Ведите себя пристойно, мисс Грэйнджер

Снег шуршит по брезентовым скатам палатки. Такой едва слышный, шелковистый шум, но он не успокаивает, он раздражает, точно легкий шепот, держит на границе сна и бодрствования, в этом странном сумеречном мире, где нет верха и низа, времени и пространства, солнца и неба, где нет ничего, кроме фантомной боли. Внизу, на нижнем ярусе, тихо спит Рон. Гарри тоже задремал у входа, это слышно по его ровному глубокому дыханию. Но это ничего, пусть отдохнет. Пусть хотя бы они спят, если уж она не может. Не спится… Которую ночь уже не спится, и просвета не видно. Час за часом, много ночей подряд. Это не бессонница, это какое-то проклятие. Как будто ее тело знает, как будто чувствует, как натягивается все сильнее невидимая нить. И это, Мерлиновы яйца, больно! Нет нормального чувства голода, нет сна, нет былой живости и энергии. Ничего нет, только серый монотонный шум, как этот снег, как вечный страх быть пойманными, раскрытыми, убитыми. Но умереть не так страшно, как понимать, скольким людям не сказала последнее «прости». Родители… Родители далеко, в безопасности и ни о чем не подозревают. Но кроме родителей… Рука Гермионы вздрагивает под одеялом и кончики пальцев медленно пробираются под рубашку. Крестраж висит на столбике кровати: она всегда снимает его на ночь, потому что меньше всего ей хочется, чтобы частица души Волдеморта подглядывала за самым сокровенным. Мягкая теплая кожа, сердце отчаянно колотится, так что тонкие ребра слегка вздрагивают. Пальцы ползут дальше, глубже пробираются под рубашку, накрывают небольшой теплый холмик девичьей груди. Так странно, так необычно одновременно представлять себе, что это его рука и пытаться понять, что же чувствовал он, когда делал то же самое. Щеки предательски вспыхивают в холодной, сырой темноте палатки, и Гермионе кажется, что ее знобит, потому что все тело мало-помалу разгорается внутренним огнем. Ее пальцы медленно движутся по кругу, будто восходят по спиральной дорожке на вершину холма. Самое время представить себе, как его горячий рот осторожно касался ее тела, будто собирал спелую малину, а ей так хотелось, чтобы он покрепче сжал губы. Стыд и сладкое волнение захлестывают ее. … Он всегда начинал с ее шеи, запрокидывал назад ее голову, мягко тянул за пышные волосы, и ей нравилось подчиняться этому жесту. Его губы касались ее то тут, то там, дразнили, мучили нестерпимым, непреодолимым желанием, пока она не начинала лепетать: «Пожалуйста, пожалуйста…» Тогда он стаскивал ее школьную рубашку с ее плеч так, чтобы ее руки так или иначе оставались скованны в движениях. Он хотел владеть ситуацией. Ей оставалось только покоряться всему тому, что делали с ней его руки и губы… Гермиона закусывает губы, чтобы заставить себя дышать ровнее и спокойнее. Кто знает, может быть, парни внизу спят не настолько крепко, чтобы игнорировать ее возню. Пальцы медленно, по миллиметру, спускаются вниз под рубашкой, путешествуют по впалому животу до самого пояса штанов. …Он тоже так делал. Только снизу, постепенно приподнимая подол школьной юбки, заставляя ее чувствовать жгучий стыд и дикое, жаркое, блаженное волнение. Всякий раз эти медленные, мучительные ласки заставляли ее усомниться — не передумает ли он, не остановится ли на полпути. Потому что это было бы слишком большим наказанием. Гермиона закрывает глаза. Она как будто балансирует на краешке острого, тонкого лезвия, по одну сторону которого очередная тяжелая, бессонная ночь, а по другую — освобождение. Надо просто сделать шаг, точно так же сделать шаг, как когда-то давным-давно, в прошлой несбыточной жизни, она сделала шаг через порог. Хуже всего — недосказанность, недосделанность. Хуже всего — вот так висеть на волосинке над пропастью и не понимать, что тебя ждет по ту сторону. А впрочем… всегда у них все было вот так, не полностью. Недосказанное слово, рука, перехваченная на полпути, невстреченный взгляд, невысказанная мысль. …Он часто так делал: перехватывал ее руку на полпути, не давая ей воли, не позволяя закончить ласку. Как будто боялся, что это сблизит их куда больше, чем лихорадочные, жгучие, запретные минуты взаимного обладания. И никогда не позволял ей смотреть ему в глаза. Представить чужие пальцы на месте своих сложнее, чем это может показаться. И обиднее. Но когда до края пропасти остается только один шаг… — Нет. Как он всегда умудрялся сохранять этот лед в голосе, даже в самые жаркие моменты? Ну как живой человек может быть таким отстраненным, когда… — Ведите себя пристойно, мисс Грэйнджер. Что может быть менее пристойно, чем ее распахнутая рубашка, приспущенные на бедра трусики, раскрытые воспаленные губы? Он положил ладонь на ее беспомощно выгнутую шею, провел кончиком пальца по ее подбородку и нижней губе и неторопливо прижал ее к себе. Она вздрогнула, сглотнула, громко втянула воздух, чувствуя, как он медленно, очень медленно прокладывает себе путь в жаркую глубину ее тела. Он никогда не позволял ей поворачиваться к себе лицом. Гермиона осторожно просовывает руку под одежду. Она знает: сейчас ей может хватить одного прикосновения, чтобы тело зашлось в болезненной, горячей судороге, но все же приносящей облегчение. Она крепко закусывает губы, чтобы не вырвался ни один вздох, ни один стон, и на внутренней стороне