Ее именем

      Первый стакан виски опалил Силко глотку; второй — затуманил взор так, что текст перед глазами распался на ничего не значащие по отдельности буквы; третий — окончательно отвлек от заполнения документации по новой поставке «мерцания»; на четвертом — последнем за сегодняшний вечер — управлял тонкими пальцами, накидывающими на узкие плечи плащ, уже не Силко, а алкоголь; он же и вынудил его покинуть кабинет.       Силко каждый чертов год честно пытался забыться и отпустить ситуацию — на какое-то время виски и курево помогали отвлечься, однако это были временные меры, — но горький факт потери сводил все остальные позитивные эмоции на минимум, будто все произошло только вчера.       Он честно пытался забыться, когда лгал Севике по поводу происхождения красных пятен крови на его деревянном столе или наполненном пылью и грязью ковре; честно пытался забыться, когда его кулак встречался с челюстью очередного червяка, посмевшего выразить неуважение к негласному королю Зауна (Силко никогда не был бойцом, но в качестве временной меры работало и это); честно пытался забыться, пока его ладонь зажимала очередной особо говорливой уличной девке рот, а он, имея ее (одну, двоих — неважно) на любой подходящей для этого горизонтальной поверхности, пытался уловить отзвук тишины, но получалось лишь встретиться лицом к лицу со своими мыслями.       Проститутки были такой же неотъемлемой частью Зауна, как и попрошайки: дряхлые падшие женщины с покрытой рубцами болезненной кожей сновали то тут, то там по узким улочкам, предлагая свое тело за баснословные деньги (по крайней мере Силко не мог сдержать нервного смешка, когда какая-то дамочка преклонного возраста, проигрывавшая своим более молодым соперницам по всем фронтам, просила за ночь с ним стоимость чайного сервиза, пронесенного на территорию нижнего города из поместья Кираманн в Пилтовере). Были, конечно, и совсем юные девушки, в глазах которых еще горел огонь надежды на лучшую жизнь, а тело не было подпорчено болезнями или отравляющей сточной водой, но их Силко предпочитал обходить стороной — по этическим соображениям — и выбирал себе спутницу на одну ночь на рубеже противоположностей.       К этому действу Силко подходил с большей серьезностью, чем к выбору перевозчика особо крупной партии «мерцания» — подцепить заразу (существовали болезни, которые Синджед еще не усмирил, а верхние не нашли подхода) и подохнуть мучительной смертью ему хотелось меньше всего; к тому же не все жаждали ублажать «желтоглазого фрика» — удивительно, но непоколебимые принципы некоторых проституток были сильнее, чем желание заработать, даже в таком паршивом месте как Заун, в котором от парочки лишних монет в кармане могло зависеть твое существование.       К тому моменту, как Силко преодолел расстояние от «Последней капли» до безымянной улочки, где ночные бабочки выходили на «охоту», начался моросящий дождь — он случайно остановился в неглубокой луже сапогами и вместо своего отражения на водной глади увидел лишь расходящиеся в сторону круги и теплый розовый свет, льющийся из окон борделя.       Этим вечером представительниц женского пола, предлагающих услуги далеко от приличных, было немного: дождь сделал свое дело, и большая часть проституток пряталась от холодных капель под дверным козырьком борделя (многие из них работали на себя, чтобы даже малейшая часть заработанного не падала в карман кого-либо другого, особенно этой расточительной мадам йордлу, заведующей борделем) и без особого интереса оглядывали пустую улочку, разочарованно болтая об испортившейся погоде, оставившей их без клиентуры, с трудом перебивая стук дождя по металлу. Силко, не успев толком прийти, уже собирался вернуться в «Последнюю каплю», чтобы проспать до завтрашнего утра в кабинете (поскольку дойти до своего поместья ему бы не позволил треклятый алкоголь), как краем глаза он заприметил ее.       Она стояла чуть поодаль от толпящихся у входа в бордель проституток: довольно далеко, чтобы привлечь их внимание, но достаточно близко, чтобы иметь возможность слышать то, о чем они говорят.       