Лавандовый раф

Он застыл, как человек, которого внезапно ослепили — не светом, а чужой, колющей правдой. Комната пахла её шампунем и чем-то сладким, что тянулось от его одежды. В углу на полу лежали вещи, смятые ткани. Карина подняла голову, и их глаза встретились — его светло-голубые глаза были мокрыми от недоумения и страха. — Карина, — выдавил он, и голос его звучал хрипло, оторвано от привычной мелодии. — Это… как это вышло? Она без слов отстранилась, сделав так, чтобы он покинул ту позу, где их миры пересеклись. Тут же прижалась к нему, как будто хотела залатать трещину собственным теплом. В её движениях было одновременно отчаяние и смирение — будто она пыталась удержать на поверхности две разные луны, каждая с собственной тягой к нему. — Серёж… — шепнула она. — Я так скучала. Он не мог сделать шаг навстречу, не мог обнять её — тело отказывалось подчиняться. Взгляд Сергея скользил по комнате. Всё говорило о повторении. Его сердце стучало тяжело, как молот, и в голове плёлся сумбурный поток вопросов: Как? Почему? Как она могла? Тот, кого он теперь в себе ненавидел, был убийцей — и мысль о том, что та, кого он любил, могла быть рядом с ним в тех самых обстоятельствах, резала острее ножа. — Скучала? По мне? — его голос был сух и звенел в комнате. — Мне кажется, вам тут было очень хорошо. Она отстранилась, убрала руки, и в её лице промелькнула боль — не яркая, но глубокая, как трещина в фарфоре. Колени её чуть поджались, и она села, стараясь сложить слова в порядок. — Серёж… Я очень по тебе скучала. — Голос дрожал, словно струна, готовая в любой момент порваться. — Он не пускал тебя… Эта фраза упала между ними тяжёлым грузом. Он слышал в ней признание и оправдание одновременно. Серёжа глаза были широко раскрыты; в них смешались ревность, предательство и ещё одно, более тонкое чувство — страх за то, что внутри него есть то, от чего не избавиться. — И как же так вышло, что я теперь тут? И что вы делали? — спросил он, но в его словах не было ехидства, только ломка понимания. Он хотел увидеть ложь в её лице, но видел правду, от которой горчило во рту. Карина встала, быстро накинула на себя одежду — пальцы дрожали, ткань шуршала, и этот звук врезался в него, как напоминание о том, что всё было не проявлением одного, а столкновением двух жизней в одной. Она резко развернулась и стала приближаться к нему, в её шаге было решимость и мольба сразу. — Серёжа! — её голос прорезал плотный воздух. — Это ты сам. Твоя вторая личность. Я люблю тебя и его. Я люблю вас! По-другому не могу. Я принимаю тебя таким, какой ты есть. Я не смогу выбрать одного. Слова высыпались из неё, ломая силы, и в конце её глазах заблестели слёзы, готовые сорваться. Он смотрел и видел, как она ломается под тяжестью выбора. Видел, как её любовь раздирается пополам и вопреки всему пытается вместить невозможное. В груди Сергея зашевелилась смесь ярости и трагической нежности. Он слушал, пока голос её не замолк, а затем произнёс медленно, с железной решимостью: — Ты любишь того, кто людей убивает? Тот, кто оставил эти следы на тебе… Я видел. Возможно, ты любишь нас обоих, но знай: я люблю тебя одну. Больше жизни. Я не верил, что он вернулся, но теперь знаю наверняка. Обещаю — когда-нибудь я избавлюсь от него. Или он избавится от меня. Если нужно — я не отступлю. Его слова висели в комнате как выстрелы в густой тишине. Они были не угрозой в адрес неё — скорее клятвой самому себе: удалить тёмное пятно, которое проникло в их дом. Её взгляд упал, губы дрогнули, а в её дыхании появился новый оттенок — надежда или страх, он ещё не знал. Но пока что в комнате осталась только тяжёлая, древняя музыка предательства и обещания, и оба стояли по разные стороны этой тонкой линии, израненные и не готовые отпустить. — Просто пойми… Если тебе неприятно, я могу уйти. Тебе стоит только попросить. Её голос дрожал, но был полон решимости. Она давно любила Разумовского, а Птиц появился совсем недавно, и теперь, пока он находился внутри сознания Серёжи, всё видело и чувствовало. Если бы