Лавандовый раф

Он всё ещё сидел за столом, погружённый в экран, хоть на часах уже почти десять вечера. Тусклый свет монитора бросал холодные голубые блики на его лицо, на полупрозрачные волосы, которые падали прямо на глаза. В комнате стояла почти полная тишина. Карина медленно подошла к столу. Каждый её шаг отдавался тихим стуком каблуков по деревянному полу, эхом отражаясь от стен комнаты. Он услышал это с той острой точностью, которую обычно давало только внимание, когда кто-то рядом — и сразу ощутил присутствие. Её дыхание, чуть учащённое, слегка смешивалось с запахом летней свежести, принесённой из улицы, где уже холодел вечер. — Серёж, мы можем поговорить? — голос дрожал, но она пыталась держать ровный тон. Она смотрела прямо в него, но взгляд его остался за занавеской волос, не встречаясь с её глазами. — Нет. Нам не о чём говорить. Он не отрывал взгляда от экрана, будто слова вообще не касались его. Но каждый нерв в её теле дрожал, словно её собственное молчание звенело громче слов. — Серёжа? — прошептала она, с лёгким замешательством, обойдя стол и резко повернув стул к нему. — Говори, что случилось?! Этот урод тебе что-то наплёл про меня?! Он поднял голову. Золотисто-жёлтые глаза — чужие, пронзительные, сверкающие, как солнечные всполохи на тёмной воде. Взгляд был настолько острый, что пробивал до костей, заставляя сердце биться быстрее. — Никто мне ничего не плёл. Что тебе вообще нужно? С Серёжей так общайся, а ко мне лезть не надо! Карина сделала шаг назад. В её сознании пробежала лёгкая дрожь, но страх она старалась не показывать — нельзя. Но и отступать она не собиралась. — Кто ты…? — Я почти как он, — голос звучал ровно, холодно, но не без нотки издёвки, — только характеры у нас совершенно разные. Называй меня, как хочешь, если не собираешься уходить. Но и мешать мне не стоит. Зря, конечно, Серёжа тебя сюда притащил, но он не знал, что есть я. А теперь знаешь. Всё поняла? Отстанешь? Карина сделала шаг в сторону окна. Воздух в комнате был душным, горячим, как натянутое одеяло, и каждый вдох давался с усилием. Она открыла створку, впуская ночь, свежесть смешивалась с лёгким запахом мокрой земли и увядающей листвы, заставляя сердце замереть. Он наблюдал за ней молча, ощущая каждый её жест — то, как она поправила волосы, как лёгкая дрожь пробежала по плечам, как жаркое дыхание смешалось с холодом ночи. Серёжа внутри него — чужой и непредсказуемый — чувствовал, что присутствие этой девушки нарушает его порядок, но одновременно и притягивает. Вздохнув, он дописал, что нужно было на компьютере. Стул слегка скрипнул под ним, когда он встал. Тело было напряжённым, мышцы помнили весь день — усталость, гнев, раздражение. Душ — холодный поток воды смоет всё, что накопилось, оставит лишь чистоту и пустоту. Он направился в ванную, слыша, как ночной город сквозь открытое окно доносит слабое гудение машин, редкие шаги прохожих, далёкие собачьи лайки — всё это обрамляло его вечер, в котором уже не было места ни для сомнений, ни для усталости. Ей хватило буквально трёх минут, чтобы прийти в себя. Лёгкий прилив воздуха из окна, шум редких машин на улице, запах ночи — всё это будто помогало осознать происходящее. Решение родилось мгновенно: нужно принять его таким, какой он есть. Или… теперь правильнее было бы говорить «какой они есть»? Сердце стучало быстро, но ровно, внутренний голос успокаивал: молчать тоже не вариант. Она любит его, несмотря на всё. Вернувшись в постель, Карина накрылась одеялом по грудь. Её пальцы медленно сжали ткань, словно в ней можно было упрятать тревогу. Она пыталась уснуть, но мысли рвались наружу, прыгая по событиям ночи. В комнате было тихо, только лёгкое поскрипывание дерева под ногами ощущалось как присутствие кого-то ещё. Он стоял у двери, в себе, в тёмной части — той, что обычно пряталась за образом Серёжи. Он не собирался с ней разговаривать. Лечь в одну кровать — другое дело. Не просто трудно; невозможно. Ему казалось, что любое движение, любое дыхание нарушит хрупкую грань между ними. Приняв душ, смыв остатки дневной усталости и раздражения, он вернулся в комнату. Сердце чуть замерло — там была она. Инстинктивно он остановился у кровати, не решаясь сесть, не решаясь нарушить её пространство. Интересно, когда он стал заботиться о чужом удобстве? Он, кто привык к пустоте, к абсолютному