Лавандовый раф

Девушка с лёгким дрожанием в руках сняла с него пиджак, ткань шелестела и едва касалась плеч, оставляя ощущение тепла кожи. Она расстегнула ремень, легкий щелчок ржавого пряжки отозвался в тишине комнаты, затем быстро расстегнула две верхние пуговицы рубашки, оголяя грудь, где мелькнули тени от лампы на потолке. — Давай. Раз ты так хочешь… — её голос был мягким, но в нём звучало непривычное напряжение. — Но завтра утром заголовки будут кричать, что Разумовский Сергей спит со своей сотрудницей. Он глубоко вдохнул, ощущая запах её парфюма — лёгкий шлейф жасмина с оттенком ванили. — Не вижу ничего плохого, — его голос дрожал, но не от страха. — Любить девушку — это нормально, пусть и с работы. В прошлом, конечно. Ремень остался на полу, рубашка висела, готовая к дальнейшему разлету по телу. Но что-то угнетало его настроение. Те придурки всё испортили — теперь болел лоб, губа отдавалась лёгкой болью от вчерашней ссоры. Даже тактильные ощущения теряли остроту. — И не обращай внимания на все эти статьи, — Карина попыталась улыбнуться, но глаза выдавали тревогу. — Вот когда меня посадят… тогда и будешь читать. Хотя я в это не верю, но… всё может быть. Он осторожно провёл пальцами по её плечу, ощущая дрожь под ладонью. — Почему «в прошлом»? Ты меня уже уволил? — Она поджала губы, в них была лёгкая дрожь. Медленно запустила руки за спину и ловко расстегнула платье. Оно тихо шлёпнулось на пол, словно удовлетворённо вздохнув. — Пожалуйста… не говори так. Я не смогу без тебя. Ты для меня всё. — И ты для меня всё, родная… — Его голос стал мягче, почти шепот. — Но в полиции не дураки работают. Пойми это. Но даже если… я вернусь. Клянусь. А пока… давай просто будем друг с другом. Его губы скользили по шее Карины, оставляя после себя тёплый, влажный след. Он слышал собственное дыхание, её тихое «мм», и шелест ткани, когда она слегка поднималась на носочки. Страх о том, что может случиться с ней, прокрался сквозь каждое прикосновение. Карина ответила нежным поцелуем, её пальцы сжимали его ладони, ведя в комнату. Дверь тихо закрылась за ними, и в воздухе повисла смесь духов, кожи и едва уловимой прохлады лампы. Платье легко касалось пола, оставляя её почти полностью в чёрном белье, тонком и почти невидимом в мягком свете. Он хотел отпустить все тревоги, но настроение было иным: что-то мешало. И всё же, она хотела… и он не мог сказать «нет». — Карина, я… Слова остались неоконченными, его губы снова были захвачены её поцелуем. Тело требовало следовать, разум сопротивлялся. Девушка всё поняла, её взгляд был мягким, как осеннее солнце. Она тихо отошла, подняла платье и повесила его в шкаф. Шорох ткани эхом разлетелся по комнате. Уже у двери, слегка дрожа от напряжения, она повернулась: — Хочешь чего-то выпить? Комната наполнилась тишиной, которая пахла ночной свежестью, лампой и запахом их переживаний — смеси страсти, тревоги и тихой нежности. Слава богу, девушка всё поняла без слов. Обижать её не хотелось — кивок головы заменил целую фразу. Он снял рубашку и повесил её в шкаф; усталость словно разлилась по телу тяжёлым, вязким слоем, а боль отдавалась в лоб и плечи. Не каждый день падаешь с лестницы — и тело напоминает об этом с каждой мышцей. На нём уже была серая футболка, домашние штаны — удобные, но никакой защиты от боли не давали. Наверное, не стоило идти на это открытие… Карина в ванной накинула мужской халат, который нашла, и прошла на кухню, тихо перемещаясь по комнате, будто не желая разбудить саму боль, живущую в нём. Когда он вошёл на кухню, она стояла у стола, наливая в стакан фруктовый сок. Лёгкий блеск капель на краю стакана, тихое журчание, когда сок переливался, — мелочи, которые неожиданно успокаивают. Рядом лежала тарелка с нарезанными фруктами, свежий аромат яблок и груш смешивался с запахом её халата и домашнего уюта. — Карин, только не обижайся… — он сел за стол, облегчённо выдохнув, чувствуя, как