Бессонница

…Мы с тобой умерли. Когда-то давно, еще до рождения жизни. Долгие годы я лежала в земле… В теплом, подвижном коконе. Влажные пальцы дождя проходились по моей коже, пронизывали мышцы и отмывали кости, холодела в ледяную клетку земля, стискивая мое тело в тесный гроб из собственного объема… Я не знаю, что происходило сверху. Для меня время не шло. Точили труженики матушки мое старое тело, придавая ему другую, совершенную форму; прошивал мои одеяния дождь, творя невесомые пологи; грело мою спину солнце, размягчая скованные ледяной хваткой смерти члены… Я вспоминала… О том, как ты была, и я была. О том, как нас не было. Долгое, долгое время вспоминала, пока память не смешалась с фантазией. Пока однажды я не покинула заботливую матушку, не в состоянии уснуть… …Прости, матушка. Я вернусь к тебе, как только фантазия станет реальностью. И усну, чтобы потом проснуться. *** …Она появилась неожиданно, в самый жаркий день лета. Когда из-за солнца плавились мои краски, превращая картины в разводы кислотного дождя. Пот лился с меня градом, пока я перевязывала чистые холсты. От палящего солнца не спасали даже шляпа и белый топик. Упав, стараюсь отдышаться, оглядываясь по сторонам и обмахиваясь слетевшей шляпой. И застываю. Белой вспышкой у моста проступает женский силуэт, птицей расправляющий руки-крылья, будто вот-вот взлетит. Остается совсем немного времени, чтобы схватить мольберт с холстом и красками и подбежать ближе. Ставя треногу, поворачиваюсь к силуэту, подмечая подробности: босые ноги, огнем пылающие рыжие волосы… Воздух вокруг меня можно резать ножом, такой он душный и недвижимый. Краски растеклись неопрятной слизью и отказываются ложиться на палитру, неприятно булькая при соприкосновении с ней. С яростью я отбрасываю ее куда-то к стенам игрушечных домиков. В руке танцует карандаш, своим движением рождая простенький набросок… Лишь сейчас, полностью погрузившись в рисование, я понимаю – что-то не так. Вновь вглядываюсь в оригинал и картину, пытаясь понять, в чем дело, но отрываюсь, чтобы обмахнуться шляпой… Хоть бы ветерок какой-нибудь подул… Ну хоть самый слабый… И вновь – картина, пока так красиво вьются по воздуху волосы и легкие полы платья… Так, словно женщина стоит на пути штормового ветра и пьет его яркими, алыми лепестками губ. Пока я рисовала картину, ветер менялся семь раз, и каждый раз женщина поворачивалась к нему лицом, ловя капли игристого воздуха губами. Её пальцы рассыпали вокруг искристые песчинки, проходясь по клавиатуре невидимого мне инструмента, босые ноги то сплетались в тонкую прочную струну, то расходились в стороны, со временем переплетаясь вновь. Три холста наполнили собой наброски карандашом, и я позволила себе прекратить рисовать, все так же страдая от штиля и жары. Уже доставая из переносного холодильника последнюю бутыль с водой, я заметила, как женщина раскрывает черный зонт над головой, и как, одновременно, затихает ветер. Она медленным шагом направилась мимо меня вглубь маленького городка, крепко держа в руке зонт. Странно это было – затертый до дыр, покрытый ржавчиной зонт, дорогие шелка и нежные босые ноги… Лишь на мгновенье она взглянула мне в глаза, но и этого хватило. Кислотно-зеленый взгляд измученных бессонницей глаз заставлял каждой клеткой кожи ощутить мерзлую ледяную жуть. Когда я очнулась от ужаса, её уже не было. Остались лишь три холста, наполненные набросками. Я больше не могу рисовать. Только копировать. *** Босс снова кричал на меня. В лавке давно ничего не продается. Родители вновь приглашают на смотрины, игнорируя мои отговорки. Теперь еще и сигареты кончились. Я с ненавистью комкаю и отбрасываю куда-то пустую пачку, отворачиваясь к окну. Почти мгновенно прикосновение холодных пальцев к плечу пронзает мое тело электрической волной. Тихий, стройный голос, шепчет мне в ухо: - Здравствуй, давно не виделись. Инстинктивно я тянусь к электрошокеру в сумочке, но белая, холеная рука останавливает меня, перекладывая мою ладонь