужих волосах. — Ты всё равно греховен, мальчик Мой. Твое раскаяние не полное. Скажи свой главный грех. — О чём Вы, Отец? — намного проще прикинуться, что ты ничего не знаешь. — Скажи, — отрезал, почти прорычал Достоевский, сжимая руку на шее крепче. — Я, кх-х, я развратен. — Отлично, вот так, — он сел, а рука скользнула к чужим одеждам, прямо через них сжимая руку на твёрдом паху. — Хочешь ли ты это исправить, Сын Мой? — Конечно, Отец. — Прекрасно. Садись, — белоснежная рука похлопала по черным одеждам на согнутых коленях. Юноша послушно сел. Сел аккуратно и медленно, без лишних движений, не желая гневать Фёдора. Он взял в руки крест со своей шеи, чуть приподнимая. — Целуй. И Осаму и вправду целует холодный металл креста. Обычная процедура в религии, но, несмотря на всё, Дазай был от изначального замысла религии далёк. Он вкладывал в это прикосновение не любовь к Господу и просьбу о его милости. Это была просьба о милости Отца, жест любви парня к нему. «Богохульничество», — скажете вы. Да. Считают ли так Дазай или Фёдор? Нет. Они давно отошли от святого и чистого. Они лишь делают вид, что чисты. Они оба погрязли в грехе на двоих. И гореть в аду, уж точно, они будут вместе. Костлявые пальцы залезли под одежды юноши, поднимая их и оголяя ягодицы. — Какой же грязный мальчишка, ты точно греховен до мозга костей. На оголённой коже остался отпечаток от чужой ладони. — Простите, Отец. — Ты должен молить о прощении у Господа. Но всё, о чём ты просишь, это покаяния за грехи свои. Иногда мне кажется, что ты грешишь специально, Сын Мой. Вот чёрт. Он догадался. Тонкие губы поджались, образовывая розовую полоску. — Нет, Отец. — Я чувствую твою ложь. Не пытайся, — он нахмурился. Ещё один шлепок. За следующим раздался сдавленный стон. Забинтованные руки легли на хрупкие плечи Фёдора, крепко сжимая на каждом шлепке. — Слезь, — очередной приказ беспрекословно выполнен. Дазай вновь сел на колени перед Фёдором. Тот, в свою очередь, поднял полы одежд, закрепляя их на талии. Осаму уже знал, что ему делать. Подняв взгляд в пустые, пробирающие до дрожи лиловые глаза он словно спросил разрешения на действия. Слабый кивок. Руки неуверенно прошлись по чужим бёдрам, от колена поднялись вверх. Пальцы ловко подцепили край нижнего белья, приспуская. Перед лицом парня предстал вставший член. Он неуверенно обхватил его губами, чувствуя, как ладонь Отца вновь оказалась в волосах. Она грубо толкает вниз, заставляя прикрывать глаза и бороться с рвотным позывом, расслаблять горло. В уголках глаз тут же скапливаются слезинки. Чужая рука двигается резко и властно, даёт понять, что это и вправду наказание за его преступление. Но есть ли вообще между ними грань? Она стирается, заставляет помещение вокруг них распадаться и остаются только эти двое. Фёдор вершит грех. Фёдор изливается в чужой рот с тихим кряхтением. Юноша поднимает на него взгляд. — Господь обязательно отпустит твои грехи, даже если ты будешь продолжать их вершить.

И, конечно же, Дазай будет.