век вдруг вспыхивает его сосредоточенное лицо, когда он в тот единственный раз положил ее голову на свое плечо и, продолжая неторопливо двигаться внутри ее тела, прижался к ее губам своими сухими, твердыми губами, непостижимо холодными даже в такой момент. Что-то невесомое заполняет ее тело изнутри, а потом слепящая, болезненная судорога сводит все тело, и каждая часть начинает жить своей жизнью и двигаться сама по себе, и ей хочется смеяться и рыдать от облегчения одновременно. Это была их общая игра: не издать ни звука. Гермиона всегда проигрывала. Когда дыхание восстанавливается, а руки и ноги прекращают дергаться сами по себе, Гермиона неуклюже слезает с верхнего яруса. Влажная одежда неприятно холодит разгоряченное тело. Она беззвучно вытаскивает из-под матраса сумочку, расшитую бисером, и засовывает ее под свитер. А потом тихонько идет к выходу, где Гарри все так же тихо посапывает, запрокинув голову назад и приоткрыв рот. Гермиона трогает его за плечо, и он буквально подскакивает на месте. — Все хорошо, Гарри, это я. Он еще не совсем понимает, где он и что происходит, когда она мягко отбирает у него свою волшебную палочку и убеждает лечь спать, раз уж ей не спится. — Все хорошо, я посторожу. Теперь ей действительно намного лучше, и может быть, когда настанет очередь Рона стоять в карауле, она даже немного поспит. Но пока есть дело поважнее. Когда дыхание Гарри, свернувшегося калачиком на продавленном диванчике, снова становится ровным и глубоким, Гермиона выходит наружу. Вокруг белым-бело, небо не отличить от земли. Снегопад до утра занесет их палатку до самого верха. Она отходит к большому дереву, за толстым стволом которого можно спрятаться, чтобы никто не увидел, а потом засовывает руку в свою сумочку чуть ли не по плечо. Впрочем, нащупать там портрет в тяжелой раме не составляет труда. И Гермиона мужественно тащит его наружу, стараясь не очень пыхтеть, чтобы не разбудить своих спутников. — Финеас Найджелус? — робко зовет она, закрывая собой кружок тусклого света от палочки. — Профессор Блэк? Вы меня слышите?.. Пожалуйста, профессор Блэк? Финеас Найджелус никогда не является по первому зову. Тем более, среди ночи. Тем более, когда зовет его не Мальчик-Который-Выжил, а всего лишь девчонка. Наконец он появляется, недовольный и сонный, и вдруг глаза его недоуменно распахиваются: против обыкновения, никто не наколдовывает на него черную повязку. — Что такое? — спрашивает он отрывисто. — Что случилось? Вы в беде? — Профессор Блэк, — смущенно лепечет Гермиона и вдруг сама понимает, что за нелепое решение это было — будить его среди ночи. — Скажите… профессор Снейп… он… он не спит? Я должна ему кое-что передать. Не будете так любезны, сэр… Передайте ему… — Что за… — бормочет Блэк, шокированный происходящим. Гермиона чувствует, как щеки ее заливает горячая краска. — Он не спит? — повторяет она. — Нет, — медленно отвечает Блэк, глядя крайне подозрительно. — Что такого стряслось? — Сэр, передайте ему, — выпаливает Гермиона, набираясь духу, — пожалуйста. — Какая ерунда, мисс Грэйнджер! — восклицает Блэк, раздражаясь и ничего не понимая. — По-вашему, директору больше нечем заняться, кроме как слушать дурацкие загадочные послания? Что я должен ему передать? — Пожалуйста, именно это, сэр. Одно слово. Он поймет. Блэк удаляется, кипя от возмущения, и Гермиона ждет его возвращения, понимая, что ведет себя как дура, что это все не имеет смысла, но горячий клубок уже снова начинает собираться у нее внутри, где-то возле солнечного сплетения, и она уже не в силах остановить это движение. Наконец Финеас Найджелус появляется на портрете снова, и теперь он положительно разгневан. — Не знаю, что у вас с профессором Снейпом за игры в головоломки, но убедительно прошу вас впредь не использовать меня как сову посреди ночи! — брюзжит он. — Потому что я больше не намерен… Это, конечно же, неправда. Он регулярно появляется на своем портрете, потому что такое задание дает ему профессор Снейп, директор Хогвартса. Он должен знать — он хочет знать — где скрывается неуловимый Поттер и его друзья. Гермиона просто отказывается верить в то, что он в самом деле на стороне Лорда Волдеморта. Потому что этого не может быть. Конечно, она никогда не признается в этом Гарри и Рону, и это еще одна ее личная боль. Она терпеливо выслушивает ворчание Блэка. — Что профессор Снейп велел мне передать? — спрашивает она. Блэк надувается от негодования. Небось, едва сдерживается, чтобы не высказать наглой грязнокровке все, что он о ней думает. Но она уже знает, как будто в силах заглянуть в его разум, слова, которые он только готовится сказать, и сладкое, волнующее предвкушение покачивается в груди. Он не забыл. Он все помнит. — Профессор Снейп велел мне передать вам, что вы опять проиграли, — недовольно говорит Блэк, но для Гермионы вокруг разливается жаркое рубиновое зарево, точно пламя свечей в подсвечнике на кое-чьем столе, на котором ей не раз доводилось лежать, уткнувшись лицом в слизерински-зеленое сукно с серебряным тиснением. — И еще — и тут я полностью с ним согласен, — продолжает Блэк, пока Гермиона прячет горящие пламенем щеки и пытается унять дрожь, сковавшую бедра и ноги, — «Ведите себя пристойно, мисс Грэйнджер! Не то я лично сниму с Гриффиндора все… до последнего балла!»