Лавандовый раф

Девушка даже не успела осознать, что произошло. Он произнёс её имя — тихо, почти шёпотом, но с какой-то непривычной мягкостью, и голос его словно изменился, стал глубже, теплее, обволакивающим. Карина медленно обернулась, и её взгляд зацепился за глаза. Голубые, как хрусталь, они смотрели на неё так, будто пытались рассказать целую историю без слов. Серёжа стоял рядом, совсем безобидный, как ребёнок, которого бояться нельзя. — Серёжа…? Это ты? — прошептала она, и дыхание непроизвольно сбилось. — Я, конечно. Кто же ещё? — ответил он, но в его голосе уже сквозила растерянность. Слова застряли где-то между ними. Серёжа сам не понимал, что происходит. Кто ещё, если не он? Вместо объяснений он вздохнул, тяжело и одновременно облегчённо, и крепко обнял её. И Карина почувствовала это: тепло его тела, запах лёгкой пудры на волосах, сердцебиение, которое совпадало с её собственным, и тихое, почти неслышное дрожание плеч. Может, она и правда не обиделась, просто устала… И тогда его объятия должны были лечить её так же, как когда-то они исцеляли его самого. Только оказавшись в его руках, она окончательно убедилась — это действительно он. Сердце её сжалось, и, не раздумывая, она ответила на его объятие так же крепко, как давно хотела. — Я скучала по тебе, — прошептала Карина, ощущая, как руки Серёжи, тяжёлые и тёплые, обвивают её, словно защищая от всего мира. — Мы же всегда вместе, — ответил он, улыбаясь, но эта улыбка была странно напряжённой. — Так как же ты можешь скучать? Только… почему так сильно болят руки… и… что это? — он провёл пальцами по царапинам, оставленным, по всей видимости, в суете или страхе. — Я… ничего не помню. Серёжа засмеялся, смех дрожал, как струна, и он ещё сильнее прижал её к себе. Но тут, как тень, скользнула мысль — мгновенно пронзила его сознание, и улыбка исчезла, как будто кто-то выключил свет. Внутри что-то шевельнулось, знакомое с детства, старое и пугающее. Может, она видела это… и всё расскажет? — Карин… что произошло? — голос стал низким, почти ломким. — Только не ври. Скажи, как есть. В груди Карина сжалось. Его глаза… такие доверчивые и одновременно испуганные, словно он положил на неё всё, что у него было. Говорить было трудно, но он сам попросил — и значит, надо. — Серёж… есть ещё один ты… — слова вырвались дрожащим шёпотом. Серёжа замер, словно удар молнии пронёсся сквозь всё тело. Он отстранился и медленно сел на край кровати, лицо побледнело. Эмоции будто растворились, оставив только страх — не за себя, а за неё. — Значит, оно снова… — голос дрожал. — Он тебе ничего не сделал? И что вообще произошло? Что он говорил? — Нет… — Карина чувствовала, как её руки дрожат, а горло сжимается. — Он мне ничего не сделал и не сделает… Но Серёжа… кто это? Почему ты сразу мне не сказал? Обида накатила волной, горячей и колючей, как ветер перед грозой. Хотелось закричать, ударить кулаком по стене, вылить всю накопившуюся злость. Почему он молчал? — Потому что… — его голос сорвался, сиплый, с трудом сдерживающий эмоции. — Не хотел, чтобы ты ушла! Я сам не думал, что он вернётся… Это… Я даже не знаю, как его назвать… Он другой. Совсем другой. Он может сделать что угодно… а я даже не вспомню! И в этот момент Карина поняла страшную правду — пока чужое сознание завладевало его разумом, могло произойти всё что угодно. И он боялся не за себя, а за неё. И всё равно она осталась. Не испугалась. — Серёж… — Девушка медленно приблизилась, почти скользя по полу мягкими шагами, и обняла его. — Я всё поняла. Я не ушла, потому что люблю тебя. И не уйду. Да, мы с ним немного ругались… Но это неважно. Всё равно это твоя личность. Серёжа замер, слова застряли в горле. Ответить было невозможно. Обнять её в ответ — тоже. Потому что всё, что ему нужно