not good enough for truth in cliche

Чонвон пропускает момент, когда оказывается в чужой квартире. Роскошь слепит и давит незримым гнётом, хотя Ян всего лишь топчется на пороге — страшно подумать, что будет там, в глубине и в чужой комнате. Домработница приветливо провожает растерянного Чонвона до нужной двери и сразу откланивается; предупреждение о том, что если что-то понадобится, то она всегда поблизости, летит почти в спину и еле-еле слышно. Чонвон мнётся на пороге, не зная, куда деть себя и собственные руки; так очевидно нервничает. До слуха доносится приглушённая тяжёлая музыка, а глаза упираются в табличку не беспокоить на английском. Ян всё ещё отстаёт по успеваемости в этом предмете, но его знаний хватает, чтобы сходу перевести надпись. И всё же, рука не сразу тянется к двери, чтобы аккуратно постучать костяшками пальцев. Оттуда вперемешку со скримом из песни доносится чужой надломанный голос — Чонвон прикусывает нижнюю губу, прислушивается, но старается не выдавать никаких эмоций. Приятное произношение греет слух и душу — Ян, может быть, и не так хорошо владеет английским, но слушать исковерканное произношение одноклассников так сильно раздражает. А здесь правильное, нужное и искренне тянет на ещё. Чонвон нетерпеливо стучит в дверь. Ответа не следует, да и пение тише не становится, хотя песня, кажется, подходит к концу. Чонвон решает дослушать, неловко топчась на месте, а когда музыка стихает, пробует постучать ещё раз. Тяжёлые шаги быстро приближаются к двери и через пару мгновений Чонвон не наиграно вздрагивает. — Чего тебе? — Чонсон хмурится, зависая в проёме приоткрытой двери и оценивающе смотрит. — А, это ты. — Привет. Чонвон зависает рукой в нескольких сантиметрах от чужого лица, даже не силясь убрать её в карман, а Чонсон вопросительно вздёргивает сразу обеими бровями; чуть погодя, наконец, отходит, открывая вид на свою комнату. — Можешь зайти. Чонвону до жути неловко, когда он вновь топчется на месте и вдвойне неловко, когда дверь за ним с хлопком закрывается — табличка наверняка нервно покачивается на двери, но кому какое дело. Песня играет по кругу уже в бог знает какой раз, а явно морально разбитый Чонсон плюхается обратно на свою кровать, раскидывая руки по сторонам — взгляд устремлён в белый потолок и абсолютно никакого гостеприимства. Чонвон разрешает сам себе подойти ближе и усесться на самый край кровати, но не более. — Я не хочу заниматься, — признаётся Чонсон, не отрывая взгляда от потолка. — Давай просто вот так поваляемся, а потом прикинемся больными и никуда не пойдём. Чонвона искренне возмущает чужое отношение — пускай их вместе направили всего лишь на внутришкольный конкурс проектов, всё равно нужно выполнить все те требования, которые необходимы, иначе. — Клянусь, мне насрать, — продолжает Пак, но уже садится, чтобы соблюсти хоть малейшее уважение к гостю — он, всё-таки, из приличной семьи и хорошо воспитан, — и опережая твой вопрос — ты слишком громко думаешь. — Может, хотя бы попытаться что-то сделать? — пробует Чонвон, чуть поворачиваясь к старшему; взгляд невольно падает на чужую искусанную нижнюю губу, но быстро взметается обратно куда-то на переносицу. — Это же мелочи, мы быстро управимся. — Для тебя мелочи, умняшка, — фыркает Чонсон, — мне за тобой не угнаться. — Но ты буквально старше и должен быть умнее. — Будь умнее меня и найди ключевое слово в своей же фразе. — Я в такие игры не играю, хён. — Ну и дурак. Чонсон откидывается обратно на кровать и тяжело вздыхает — губы невольно двигаются, проговаривая строчки песни, но так, чтобы совсем не было слышно. Чонвон внимательно наблюдает, оперевшись на руку. Он не может отказать себе в мыслях о том, что Чонсон привлекательный на всех возможных уровнях, и — как бы Пак плохо о себе не говорил — действительно умный. И красивый. И богатый. И, да, Чонвон не объективен. Ему очень нравится Чонсон — до дрожащих коленей нравится — но признаться в том, что ему нравится кто-то подобный, не может по весомым причинам. По каким, конечно, Чонвон даже упоминать не станет — список слишком велик. Но сейчас, когда Ян так близок к своему предмету обожания, что может видеть малейшие изъяны на коже — всё-таки, признаётся. Молча, самому себе и где-то в самом потайном уголке сознания, чтобы никто ни за что не услышал. — Эта песня про убийство, — вдруг говорит Чонсон, когда песня в чонвоновском присутствии начинает играть уже четвёртый раз. — Красивая, да? Чонвон не может не согласиться — песня ему действительно нравится. Он вообще считает, что музыкальный вкус Чонсона идеален, но Ян соврёт, если скажет, что не хотел бы узнать и другие чонсоновские вкусы. На это, разумеется, тоже есть отдельный список в голове и по-честному — Чонвон уже заебался жить так, как живёт. Но думать об убийствах он всё ещё не собирается. Только