на её месте был Серёжа, она бы давно закатила скандал. — Уйти? — его голос резко прорезал воздух. — Интересно, куда? Это я в любой момент могу тебя потерять. Ведь из-за него ты можешь никогда больше не увидеть нас обоих! А знаешь почему? Он убивает людей от моего лица! И если меня арестуют… всё! Можешь искать себе нового парня! Серёжа чувствовал, как злость вспыхивает в груди, как огонь, который сжигает внутренние стены. Он понимал: тюрьма — это реальность, которая может обрушиться на них в любой момент. И что теперь делать? Карина резко шлёпнула его по щеке. Это был удар случайный, порыв злости, смеси обиды и страха. Она отступила, сжав руки у груди, и произнесла: — Ещё раз ты такое скажешь… Щека горела, жгло и кололо. Боль смешалась с обидой, как будто весь мир разом перевернулся. Серёжа чувствовал себя униженным; слова застряли в горле, мысли замерли. Он развернулся, ушёл в комнату, тяжело дыша, пытаясь осознать, что только что произошло. Карина тем временем опустилась на колени в офисе. Слёзы текли сами собой, горячие и невидимые следы страдания оставляли мокрые следы на её одежде. Она держала лицо руками, пытаясь унять рыдания, но в голове вновь и вновь крутились счастливые воспоминания о моментах с Серёжей. Всё это сталкивалось с болью настоящего — их первой ссоры, первого удара, первого разрыва невидимой линии доверия. Она ушла в ванную, закрылась за дверью и включила воду. Холодные струи не достигали её тела, но шум воды смешивался с её дыханием и плачем, создавая странный звуковой фон: поток роняемой воды казался одновременно защитой и наказанием. Серёжа остался один в комнате, сердцем ощущая её слёзы, но бессильный что-либо изменить. Обида сжимала грудь, мысли путались: Что если она навредит себе? Что если всё закончится ужасно? Он не мог войти в душ, не мог прикоснуться, не мог выговорить ни слова. Когда вода наконец замолчала, дверь открылась, и Карина вышла, спотыкаясь, дрожа от эмоций. Слёзы снова выступили на глазах, горечь смешалась с облегчением от того, что они снова вместе, хоть и так разбиты. — Серёжа… — тихо, почти шепотом произнесла она. И на мгновение в комнате повисла тишина, полная боли, сожаления и надежды, когда два сердца снова встретились взглядом, не зная, что будет дальше. Его тяжёлые мысли оборвал её тихий голос. Серёжа сидел на кровати с опущенной головой, пальцы бессильно сжимали край одеяла. От звука её слов он вздрогнул, как от холодного ветра, и поднял взгляд на дверной проём. — Не надо… Я не хочу тебя видеть. Прошу, выйди. Голос был глухим, как будто застревал где-то в горле. Всё было ясно: он зол, обижен, вымотан. Но Карина не собиралась отступать. Её шаги были осторожными, мягкими, как будто она шла по хрупкому стеклу. Она медленно поднялась на кровать, оказавшись рядом. Щека Серёжи всё ещё была красной, словно от свежего ожога. Следа ладони уже не было, но боль в ней будто впиталась внутрь. — Прости, — её голос дрогнул, едва слышно. — Уйди, прошу тебя. Не трогай. Ты… ты не меня любишь, а его. Вот его и бей, а меня не трогай. Он резко отодвинулся, отвернулся лицом к стене, будто хотел раствориться в тени. Щека пульсировала, но гораздо сильнее болела не она — а сердце. — Серёжа… Карина не ответила словами. Она медленно, решительно придвинулась и обняла его крепко, так, чтобы он не смог вырваться. Её руки были тёплыми, но дрожали. — Я люблю тебя. Прости! — её шёпот смешивался с её дыханием у него за ухом. Серёжа шмыгнул носом и часто замотал головой, будто пытаясь стряхнуть с себя всё, что накопилось. — Не меня ты любишь, — выдавил он глухо. Карина молчала. Она только крепче сжимала его, чувствуя, как под ладонями дёргаются его мышцы. Сердце её билось быстро-быстро, будто хотело прорваться наружу. Слёзы скатывались по её щекам и падали ему на плечо — горячие, почти обжигающие. Всё было не так. Совсем не так. — Серёжа, любимый мой… Я люблю тебя. Пожалуйста, посмотри на меня. От этих слов по его щеке скатилась одна единственная слеза — тонкая, горячая. Он быстро смахнул её ладонью, стыдясь. Но