было сказать, уже произнес Птица, и теперь всё зависело от него. Вчера, если бы Денис не появился в нужный момент, исход был бы иным… Серёжа всегда был зависим от чужой поддержки, никогда не действовал полностью самостоятельно. Но сейчас Карина знала всё, понимала. И даже Птиц дал им время — позволил эти объятия, эти тихие, почти невидимые проявления нежности. Но теперь ей придётся держать дистанцию. — Прекрати обнимать и отойди, — сказал Серёжа ровно, но с лёгкой дрожью в голосе. — Всё узнала? Молодец. Ах да… забыл сказать, что есть ещё одна вещь. Но ничего, позже узнаешь. Карина сжала губы, глаза сузились. Её сердце дернулось. Не успела она толком пообщаться с Серёжей, как вдруг появился второй. Девушка автоматически шагнула назад, почувствовав лёгкую тревогу. И что это за «ещё одна вещь», о которой ей предстоит узнать? — Как… тебя звать? — спросила она, осторожно, почти шёпотом, словно пыталась удержать пространство между ними. — Называй, как хочешь, — ответил он, слегка откинув голову. — Мне не принципиально. Мы уже вроде как знакомы. Кстати, готовишь неплохо. Думаю, мы подружимся, если не будешь всё время ошиваться вокруг меня. На его лице появилась слабая улыбка — тонкая, почти декоративная, больше для красоты, чем для выражения настоящих чувств. Она как бы обозначала присутствие, но не раскрывала эмоций. Карина не ответила. Просто прошла мимо, направляясь в офис, чувствуя, как сердце всё ещё слегка сжимается от внутреннего напряжения. Общаться сейчас с ним не хотелось. И не нужно было. Она просто ушла. «Ну кто так делает?» — пронеслось в её голове. Разговор был обречён на паузы и неловкость, поэтому и начинать его было бессмысленно. Но самое интересное, что ожидало впереди, заставляло её невольно задерживать дыхание. Ему было важно, как она отреагирует на то, что он… чумной доктор. Испугается ли? Прошло около двух часов. Карина устроилась на диване, перед экраном мерцал телевизор, тихие звуки программы растворялись в комнате. В руке у неё была тарелочка с ягодами, пальцы медленно перебирали их, не отрывая взгляда от экрана. На город опустилась ночь, и тени за окнами начали ползти по стенам, словно наблюдая за каждым движением. В офисе он медленно подошёл к одной из картин, шаги тихо глухо отдавались по полу, смешиваясь с далёкими звуками ночного города. Снизу на раме была маленькая кнопка, почти незаметная, но достаточная, чтобы открыть доступ ко всему костюму. — Хочешь увидеть то, про что я говорил? — голос был тихий, уверенный, но с лёгкой искрой интриги, словно он бросал вызов самой ночи. Карина резко отвлеклась от экрана. Взгляд её перескользнул на него, на картину. Она почувствовала лёгкое напряжение в груди, и сердце забилось быстрее. — И что ты мне хочешь показать? — спросила она, осторожно, чуть сдерживая дыхание, словно готовясь к чему-то неизвестному и одновременно неизбежному. Его пальцы надавили на кнопку, и через пару секунд перед ними открылась небольшая, хорошо освещённая комната. В центре стоял сам костюм, аккуратно развешенный, а рядом — все аксессуары и приспособления, словно выложенные для демонстрации. Парень с довольной, почти самодовольной улыбкой подошёл к дивану и сел рядом с ней. — Теперь, надеюсь, всё поняла? — спросил он тихо, но в голосе сквозила ледяная уверенность. Слова падали на Карину, как холодная вода. Осознание пришло медленно, болезненно: человек, который сидел рядом с ней, с тем, с кем она предавалась любовным утехам… сжигал людей. — Т… ты? — выдохнула она, словно у неё внезапно захватило дыхание. Сердце сжалось, ладони вспотели. Казалось, ничто уже не сможет её удивить, но этот факт рушил всё — привычный мир, доверие, безопасность. Она сидела, молчала, не зная, что сказать. Бежать? Не думала. Отворачиваться? Тоже