на глаза. - Угадай кто… Я вновь дергаюсь от прикосновения, на этот раз к шее. Неожиданно мою руку отпустили, и я смогла ее опустить. В кресло напротив села легенда. Та, которую достаточно увидеть один раз, чтобы запомнить на всю жизнь. Рыжая настолько, что кажется, будто горит голова, слишком бледная, чтобы назвать ее красивой. Её алые губы, словно обагренные кровью, искривились в усмешке и она представилась: - Миф. Или мадам Миф, как любят говорить критики, - достав из кармана сигареты, она предложила одну из них мне. Доставая из портсигара сигарету, я уже хотела представиться сама, но взгляд кислотно-зеленых глаз остановил меня. А поэтому я лишь нервно закурила. Сделав первую затяжку, я немного успокоилась и, наконец, спросила: - Что вам нужно, Миф? Серьезно посмотрев мне в глаза (от чего по всему моему телу пробежались мурашки жути), она произнесла: - Вы, - но увидев мое спокойное и ожидающее лицо, улыбнулась, показывая, что это была шутка. – На самом деле я хотела бы заключить договор с вашей лавкой на продажу моих изделий и купить то, что недавно поступило к вам в продажу. Если быть совсем точной, картину неизвестной художницы из Флоренции, XX - XXI век. Насколько я знаю, вы её ещё не распаковали. Миф пристально смотрела мне в глаза, ожидая подтверждения. А я как завороженная не могла оторвать от нее взгляд, забыв, казалось, даже дышать. Не смотря на столь дикую, причем явно природного происхождения, внешность, черты ее лица на мгновение всколыхнули во мне отчаянное ощущение неправильности. И теперь я замерла, стараясь понять и вернуть то странное ощущение. Понять, что именно не так. Но щелчок по лбу вернул меня к реальности. И я услышала, наконец, вопрос, который мне уже некоторое время пыталась задать «легенда»: - Идем за картиной? Утвердительно кивнув, я затушила окурок и, оплатив счет, вышла под небо. Миф последовала за мной. …Глухо щелкнул замок, и мы оказались в антикварной лавке. Среди пахнущих годами конторок и столов, нашли свой приют статуэтки, стулья, кресла… Но вся эта заманчивая атмосфера меня давно не прельщала. Все эти вещи стоили неоправданно много, да и шеф был самой настоящей свиньей. Зайдя за прилавок, я включила свет и начала искать картину. Среди одинаковых коричневых оберток картина почти спряталась, но её выдал красный штамп на перевязи: « Высшая ценность». Взяв её в руки, я удивилась. Сравнительно небольшая, в простой (судя по описанию) раме из сосны, без покрытия. За что же там такие деньги? Но Миф не дала мне долго любоваться на запечатанную бандероль, буквально вырвав её у меня из рук. Осмотрев целостность печатей, она отдала мне чек и уже было собралась уходить… Но остановилась. Я не видела её лица, когда она сказала: - Хочешь взглянуть, за что я отдала такие деньги, не раздумывая? Кивнув, я освободила прилавок и подготовила ножницы. Разрезала шнуры, взломала печать. Аккуратно извлекла картину из обертки, поворачивая к себе лицом. Буквально несколько мгновений я не осознавала нарисованного. Потом увидела: Миф, в белых шелках, говорящую с ветром. Но тут же откинула эту мысль - Миф не сто лет! И стоило мне успокоить свои нервы, как «легенда» усмехнулась, буквально мурлыкая следующие слова: - Это я, где-то сто десять лет назад. Не правда ли, отличная акварель? Полное сходство с оригиналом… Пока я соображала, что на это ответить, женщина взяла из моих ослабевших рук картину и запаковала её. На мгновение её ледяная кожа обожгла мою – уставшую летнюю. Я очнулась, отшатнувшись. Миф не обратила на это никакого внимания, уходя по-английски из лавки и унося с собой неопровержимое доказательство своего существования. Через неделю её работы исчезли из продажи, так же как исчезла и она сама. *** Прошло лето. Жаркое, невыносимое… Выжигающее все желание жить и иссушающее горло. Остались лишь его ласковые, угасающие части. «Бабье лето». Я пела. Тогда, когда некому меня слышать. Когда никто не сможет меня заглушить. В полдень, в парке где-то в центре