неловко кивает несколько раз, а потом утыкает взгляд в растянутые рукава своей серой толстовки. Чонсон прослеживает чужой взгляд и приподнимается на локтях. — Никогда не думал о смерти? — интересуется он, но ответа не дожидается нарочно. — Я думал, много и часто. Меня совсем не пугает перспектива пустить себе пулю в висок, например. — А как же семья? — вырывается у Чонвона против воли. — Близкие друзья, знакомые, и все те люди, которые тебя знают. Им будет плохо без тебя. Чонсон грустно, но звучно фыркает. — Бред, — Пак качает головой и потирает пальцами виски, подавшись чуть вперёд. — Никому не нужен такой человек, как я. Всем нужны только мои деньги. — Мне не нужны, хён. Ни единого доллара или воны. — Я тебе не верю, Чонвон. Всем нужны деньги. — А кому-то нужны не они, а ты. Живой и невредимый. Взгляды сталкиваются — Чонвону тяжело выдерживать на себе чонсоновский изучающий, но он правда старается, пытается не отставать; смотрит на Чонсона так же заинтересованно и бесстрашно, словно по щелчку пальцев готов дать Паку весь мир на ладони, если тот только попросит. И Чонсон, почему-то, на долю секунды верит в эту искреннюю заинтересованность. Они знакомы близко не больше недели и не имеют никаких схожих интересов, кроме музыки и стадий кризиса, хотя и те разнятся — у Чонвона личностный, а у Чонсона экзистенциальный, но они встречаются где-то посередине широкой дороги жизни и начинают шагать вместе в одном направлении. Примерно так же, как Чонсон вышагивает пальцами по чонвоновскому бедру, чтобы притянуть его к себе ближе и поцеловать. Так они и оказываются на более высоком уровне взаимоотношений, чем были до — руками друг у друга в штанах и со сбитыми полустонами в губы друг друга, пока на фоне идёт всё тот же надрывный трек по кругу. Чонсон не уверен, что Чонвону можно доверять на сто процентов, но чужая податливость настаивает на обратном и заставляет касаться губами красивой шеи. Тихий стон звоном отдаётся в ушах — мутнит сознание. Если бы Чонвону сказали, что в одну из таких посиделок по поводу общего школьного проекта они с Чонсоном друг другу подрочат под старый трек про убийство от большой любви — то наверняка он бы так громко смеялся и не поверил. Но реальность просыпается глиттером на чонвоновские покрасневшие щёки, словно рассветные лучи касаются кожи через приоткрытые занавески, и его выгибает с тихим хрипом. Чонсоновская рука грубая, но такая чертовски приятная, как и искусанные в кровь губы, целующие у кадыка — самому Чонвону до боли хочется коснуться родимого пятнышка на чужой шее, но дотянуться до него не получается. Пара резких движений — Чонвон кончает, пачкая собственные джинсы и чужую руку, и уже даже не помнит, с чего это всё началось, кто был инициатором и почему вообще Чонсон обратил внимание на кого-то, вроде него. Чонсон догоняет спустя минуту возни — разомлевший Ян двигает рукой медленнее, чем хотелось бы, и Чонсону приходится совсем немного взять ситуацию под свой контроль. Через ещё пару мгновений оба лежат и бездумно пялятся в потолок — у Чонвона жизнь обрушилась, а у Чонсона, кажется, заново началась из-за чужих прикосновений. Кожа на шее алеет рваными метками, что сойдут уже через час-полтора и никому не будет до этого дела. А Чонвон, впервые за долгое время, думает о том, что Чонсона целовать очень и очень приятно. — Прости, — Пак выдыхает, накрывая рукой глаза и стараясь восстановить сбитое дыхание. — Сам не понимаю, что на меня нашло. — Всё в порядке, я не был против, — машет руками Чонвон, а потом замечает на своих пальцах чужую уже подсохшую сперму. — Можно салфетку? — Минуту, — шепчет Чонсон, но сам не двигается с места, — нет, пару минут. Потом. — Потом, так потом, — соглашается Чонвон. Толстовка неприятно липнет к телу, но Чонвону грех жаловаться — у него только что жизнь перевернулась вверх ногами, потому что он лежит на чонсоновской кровати, с его поцелуями на шее и испачканной рукой. Он пахнет Чонсоном, его беззаботностью и удручённостью, слабой улыбкой и тяжёлой музыкой, что отдаётся басами в самое сердце. И в этот самый момент Чонвон понимает, что все его сомнения мигом рассеялись, но на какой промежуток времени — ещё неизвестно. Чонсон давно не улыбался искренне, но для Чонвона он готов не только улыбнуться, но и музыкой поделиться, и уделить внимание. А это всё равно что вынуть сердце из груди и вложить в чужие руки. — Не подумай, что я извращенец, — негромко говорит Чонсон, чуть поворачивая голову в сторону Чонвона. — И в мыслях не было. — Хорошо, а то мне пришлось бы гореть со стыда. — Ты уже горишь, — со смешком роняет Чонвон и тянет чистую руку к чужой покрасневшей щеке под непонимающим взглядом. — Это даже красиво. Чонсон вслух не скажет, но со словами Чонвона честно согласится — он и правда горит. Чистой юношеской любовью к Яну.