нет. Мысль оставить Серёжу и уйти даже не мелькнула. Любимый человек был здесь, рядом, и это удерживало её. — Я. Теперь уйдёшь? Или всё так же будешь твердить, что любишь его? Его, а не меня. Карина зажмурилась на мгновение, дыхание учащённое. В её глазах отражался шок. Всё в ней кричало «уйти», но что-то сильнее этого — любовь, привязанность — держало на месте. Серёжа ждал ответа, и она знала: молчать нельзя. Она поднялась, прошла к нему и встала напротив, чтобы быть на одном уровне, глаза в глаза. — Нет. Не уйду. Я люблю Серёжу. А чтобы полюбить тебя… — она сделала паузу, слова медленно обретали форму, — это тебе ещё надо попытаться. Он усмехнулся, но в улыбке не было тепла. Глаза загорелись жёлтым, пронизывая её тело, изучая каждую деталь. — Полюбить тебя? Ни за что в жизни. Я не полюблю никого в этом мире. Всё мерзкое, всё ужасное. Если бы не я, ты бы давно ушла от Серёжи. Может, тебе нужны только его деньги, а не он сам? Не прикидывайся, что любишь его. Если бы любила, приняла бы меня. А мы с тобой враждуем, и принимать тебя я не собираюсь. Карина почувствовала, как внутри всё закипает. Его слова больно ударили по сердцу, оставив жгучее, почти физическое ощущение на губах и в груди. Она резко хлопнула его по щеке, и топот её шагов эхом разнёсся по комнате. Глаза были мокрые, но слёзы сдерживались — нельзя было поддаваться. Хочется кричать, разбить что-то, но нужно держаться. Пусть делает, что хочет, хоть на всю ночь уйдёт. Её прикосновение не причинило боли, скорее жгучее раздражение расползлось по щеке. Парень нахмурился. В его глазах мелькнуло раздражение, будто он не ожидал такого сопротивления. Но вместо того чтобы спорить, он последовал за ней в комнату. Его шаги звучали тихо, но угрожающе. Он начал морально давить, проверяя границы терпения. — Чего ты? Правда глаза колет? — его голос холодный, едва сдержанный. — Жаль. Обязательно передам Серёже, пусть поймёт, что он глупее, чем думал. Оказывается, им банально пользуется девушка… Удивительно. И ты ещё драться умеешь? Так ударь ещё раз, я весь перед тобой. Карина закрыла перед ним дверь, оперлась спиной о стену и рухнула на пол, слёзы непрерывно текли по щекам. Сердце колотилось, дыхание сбилось. Любовь к Серёже была чистой, сильной, но этот пришелец лишь пытался вывести её из равновесия, заставить исчезнуть, сломать внутренне. — Поплачь подольше, — прозвучало за спиной холодно и безжалостно. — Может, хоть ночью нормально выспишься. Он ушёл, оставив её одну. И в тишине ночи, среди собственных рыданий, она поняла одно: с таким человеком нельзя вести открытую игру. Его мир требовал действий — жёстких, решительных, даже жестоких. У девушки была настоящая истерика. Слезы лились по щекам, горло перехватывало, сердце стучало так, будто вот-вот выскочит наружу. Зачем он так делает? Добивается, чтобы она ушла? В голове рвалось бессвязное море мыслей и боли. Тонкие пальцы сжимали края одеяла, ногти врезались в ткань, а губы непроизвольно дрожали. Только через час дыхание начало выравниваться, но глаза оставались красными, веки опухшими, а щеки горячими от слёз. Она приняла холодный душ: ледяная вода сдавливала тело, как будто смывая с кожи весь внутренний хаос, но лишь слегка. После этого, в пижаме, сгорбившись у большого окна, Карина сидела, слушая тишину ночи. Ветер за стеклом шуршал в кронах деревьев, иногда доносился далекий звук машин, и всё это казалось одновременно безопасным и чужим. Тем временем, глубокой ночью он уже стоял на свалке, весь в костюме, который скрипел и жался к телу, как будто жил собственной жизнью. Люди просили не трогать, умоляли пощадить, но никто не понимал — слов было недостаточно, чтобы остановить то, что он делал. Лица исчезали одно за другим, и казалось, работа окончена, но это