с каждой секундой стало всё труднее сдерживать остальные — они копились внутри, как вода за плотиной. Сердце кололо, будто кто-то сжимал его пальцами. Карина что-то говорила, её голос дрожал, а руки крепко обнимали его, но он почти не слышал. Мир сжался до рваного дыхания и глухой боли в груди. — Я не хочу на тебя смотреть… Не хочу. Отпусти меня, пожалуйста, оставь меня вообще! — слова вырывались рывками, между ними было слышно дыхание. — Зачем я тебе такой нужен? Найди себе кого-то лучше. Живи с ним… без таких проблем, как со мной. Он говорил, а сам ощущал, как будто часть его уже уходит. Тишина между ними густела, как туман, и только её руки всё ещё держали его, не давая упасть в этот туман окончательно. Карина плакала, не в силах поверить, как он мог так говорить. Как можно забыть всё, что было между ними: все разговоры, смех, поддержку, взаимное тепло? Она ослабила хватку, понимая, что он, кажется, действительно хочет, чтобы она ушла. Вздохнув с горечью, она встала с кровати и подошла к шкафу, начав собирать вещи. Слёзы стекали по её щекам, горячие и горькие, оставляя мокрые дорожки на коже. Всё кончено, казалось ей. Она уйдёт, и что будет дальше? Куда? В гостиницу на ночь, а завтра вернётся к работе? Всё это кружилось в голове, как в вихре. И именно тогда, когда она наклонялась, собирая последнюю вещь, Серёжа вдруг осознал: она действительно уйдёт. Его грудь сжалось, сердце колотилось так, что казалось, оно сорвётся. Ладони закрыли лицо, горячее дыхание обжигало кожу. Не могла же она просто так уйти после всего, что было между ними… — Не уходи, пожалуйста… не бросай меня, солнышко… — выдавил он едва слышно, дрожащим голосом. Карина замерла, медленно повернув голову и посмотрев на него. — Ч… что? — Не уходи. Прошу тебя, Карина. Только не уходи… — слёзы всё равно капали, оставляя влажные кружочки на покрывале, некоторые растекались, образуя новые пятна. В тот момент, по старой примете влюблённых, казалось: если видеть слёзы друг друга, значит, их любовь крепка. Карина не выдержала. Она снова подошла к кровати, подползла к Серёже и прижала его к себе. — Прости меня! — прошептала она, бережно взяв его лицо в руки и целуя, уделяя особое внимание месту удара по щеке. Серёжа ощущал стыд за свои слёзы, но сдержать их было невозможно. Даже когда её губы касались его лица, он думал, что она уйдёт, что всё это не значит ничего, и слёзы падали дальше. — Не уходи, не бросай меня, прошу тебя, Карин! Я изменюсь, начну это контролировать. Пожалуйста, только не уходи! — голос рвался от отчаяния. Он прижимался к ней всем телом. Футболка Карины местами промокла от его слёз, но он не замечал. Внутри него сжалось что-то хрупкое, что давно не давало о себе знать, и сейчас требовало быть услышанным. — Я никуда не уйду от тебя, солнышко моё… Я люблю тебя таким, какой ты есть. Мне не нужны деньги и всё остальное. Ты заслуживаешь весь мир, а я — просто рядом. Карина прижималась сильнее, уткнувшись лицом в его шею, перебирала его мягкие рыжие волосы. Её слёзы кончались, голос стал хриплым, а руки продолжали гладить его спину и затылок, словно пытаясь вернуть мир на место. — Хочешь, я сделаю тебе тёплую ванну? Какао? — её шепот был тихим, но заботливым. — Нет… не надо… — пробормотал он, слегка дрожа. — Я не заслужил тебя. Ты заслуживаешь большего… Серёжа постепенно успокаивался. Слезы высохли, дрожь утихла, но сердце ещё билось неровно. Давно он так не отпускал эмоции наружу. Карина продолжала гладить его щеки и осматривать место удара. Ей было стыдно за то, что она сделала, но теперь можно было только обнимать и беречь его. — Серёж… тебе сильно больно? Прости, пожалуйста… Я на эмоциях… случайно… — Всё нормально… Мне не больно. Я сказал лишнее… — он сжал её крепко, прижимаясь всей массой к её телу. — Обещаю, больше такого не будет… Они сидели так, обнявшись, пока сердце постепенно не начинало биться ровнее. Теперь Серёжа точно не отпустит её до утра. Даже та вторая личность, что жила в нём, видела и понимала — сегодня он принадлежит только ей.