Лавандовый раф

Это была самая странная попойка в жизни Разумовского. Голос Птицы тянулся, будто пел. Он то шептал, то резко обрывал фразы, скрипел, как ржавая петля, то вдруг звенел, как тонкое стекло. Он рассказывал, как оберегал маленького Серёжу на дворовых улицах, как незаметно поддерживал его в институтские годы, как помогал во время бессонных ночей над Vmeste. Разумовский поначалу смеялся скептически, хмыкал, но чем дальше, тем сильнее чувствовал: правда есть. В каждом слове — правда. И в каждой паузе — тоже. — Ты думаешь, это все случайные люди? — цокнул Птица, и звук отозвался в висках, как капли по стеклу. — То защитят тебя от хулиганов, то подскажут ошибку в коде, то похвалят на пустом месте. А это я. Я всегда рядом. А ты… ты меня бросаешь из-за ерунды. У Сергея потяжелели руки, он схватился за голову, будто хотел удержать мысли, разбегающиеся во все стороны, как тараканы от света. — Я тебе благодарен, — сипло произнёс он. — Но пойми… из-за нас… убили людей. Настоящих, живых. Одно дело — жирные богачи, другое — их дети. Я не хочу крови! — Глупый, — Птица щёлкнул пальцами, и звук разошёлся по комнате, как выстрел. — Их всё равно не избежать. Смерть Чумного Доктора — символ. Завтра ночью люди выйдут на улицы, и остановить их будет некому. Без меня ты не справишься. У тебя двенадцать часов. Принимаешь меня — решаем всё жёстко. Отказываешься — остаёшься один на один с теми, кого сам породил. Сергей поднял голову. Комната пустая. Только лампа тускло жужжит над столом. Губы пересохли. Горло дернуло, и он залпом допил остатки из бутылки, чувствуя, как горячий спирт прожигает его насквозь, до самого желудка.

***

В это время по тёмной трассе неслась машина. Всю дорогу Карина плакала. Слёзы сушили глаза, щеки щипало, голос саднило от всхлипов. Она ехала в джинсах, старом топике — и ничего при себе. Ни вещей, ни документов. Только дрожь в пальцах и колотящееся сердце. Её везло в загородный дом к Сергею Разумовскому. К нему — и это пугало даже сильнее, чем оставленный позади кошмар. Такси остановилось. Холодный воздух щёлкнул по коже, когда она вышла. В темноте над ней навис гигантский дом — окна чёрные, как пустые глазницы. Она расплатилась с водителем и осталась одна перед воротами. Рука дрожала, когда она вытерла слезу, и металл калитки отозвался холодом в ладонь. Несколько секунд — и её тихие стуки растворились в гулкой тишине ночи. Разумовский, пьяный до мутной плёнки в глазах, услышал этот стук. Сердце ухнуло: неужели Птица вернулся? Но дверь всё же пришлось открыть. В следующее мгновение в его руки буквально рухнула девушка. Тёплая, дрожащая, пахнущая улицей и солью слёз. Он машинально обнял её, погладил по плечу, и сквозь алкогольный туман узнал — Карина. — Карина… что с вами? — голос его неожиданно стал мягким, почти трезвым. Он приподнял её подбородок — и похолодел: губа рассечена, кровь блестит в темноте. — Пойдёмте в дом. Немедленно. От него резало нос алкоголем, и Карина морщилась, но не отстранялась. Напротив, прижималась к нему всем телом, зарывалась лицом в ткань халата, цеплялась за талию, словно за спасательный круг. Уткнулась, плакала, дышала судорожно, а он держал, гладил её по волосам и молчал. В гостиной он посадил её и метнулся за аптечкой. Пахнуло аптечным спиртом, когда он пропитал вату перекисью. Карина закрыла глаза, но сама руку не подняла. Пришлось ему. Осторожно, с какой-то трезвеющей сосредоточенностью, он коснулся её губ. Она поморщилась, зашипела, как от ожога. Всего лишь ранка — но кровь текла так, будто прорезали половину губы. — Кто это сделал? — тихо спросил он, дунув на её губы, будто хотел снять боль. — Он… — голос дрогнул. — Бывший. Я сказала ему, что не собираюсь быть прислугой. Он ударил. А жить негде… мою квартиру продали… — она запнулась. — Я не хочу об этом. Сергей слушал и считал секунды. Полиция — рядом. Скоро будут обыски. В компьютере — записи Доктора, компромат, доказательства. Через пару часов вернётся Птица. И он пьян до одури. В городе им конец. Здесь — тоже. — Вы не обязаны ничего рассказывать, — наконец произнёс он. Голос дрогнул, но он попытался улыбнуться. — В такие минуты меня всегда спасали прогулки. Ночь, воздух… Хотите? — Вы предлагаете… погулять? — Карина вскинула глаза, всё ещё в слезах, но на секунду растерянно удивилась. — Даже пикник устроим. Чай, плед. Всё будет. Она только кивнула. Попросила умыться. Когда скрылась за дверью ванной, Сергей почти бегом обошёл комнаты: проверил стол, шкаф, ноутбук. Следов — минимум. Чайник завизжал пронзительно, как сирена. Он собрал плед, печенье, термос, сунул всё вместе с ноутбуком в рюкзак. На секунду сжался при мысли об Олеге Волче — этот рюкзак ведь он дарил. Но сейчас главное — Карина. Её нельзя подставить. В ванной вода стекала в раковину. Карина, глядя на своё лицо в зеркале, чувствовала чужую усталость в собственных чертах. Она провела ладонью по мокрой коже, поправила волосы и вышла. — Я готова, — сказала она тихо. Разумовский подал ей руку, помог встать. Закинул рюкзак на плечо. Щёлкнул выключатель — дом погрузился во мрак. Тишина накрыла их, только чайник на кухне ещё остывал, потрескивая металлом. Через пятнадцать минут здесь уже ничто не скажет, что они когда-то были внутри.