было лишь иллюзией. Птиц забыл про полицию. Сердце бешено колотилось, легкие жадно хватали воздух сквозь тесную маску, от которой становилось трудно дышать. В редкие свободные секунды он снимал её, ощущая на лице царапины: мелкие, но болезненные, будто память о каждом столкновении оставила свой след. Дорога домой заняла почти час, каждый шаг отдавался в ушибленных ногах и плечах. Костюм был в ужасном состоянии: ткань рвалась, металл скрипел, но всё это казалось пустяком. Добравшись до дома, он плюхнулся на диван, тяжело дыша, и на миг замер, вдыхая смешение запахов — пыль с улицы, остатки дыма, холодный запах квартиры. Карина, наконец, легла спать только под утро. Хоть она и ругалась с Сергеем, где-то глубоко внутри тревога за него не давала ей покоя. Но поспать спокойно ей не удалось. С грохотом и тяжелыми шагами он влетел в комнату, как шторм. Сергей рылся в шкафу, рывки и глухие удары заставляли стены дрожать, царапины щипали кожу, костюм тянулся и давил, а раздражение выливалось в полет вещей к стене. Футболки, брюки, ненужные мелочи летели, но вещи Карины оставались нетронутыми. — Когда-нибудь я и это к хуям сожгу! — прогремело в комнате, и дрожь пробежала по каркасу кровати. Карина вздрогнула, глаза расширились. Она сидела на кровати, обёрнутая одеялом, тихо, почти незаметно наблюдая, стараясь не вмешиваться, ведь любое слово могло спровоцировать новую вспышку. Сергей остановился на чёрных штанах с белой клеткой, отложив остальное. С трудом сняв костюм и переодевшись в «человеческую» одежду, он направился в ванную. Там началось самое неприятное: обработка ран. Перекись щипала, из уст вырывались маты, ванная гремела гневом и болью. Карина сидела в комнате, ощущая на себе напряжённую ауру. Она собирала вещи, убирала костюм, тихо, осторожно, как будто шаги могли разбудить бурю. Когда с ванной донеслось шипение перекиси и новые маты, девушка медленно подошла. Взору предстала сцена: Сергей стоял, скрюченный от боли, царапины на лице щипали, кровь смешивалась с потом, пальцы дрожали. Он пытался сам, но безрезультатно. Ладонь скользила по щекам, усиливая жжение, новые ругательства прорывались сквозь сжатые зубы. Карина молча взяла у него ватные диски, выбросила старые, смочила новый едва заметно перекисью: — Будешь сопротивляться или позволишь помочь? — Возможно, позволю. Иначе я тут всё разнесу. Она осторожно приложила диск к порезу, и парень сначала отшатнулся, но быстро понял — это почти безобидно. Сердце стучало громче, воздух был пропитан запахом перекиси, горячей кожи и ночной тишины. Глаза Карины всё ещё были красные, веки припухшие, но в этом тихом присутствии появлялось что-то, что смягчало боль. Он наблюдал за каждым её движением, и впервые за долгое время не испытывал ярости — лишь осторожную тревогу и странное облегчение. Когда он наконец встал прямо, девушка аккуратно начала обрабатывать все царапины и порез на щеке. Ее пальцы были уверенными и нежными одновременно, смывая с кожи тёплую кровь, промывая ранки перекисью. На все ушло всего два диска и чуть-чуть жидкости, но для него этого оказалось достаточно. Он стоял перед ней, словно застывший зверь, жёлтые глаза внимательным, холодным, хищным взглядом следили за каждым движением. А она, сосредоточенно сжимая губы, разглядывала его лицо — каждую царапину, каждую черту. Если бы не этот ледяной, почти звериный взгляд, Карина могла бы спутать их обоих с обычными людьми. — Ты злишься… — тихо сказал он. — Злюсь… — прошептала девушка, не отводя глаз. Перед ним стояла совершенно другая девушка, не такая, как большинство. После слов, которые он ей сказал, она могла бы просто уйти, исчезнуть из его жизни. Но она осталась. Она помогла ему. И без неё он бы не справился. Перед ним была искренняя, добрая, сильная