тело норовит раствориться в стуле. — Я правда очень устал. Меня, увы, не каждый день с лестницы скидывают. — Птиц, всё нормально. Я не в обиде, правда, — её голос был мягким, но с оттенком заботы. Он слегка улыбнулся, хотя в глазах мелькнула боль: — Спасибо за понимание. И… ой… я думал, что ты имеешь в виду что-то алкогольное. Ну… раз это значит это. Стул скрипнул под его весом, мышцы ныли, каждый вдох отзывался в груди как лёгкое давление. Он сел, положив руки на колени, и почувствовал, как хочется просто лечь, раствориться в мягкости постели. — Как всё болит-то… пиздец… — выдохнулся он, скрипя зубами от внутренней усталости. Карина обернулась, поставила тарелку с фруктами, затем аккуратно пододвинула к нему стакан. Лёгкое движение, и стакан с соком слегка зазвенел — маленький звук заботы. — Сначала попьём, а потом спать. Завтра рабочий день. Ты помнишь? — её голос был тихим, но твёрдым. Она села напротив, взяла кусочек груши, и на него больно было смотреть. Разбитая губа, синяк на лбу, усталость, которая была видна в каждом его движении — всё это казалось цветочками по сравнению с ранами, что принесла ночь. — Нееет… я только вспомнил, а ты опять про рабочий день… Может, не буду работать? — он попытался улыбнуться, но глаза выдавали боль. Голова болела, горло разрывало желание кашлянуть, и, наконец, он не сдержался. Резкий кашель сорвался, но хоть немного уменьшил давление в груди. Карина отпила немного сока, посмотрела на него внимательными глазами. Тусклый взгляд, бледное лицо, лёгкая дрожь рук — усталость и желание спать были видны как на ладони. — Птиц… Ты чего? Тебе плохо? — Нет… только голова болит, и горло немного. Само пройдёт. — Он пытался улыбнуться, но горло разрывало каждый звук. — Так что… в душ и спать. Хотя… на кой нам туда идти? И так никого не хотел видеть, а эти придурки ещё подкинули проблем… Карина вздохнула. Она убрала стаканы в посудомойку, фрукты — в холодильник. Потом подошла к нему, мягко подтолкнула за плечо. — Всё, пошли спать. Пошли, пошли… — её голос был тихим и тёплым, и этого хватило, чтобы он встал, позволяя её заботе вести его. Дождавшись, пока он встанет и тихо выйдет из комнаты, Карина выключила свет и повела его в спальню. Полумрак обволакивал комнату, мягкий свет из коридора отражался на стенах. Уже там она сняла халат, повесила его на ручку шкафа, и, надев лёгкий пеньюар, улеглась в кровать на свою половину. Парень тяжело вздохнул, но всё же поднялся со стула и пошёл к ней. Сон хотелось до ужаса, каждая мышца кричала о необходимости отдыха, но он знал: душ — обязательная остановка перед постелью. Полотенце уже ждало его в ванной, оставалось лишь взять вещи и пройти. — Я приду скоро. Не засыпай без меня, ладно? — сказал он, слегка улыбаюсь в полумрак. — Хорошо, — ответила Карина тихо, но уверенно. Ему нравилось засыпать вместе с ней, прижимаясь сзади; мысль о том, что она может заснуть без него, заставляла сердце сжиматься. Когда Разумовский вышел за дверь, она потянулась к тумбочке и взяла телефон. Лента новостей сияла заголовками: погром в казино, кто пришёл на открытие, Разумовский с новой пассией… А вот это было особенно интересно. Она читала статью за статьёй, внимание цепляли слухи о скрытом браке, о беременности, о том, как их запечатлели вместе. В комнате царила тихая, почти физическая тишина, только лёгкое шуршание пальцев по экрану и её тихие вздохи нарушали её. Вскоре мужская фигура в шортах показалась в дверном проёме. Тусклый свет от телефона на тумбочке освещал его очертания. Он лёг на свою половину, прижимаясь к ней, словно проверяя, что она рядом. — Карин, давай спать? — его голос был хрипловат от усталости. — Завтра почитаешь. Там что-то про нас с тобой? Карина отложила телефон на тумбочку, повернулась к нему, обняла одной рукой, закинув ногу на него. — Пишут обо всём. Про казино, про погром, про людей и про нас. Нам приписали брак и беременность, — она