гигантского мегаполиса. Однажды, случилось чудо. Из-за зарослей диких роз вышла женщина, красивая, яркая, живая. «Даже слишком», - заметила внутренняя я. На какое-то мгновение мне показалось, что это моя старая подруга, с которой меня так многое связывает… Но она засмеялась, и наваждение ушло. - Так вот чей голос каждый день услаждает мой слух во время чтения! – её старомодная речь изрядно позабавила меня. – Ты красиво поёшь, Голос. Как птичка в хрустальной клетке. Я нахохлилась – меня редко хвалили, а уж так двусмысленно никогда. Женщина продолжила: - А почему ты не в школе, Голос? Неужели прогуливаешь? Ответить на это было нечего, а потому я лишь огрызнулась: - Не называйте меня Голосом! У меня имя есть… - У меня тоже, - прервала меня женщина. – И красивое. Но ты зови меня Книга. Так будет честно. Так значит ты все-таки прогуливаешь… - протянула она хитро, но после серьезно добавила. – Я тоже прогуливаю. Институт. Давай прогуливать вместе?.. …Так началась моя история. Мы вместе сидели в потайном уголке парка: она читала, я пела. Часто, когда мой голос садился от холода, Книга начинала рассказывать что-то интересное. В один день это была история о художнице, которая увидела призрак ведьмы и сошла с ума, в другой – рассказы о том, как создать нечто, имеющее душу. Порой её истории пугали, порой веселили. От её голоса становилось теплее на душе, а тело согревалось словно само по себе. Словно в благодарность, я пела всё чаще, всё лучше, всё дольше. Моя песня могла длиться часами, пока ветер раскачивал ветви облетевших роз. Но в один день она рассказала странную историю. Тогда, когда меня выгнали из дому. Разбитая и совершенно несчастная, я пришла в парк и села на нашу скамейку. Если бы я могла позвонить Книге… Но у меня не было её номера телефона. Я даже имени не знала. Книга всегда оставалась для меня Книгой. Странной, немного тугодумной… И сейчас, когда все от меня отвернулись, её тоже нет… Мне остается только ждать и надеяться на то, что я не замерзну до утра. Неожиданно стебли роз разошлись, и на полянку вышла Книга. Заспанная, замученная, в верхней одежде на голое тело, она тяжело дышала, держа в руках коробку с горячей едой. Стоило мне увидеть этот дымок, как живот предательски заурчал. Он с утра хотел есть, а я не давала. Книга улыбнулась, садясь на скамейку рядом и отдавая мне обед… …Стоило мне утолить первый голод, как Книга прижала меня к себе, согревая, и накинула на наши плечи зимнюю куртку. Заметив мою сонливость, она убрала коробку и стала тихо рассказывать странную историю: - Давным-давно, когда жизни не было, жили те, кто никогда не рождались. Они росли и старели, пока не умерли. В их существовании было мало радости и не было счастья. Только одно они знали – когда-нибудь они умрут. И вот, однажды, одна из них полюбила другую, получив первое право человека. Но поняла это слишком поздно, буквально за день до собственной смерти. Это чувство глодало её изнутри, не давая спать в лоне земли-матушки, не давая ей переродиться. И однажды она встала со своей пуховой перины, в поисках той, которой хотела признаться. Триста лет она искала её могилу и её душу. И она нашла. Могила эта находится прямо под этой скамейкой, глубоко, у самых жил земли. Далеко… Но это не преграда для неё. Душа же сейчас – в тебе, моя хорошая. Голос, знаешь, я тебя люблю. Уже очень, очень давно… Ещё до того, как ты скрыла свое имя, я знала: ты – Голос. И я, простая Радость, люблю тебя. Больше всего… …Я не помню, когда заснула. Это было похоже на сон наяву. Книга, печально смотрящая мне в глаза, бесконечная лестница вниз, и это «Я тебя люблю». Так, в парке, началась моя настоящая жизнь. Та, о которой вы знаете. Нина Соул, писатель-сказочник *** Наконец-таки я с тобой… Ты так давно спишь… Столько снов ты уже видела. Сколько жизней ты прожила, пока бессонница терзала меня. Пора нагнать тебя во снах. Чтобы всегда, всегда быть вместе. Нужно лишь обнять тебя… Прощай, бессонница... Спокойной ночи, матушка…