в своей мягкости девушка, которая забыла обиду и отдала ему часть себя. Но злость всё ещё теплилась внутри неё, едва заметная и осторожная. Он не умел извиняться. Не мог. И вместо слов его золотистые глаза смягчились, стали более ласковыми, внимательными, чуть теплее. Он просто наблюдал, изучал её черты, словно пытался понять, кто эта странная, противоречивая и одновременно невероятно настоящая девушка. — У тебя глаза красные. Болят? — его голос был тихим, почти робким, не похожим на привычный хриплый тон. Карина приподняла бровь. Сначала он кричал, угрожал, грозился сжечь, а теперь — комплимент и забота? Его невозможно было понять. — Нет, — ответила кратко, наклонившись к раковине, чтобы умыться. Он не стал лезть. Но когда выходил из ванной, ладонь непроизвольно коснулась её плеча — лёгкий, почти случайный жест. — Мне жаль… — сказал он тихо. — Я думал, что ты из тех, кто пользуется финансами своих парней. А ты… не такая. С этими словами он вышел из ванной, а она осталась стоять, глядя на него. Царапины больше не болели, тело лишь напоминало о ночных испытаниях — синяки медленно начинали проявляться на коже, плечо уже хранило первый темный отпечаток боли. Карина последовала за ним на кухню. Она собиралась готовить завтрак, ведь был выходной, и планировала встретиться с подругой. Уже на кухне она стояла у плиты, жарила сэндвичи с беконом, варила кофе, слушая, как шипит масло и пузырится вода. Сергей тем временем остался в комнате. Диван больше не держал его, и он уселся, включил новости. Снова говорили про очередное убийство. Сначала в душе промелькнула гордость, будто он наблюдал за самим собой со стороны. Но глаза тяжело слипались, тело требовало отдыха, и он, не заметив, как, свернулся калачиком и мирно засопел. Бессонные ночи давали о себе знать. Карина, идя позвать его на завтрак, увидела его спящим на диване. На экране новостей мелькала трагическая картина: ночное убийство директора свалки, его жены и ребёнка. Она замерла, пальцы опустились вдоль тела, дрожь пробежала по коже, мурашки, сердце сжалось. Ребёнка… за что? — Ты совсем уже ненормальный?! — вырвалось с губ, громко и резко. Сергей мгновенно открыл глаза, суровый взгляд пронзал её из-под рыжих волос. Этот взгляд говорил: «Что ты мне устроила?» — Чего ты орёшь опять? — промолвил он, едва двигаясь. — Нормальный я. Что опять не нравится? Карина подошла ближе, голос её был резким, дрожащим от гнева: — Это же ребёнок! Как ты мог его убить? А если бы твоего ребёнка убили?! Он лишь равнодушно пожал плечами: — У меня их не будет. И этот ребёнок мог бы продолжить дело своего отца. Мне это надо? Его абсолютно не волновала её ярость, жесты и тон. Он просто стоял там, как холодная стена — убил, и что теперь? Какое ей вообще до этого дело? — Да пошёл ты! — вырвалось у неё, и Карина резко вышла из офиса. Сердце стучало бешено, пальцы дрожали, а дыхание было прерывистым. Да как он смеет?! Она понимала, что он убивает лишь тех, кого считает уродами, но чтобы детей… Словно ледяной холод пробежал по позвоночнику. Она села в своём кабинете, спряталась за спину кресла и попыталась остыть, зажав руки в кулаки. Но его это окончательно взбесило. Он проследовал за ней в её офис, и слова, как удары молота, посыпались: — Чтобы ты знала, я убиваю только тех, кого считаю нужными! Тебя это совершенно не касается и не коснётся! Живи и жди своего Серёженьку! Только вот, наверное, ты его больше не увидишь! Как жаль, бедная девочка лишилась возможности выпрашивать деньги у своего парня! Наверное, спишь с ним только поэтому, да? Карина стиснула зубы, плечи напряжены. Сердце колотилось, кровь стучала в висках. — Ты повторяешься, — с усилием выдохнула она, — больше слов других нет, чтобы меня унизить? Пошёл вон отсюда… Она плюхнулась