слегка улыбнулась и тихо засмеялась, пытаясь разрядить напряжение. Он лишь слабо улыбнулся, задумавшись. Это было ожидаемо, но от этого не легче. — Беременность… не очень, а вот брак… А что, неплохая идея. Спокойной ночи, родная, — сказал он, едва касаясь её губ своими. Чувство жара и усталости обволакивало его. Казалось, что температура под 39. Девушка чуть отодвинулась, но продолжала держать его, а он уткнулся носом в её шею. Мысли о детях вызывали странное чувство страха и беспомощности, не желание говорить о них вслух. Карина почувствовала это, и решила тему больше не поднимать. Парень уже дремал, а сон Карины не приходил. Она короткими промежутками закрывала глаза, и, заметив на часах 3:29, тихо встала и вышла из комнаты. В офисе она села на диван, включила телевизор. Лёгкий свет экрана освещал её лицо, а мысли носились вокруг событий вечера и его усталости. Разумовский всё понимал. Он видел, что обидел её, что она расстроена, но ложь ему была чужда. Дети, полиция, риск — всё это нависало над ними, заставляя думать о невозможном. К четырём утра его сон нарушило шевеление рядом. Чувствительный, он проснулся мгновенно. Девушки рядом не было. Возможно, она пошла за водой. Горло болело сильнее, чем вчера, и каждый вдох отдавался неприятной резью. В зале тускло горел свет, и он осторожно пошёл искать её, ощущая, как усталость и тревога переплетаются в одно тяжёлое, тягучее чувство. На огромном телевизоре тихо шло кино, детский фильм про животных, которых Карина так любила. Мягкий свет экрана отражался на стенах, и диван был настолько уютным, что можно было бы просто раствориться в нём. Но сон никак не приходил. Она пыталась сосредоточиться на мультфильме, но мысли о будущем, о вечере, о нём постоянно лезли в голову, словно неумолимые маленькие насекомые. — Карин, ты время видела? Чего сидишь? — голос Разумовского был хриплым, немного изменился из-за боли, но звучал уверенно и мягко. Для него это не имело значения — важна была только она. Карина резко повернула голову к дверному проёму. Птиц стоял там, скрестив руки на груди, с лёгкой усталой строгостью в глазах. — Да, видела… мне не спится, — призналась она тихо, ощущая лёгкую дрожь в теле от усталости и напряжения. — Может, тебе сказку на ночь прочитать? — он шагнул к дивану, его фигура казалась внушительной в полумраке. — Пойдём. Иначе завтра будешь весь день как неживая. Не дожидаясь ответа, он крепко поднял её на руки, прижимая к себе, чувствуя каждую её дрожь и сопротивление. Недовольство Карина оставила за пределами своих слов — он и слушать не хотел. В эту ночь его заботило только одно: чтобы она спала. — Ночью надо спать, а не смотреть всякую хуйню, — сказал он почти шёпотом, но с лёгкой строгостью. Он шёл к спальне, аккуратно, словно несённый ветром, прижимая её к груди. Девушка позволила, чтобы её переносили, и вскоре уже оказалась в кровати, накрывшись одеялом по пояс. Но сон не приходил. Она легла на спину и смотрела в потолок, наблюдая за мягким отражением света. В голове мелькали воспоминания о том, как они вместе, как красиво всё выглядит… почти болезненно красиво. — Карин, спи давай. Хватит вертеться… — его голос прозвучал мягко, но с ноткой раздражения. Ему мешала её неспособность расслабиться, и каждое шуршание одеяла отзывалось внутри него, усиливая усталость. Она тихо мелькнула глазами, не желая спорить. Но движения одеяла продолжались, и в какой-то момент он не выдержал, привстал и посмотрел на неё внимательнее: — Что такое? Почему не спишь? Я мешаю? Или что? Карина едва заметно встретила его взгляд, потом отвернулась. Спорить не хотелось — всё равно пора было спать. Она закрыла глаза, ощущая его тепло рядом, его дыхание и тяжесть спокойствия, которая постепенно начала успокаивать и её. И, наконец, к рассвету, когда тьма стала светлее, она уснула, дрожащей, но в безопасности, с ощущением, что ночь всё же закончилась для них вместе.