контролю. Но теперь… Карина тихо дышала, делая вид, что спит. Её грудь медленно поднималась и опускалась под одеялом, каждое дыхание словно растворяло тяжесть его внутреннего мира. Он осторожно лёг рядом, стараясь держать дистанцию, но внутренне напряжение держало его каждую мышцу в тонусе. Он лежал, смотрел в потолок, и тёмная часть сознания шептала ему: «Спокойно, Карина, я тебя не тронул». Но её мягкий запах, тёплое присутствие рядом — всё это давило, сбивая с привычного ритма. Минуты тянулись, а потом ощущение чужой руки на его собственной заставило внутренне напрячься. Лёд в душе сжался, но где-то глубоко он почувствовал странное тепло — польщен, что кто-то настолько смелый, чтобы не бояться. — Я прекрасно чувствую твою руку, которую могу сломать, если не уберёшь, — прохрипел он, голос грубый, чужой Серёже. Карина нахмурилась, но не убрала руку. Дрожь проскользнула по спине, но смелость не покидала её. Он повернулся к ней, жёлтые глаза сияли в полумраке, взгляд острый и пронзительный. — Хочешь сломать? Ломай. Убей меня, — её голос был тихим, но твёрдым, без страха. Он не ожидал. Обычно страх сразу подчинял людей. Но не её. Сердце его сжалось от удивления и раздражения одновременно. Он сжал локти, нахмурился. — Нахер ты мне нужна? Убивать тебя ещё? Сказал по-хорошему: убрать руку. Или тебе нужно выпендриваться? До сих пор не поняла, что я не твой любимый Серёжа? Карина резко села на кровати. Лёгкий скрип одеяла, дыхание участилось, но взгляд был твёрд: — Я поняла всё! И не собираюсь уходить отсюда. Поняла? Если уйду, то только когда вы оба меня выгоните. Или ты убьёшь меня. Он выдохнул с раздражением, тёмная сторона хмыкнула: — Ты что, самая смелая? Не забыла, с кем разговариваешь? Я могу прямо тут тебя… да только мне нахер не нужна. Оставайся, только руки свои не распускай. Их глаза встретились в полумраке, напряжение висело в воздухе, смешиваясь с дыханием, запахом постели, тихим шумом ночи. Он и она — два мира, два сознания, связанные мгновением, когда мир вокруг перестал существовать. Для него это был настоящий шок. Никто раньше не осмеливался говорить с ним так, словно он обычный человек. Она не боится, и это задело его гордость до глубины души. Он привык, что страх и трепет окружающих — его естественное состояние. Все должны бояться. Все должны чувствовать, что их жизни зависят от него. — А если и смелая? — прохрипел он, голос низкий и хриплый, как скрип старого дерева. — Я вижу прекрасно, с кем говорю. Мои руки. Захочу — распущу! Карина с этой угрозой лишь легла на кровать, резко отвернувшись, забирая одеяло. Она не шла на контакт, а просто подчинилась своим желаниям. Одеяло было большое, на всю кровать, но теперь его почти полностью не было у него. Он ощутил холод от этой потери, но не растерялся. — Ты совсем охренела? Тут не только ты одна, не забывай! — прогремел он, и мгновенно схватил край одеяла, резко дернув его на себя. Силы в нём было достаточно, чтобы всё полотно мгновенно оказалось у него. Карина лишь вздохнула, поджала под себя ноги и закрыла глаза. Пусть забирает, подумала она, всё равно уснёт. Правда, холод октября уже проникал в комнату, стены не согревали, и без одеяла ей будет непросто. Она прикрылась частично, свернувшись калачиком, и вскоре тихо заснула, дыхание медленно выравнивалось. Он наблюдал за ней, чувствуя странное раздражение и одновременно лёгкое любопытство. «Так просто сдаться?» — думал он. «Так неинтересно». Ему хотелось борьбы, вызова, реакции. Но она просто свернулась и спала. Ну и пусть. Сама виновата, что решила идти на этот трюк. Может, к утру ей перепадёт краешек одеяла — тогда посмотрим. Глубокой ночью часы на его запястье завибрировали, едва ощутимо. Будильник. Обычно в это время он вставал, шёл вершить правосудие, исправлять то, что считал неправильным. Но сейчас никого не было на примете. Никто не нуждался в наказании. Карина спала, но без одеяла. Он медленно поднял руку и осторожно накрыл её плечо. Тело её было ледяным, холодно, словно ледяная вода растекалась по коже. Чувств жалости не возникло, желания лечить тоже. Но инстинкт подсказывал — надо аккуратно, не навредить. Он накрыл её одеялом, аккуратно расправил, затем лёг ближе. Его дыхание смешалось с её тихим сопением. Он закрыл глаза, погрузившись в сон, и впервые за долгое время позволил себе расслабиться.