на диван, отгородившись телефоном. Рабочие дела, почта, новости — всё, чтобы заглушить его голос. — У меня есть множество слов для того, чтобы задеть тебя, — продолжал он, шаг за шагом сокращая дистанцию. — Но пока ты реагируешь только на это. Потому что это правда. Вас таких миллионы… А этот идиот даже не заметил, что им пользуются. Бедный. Каким был в детдоме, таким и остался. Ещё радуется тому, что наконец-то нашёл человека, который его по-настоящему любит. Ой, погоди… А ты не уходишь только потому, что ждёшь от меня что-то получить? Ну ты даёшь! А может, пойдёшь к своему жалкому Денису? Думаю, стоите друг друга. Он уже стоял перед ней, жестикулировал, голос тёк, как лава, обжигая пространство между ними. Карина же, стиснув зубы, не слушала. Каждое её равнодушное движение разрывало его изнутри сильнее, чем любое слово. Он выхватил телефон из её рук, положил к себе в задний карман. — Нет, ты будешь слушать. И я не уйду. Карина почувствовала, как внутренний огонь разгорается, но слёзы уже жгли глаза. Ей нужно было уйти. — Знаешь что? Ты прав. — Да неужели? — удивился он, но это была не удивлённость, а краткая пауза, момент недопонимания. Она поднялась, быстро обойдя его, и вышла из кабинета. Сердце стучало, дыхание сбилось, но она шла, не оглядываясь, в офис, потом в комнату, чтобы собрать вещи. Мысли метались вокруг Серёжи, вокруг их счастья, которое вдруг стало шатким. Но что-то щёлкнуло в его голове. Отпустить её нельзя. Она могла рассказать всем, что он — чумной доктор. И хотя его не пугали последствия, не хотелось, чтобы правда вышла наружу. Птиц прошёл за ней в офис, а потом в комнату. Карина уже собирала вещи, когда он взял её за запястья, сжимая их, словно удерживая мир. — Никуда ты не пойдёшь. Ясно? Останься здесь… Она тяжело вздохнула, взгляд опустился на его ладони. Пальцы сжали её запястья сильнее, жёлтые глаза с золотым отливом прожигали что-то глубоко внутри, и сопротивляться казалось бессмысленно. Ей нужно было остаться. — Это ещё почему? — его голос был ровным, спокойным. — Не бойся, я не выдам тебя! — Просто останься здесь, — ответил Птиц, не отпуская руки. Карина посмотрела на него, ощущая тяжесть его взгляда, силу, что удерживала её на месте. Странно, непонятно, но оставаться нужно было. — Ладно, птенчик, — сказала она с лёгкой усмешкой, — но ещё одна твоя выходка по отношению ко мне… — Стоп, — его взгляд пробежал по ней, как по хрупкому стеклу. — Как ты меня назвала? Он чуть склонил голову набок и с интересом посмотрел на Карину. Птенчик? — подумал он. Она серьёзно? Ему даже в голову не приходило, что она может так обратиться. С чего это она взяла? И всё же… она осталась. И это радовало. Он постарается держать себя в руках и больше не оскорблять девушку. — Птенчик. Она повторила это ещё раз и осторожно убрала его руки от себя. Развернувшись, Раевская начала разбирать сумку, складывать вещи, снова развешивать по местам. Её движения были точными, почти медитативными, но взгляд оставался внимательным, оценивающим. — Ты серьёзно? — его голос прозвучал мягче, но с оттенком удивления. — Теперь так будешь меня звать? Парень шагал вокруг неё, каждый шаг казался внимательным, просчитанным. Его взгляд неотрывно скользил по телу Карины: одежде, изгибам, лицу и глазам. В этом наблюдении не было явной угрозы, скорее — изучение, почти игра. — Да, буду, птенчик. Хитро улыбнувшись, Карина сложила последнее нижнее бельё в ящик комода. Улыбка была лёгкой, дерзкой и одновременно спокойной — будто она знала, что держит ситуацию под контролем. После этого она вышла из офиса. Эта улыбка вызвала у него недоумение. Чего это она улыбается? Разве я сделал что-то смешное? — подумал он. Но, черт возьми, пусть делает что хочет. Ему было важно лишь одно: работа ждала.