Хотя, вряд ли эта пустая болтовня ее интересовала — она отчаянно сражалась с зажигалкой, которая упорно не хотела поджигать зажатую в стиснутых от усердия губах сигарету, как бы она не старалась закрыть ее ладонью от дождя. Осадки тоже мало ее волновали — синяя челка налипла на лоб и правую часть лица, но она, словно сирена, обитающая вдоль берегов Сумрачных островов, покорив стихию, не чувствовала ни холода на обнаженных руках, ни мокрой одежды, неприятно липнувшей к телу.       И в лучших традициях билджвотерских сказаний о сиренах она манила его к себе по какой-то неведомой причине.       Силко не смог перебороть нарастающий интерес, мысленно уговаривая себя, что это — только жест доброй воли и не более того — он поддаст ей огоньку и сразу же уйдет, чтобы не создавать никому проблем. Она подняла на него глаза — они, невообразимо большие, смешивались с розоватым светом борделя, а по нижнему веку плыла растекшаяся тушь — выяснить, случилось ли это из-за дождя или недавних слез, не представлялось возможности.       Он поднес зажигалку к сигарете — дым сразу же ударил Силко в нос, когда она затянулась, не произнеся ни единого слова.       Силко собирался уйти, как и задумал, но в тот момент, когда на лоб опустилась крупная капля, стекшая по скуле, девичья ладонь оказалась сначала прямиком на почерневшей коже под глазом, стирая не только дождевую воду, но и пудру, скрывающую изъяны, а затем и на шее, неловко обнимая Силко в несколько развязном жесте. Губы, в которых мгновение назад была сигарета, практически вплотную прижались к его уху, а звонкий голосок с не терпящими возражений нотками сладостно пропел:       — Хочешь трахнуться?       Он много раз слышал эту фразу в различных вариациях, но именно эта заставила крупную волну дрожи пробежать по спине; Силко заметил, как длинные синие косы хлестнули ее по бедрам, подумал о том, как сильно она напоминает ему…       И молча кивнул.       Потрескавшиеся губы небрежно мазнули Силко по подбородку, его ладонь неуверенно дотронулась до ее талии над краем полосатых штанов. Время вокруг, и они сами на мгновение застыли, мокрые, прижимаясь друг к другу посреди пустой улицы в странных объятиях; сзади побежали шепотки, но никто не обратил на них внимания.       — Следуй за мной.       И он повиновался.       Она отказалась от предложения накинуть плащ на ее плечи и повела Силко в район порта — там, где под проливным дождем моряки и грузчики перебрасывали ящики с товаром (не исключено, что в каких-то из них было и «мерцание») на корабли, они прошмыгнули в невысокий дом со скрипучими деревянными половицами. Силко предпочитал подбирать для подобных встреч нейтральную территорию или же сам указывал место назначения, но сейчас он боялся спугнуть маячащий перед глазами мираж и сдался ему на милость.       В маленькой квартире их ждал слабый свет прикроватной лампы и тонкие стены; Силко по природе был внимателен к деталям, и сразу понял, что спальня была не обжитой — у высокого шкафа лежал нетронутый мешок с вещами, обстановка была совершенно пустой и безликой. Кому бы ни принадлежало это место — тут явно жили совсем недолго.       В девичьих пальцах снова промелькнула сигарета, только теперь она прикурила ее с помощью собственной зажигалки, пока Силко избавлялся от до нитки промокшего плаща. Садиться на кровать вот так сразу ему не хотелось, и он выбрал стоящее возле стены потертое, порванное на спинке кресло, совершенно отличающееся от того, что находилось у него в кабинете.       Она не стала терять время зря, и, стиснув зубами сигарету, бесцеремонно сделала шаг вперед, перекинула ногу через его колени и грациозно опустилась на Силко сверху, выдохнув дым куда-то в сторону. Незаметно для нее он сжал пальцы в кулаки, не желая форсировать события.       — Ты ведь не проститутка, — заключил он, когда она отвлеклась на то, чтобы выпустить очередной клубок дыма, а ему ничего не помешало проследить за дождевой каплей, скатившейся в ложбинку ее ключиц.       — С чего ты взял? — в нотках этого голоса Силко сумел различить неприкрытую игривость, словно все происходящее здесь было для нее детской шалостью.       — С того, что сначала шлюхи называют себе цену.       Она замерла, отвела взгляд. Пепел от сигареты небрежно упал на пол, на ее лице медленно расцветала заторможенная ухмылка, будто все это время она думала, как лучше отреагировать на подобный выпад.       — Может быть да… А может и нет. И что с того? — пурпурного цвета глаза сверкнули в приглушенном свете лампы; сигарета, не выкуренная и до половины, была вероломно потушена о рядом стоящую тумбочку. — Думаешь, я не знаю, что нужно делать?       Желая подкрепить сказанное действом, она выхватила зажатый между жилетом и кроваво-красной рубашкой влажный галстук и потянула на себя; ткань со скрипом затянулась в узел, а Силко тяжело выдохнул, когда ее губы несвойственно мягко прижались к его щеке, не торопясь заходить дальше.       — Как тебя зовут?       — Это имеет значение? — парировала она; пальцы сомкнулись на его подбородке.       Имеет, подумал Силко, но только ухмыльнулся уголком губ, не ожидав другого ответа. Эта дерзкость в ее действиях была точно такой же, как и у…       — Ты мне кое-кого напоминаешь.       Она наигранно вскинула бровь, вильнула бедрами, чтобы умоститься на коленях Силко поудобнее, и подняла его лицо так, чтобы они соприкоснулись лбами. Он пообещал себе выдержать этот зрительный контакт.       — Да? И кем она для тебя была?       Силко было сложно, практически невозможно подобрать какое-то определенное слово. Она была для него всем, его маленькой личной вселенной; той, ради которой он спалил бы весь Заун, если бы это было необходимо…       — Дочерью, — помедлив от ладоней, легших ему на плечи, он дополнил: — Приемной.       Она протяжно мычит с пониманием в известном только ей ритме, не выпуская лицо Силко из своих рук; наклоняется и шепчет приторно-сладко, как никогда бы не смогла обыкновенная бордельная шлюха:       — Можешь звать меня ее именем, — острые ногти впились ему в грудь поверх жилета. — Если хочешь.       Силко смутился, замялся и прикусил язык; он никогда не думал (или думал, что не думал) о ней в таком смысле, но, промелькнуло в голове, если бы она захотела бы его сама в таком смысле, он не стал бы сопротивляться.       — Я не…       — Да брось, — она прервала его речь, расплываясь в ехидной улыбке: Силко прекрасно понимал, эта девица может откусить по локоть, если предложишь палец. — Думаешь ты такой единственный больной на голову в Зауне, который мечтал бы трахнуть свою названную дочь?       Он смолчал; любой его аргумент был бы вывернут наизнанку и использован против него — в конечном счете Силко находился здесь добровольно. Девичьи пальцы одолели нехитрые защелки жакета, потянули за полы — Силко подался грудью вперед, она раздела его до рубашки. В тусклом свете лампы он проследил взглядом за ее правой рукой, покрытой татуировками в виде облаков — там, где солнце касалось ее кожи меньше всего, они пестрили насыщенным синим, на плечах облака выцвели и приобрели едва заметный голубой оттенок.       — Ты не местная, — было ли это вопросом или утверждением, Силко так и не решил.       Чужие пальцы забрались в его мокрые волосы и с силой оттянули их назад, вынуждая запрокинуть голову на спинку кресла.       — А ты любишь много болтать.       — Я просто хочу…       — Да-да, я поняла, — Силко сдержался, чтобы не зашипеть, когда ее ладонь проскользнула по горлу и едва надавила на кадык. — Хочешь потрахаться, чтобы отвлечься, и заговорить меня до смерти, потому что тебя что-то мучает и, судя по всему, виски и курева было недостаточно, чтобы это что-то заглушить.       — …и весьма наблюдательная, — мрачно заметил тот. Ее ладони уже забрались под его рубашку.       — Не нужно быть наблюдательной, чтобы это понять. От тебя за версту алкоголем несет. И куревом.       Она отпустила его волосы; Силко, расслабившись, не сдержал беззлобного смешка.       — Все настолько плохо?       — Бывало и похуже, — она повторила его усмешку, затем остановилась ладонью на ширинке брюк, а лицо было в одном глубоком вдохе от лица Силко. — Целоваться можно.       Он принял это как призыв к действу: вновь качнулся вперед, теперь уже без подсказок, и, как только его губы практически оказались на ее губах, тонкие пальцы вонзились в кожу у основания шеи, остановили его. Она развязно хохотнула и отрицательно покачала головой в демонстративно поучительном жесте. Так последний раз он отчитывал в детстве…       Паудер? Джинкс.       — Одно маленькое условие, — чувствуя напряжение в его теле, она испытывала терпение, игралась с чувствами, которые стучали у Силко глубоко в висках, не давая возможности мыслить рационально. — Я хочу знать ее имя.       — Джинкс.       — Джинкс, — тихо повторила она эхом, точно пробуя это имя на вкус. — Ты будешь звать меня так.       Силко позвал ее, как та ему приказала, хоть в этом и не было никакой необходимости; Джинкс накрыла его губы, поцеловала бешено, прокусила губу и тут же виновато слизала выступившую кровь, желая загладить вину. Он приоткрыл рот, позволяя ей столкнуться языком с его, накрыл бедра ладонями, прижал к себе, и плевать, как неприятно мокрая кожа ее топа скользила по его оголенной груди; плевать, как мерзко скрипело кресло при малейшем движении — он хотел ее всю, целиком, максимально близко, и не мог позволить собственным ощущениям испортить момент. Красные полосы, оставленные Джинкс на его коже, стали щипать от дождевой воды, но Силко был в силах только шумно выдохнуть и позволить ей клюнуть коротким поцелуем в изгиб шеи.       Она точно не была проституткой, Силко знал это с самого начала, но то, с каким знанием дела Джинкс перехватила его ладонь, по стечению обстоятельств оказавшуюся прямо на ее щеке, и позволила большому пальцу скользнуть по губе прямиком в горячий рот, заставило усомниться в этом утверждении, однако не более чем на несколько секунд. Кончик юркого девичьего языка пробежал по подушечке пальца, и Силко, возбужденный, мокрый и разгоряченный внутри и совершенно холодный снаружи, не смог сдержать удовлетворенного стона — под закрытым глазом плыли совершенно развратные образы, подкрепляемые дрожащей ладонью Джинкс, давно хозяйствующей в его наполовину расстегнутых штанах.       — Джинкс, — его голос звучал до невероятного хрипло; Силко не узнал себя со стороны. В любом другом случае он бы без малейшего укола совести взял свое силой, перегнул эту девку через стол, заткнул ей рот, чтобы слышать только неразборчивое мычание. Но в этот раз он не мог позволить себе этого — он называл ее Джинкс, его Джинкс, и он хотел, чтобы этот мираж пробыл с ним еще немного, прежде чем окончательно исчезнуть.       — Попроси, — вторила она его выдохам; глаза пурпурного цвета были поддеты дымкой вожделения — она мелко дрожала, то ли от холода, то ли от самого осознания главенствования над ним и владения ситуацией.       Кисть Силко съехала ниже, пробежала по внутренней стороне бедра, прикоснулась к ткани полосатых штанов у нее между ног, и нащупала предательски заметную влагу — вовсе не от дождя. Она и сама была близка к тому, чтобы сорваться.       — Прошу, Джинкс, — его голос не дрогнул, но и был далек от того, каким тоном он обычно раздавал приказы.       И все из-за чертовой девицы у него на коленях.       Лишняя одежда исчезла с ее бедер так быстро, что Силко успел отреагировать одним тихим полустоном, сменившимся на другой, более громкий, раздавшийся у него где-то над ухом будто специально. Джинкс поцеловала его вновь, глубоко, долго, грязно, оставляя нить слюны между их губами, а Силко потерял счет времени, вцепляясь в ее ягодицы: это давало ему иллюзорное ощущение контроля над происходящим; над тем, как ее грудь вздымалась на уровне его глаза; над тем, как она распахивала рот, чтобы облизать пересохшие губы и опуститься на него еще один, два, три раза, а после приподняться снова; над собственным разумом, который знал, что первенствовала здесь и сейчас одна Джинкс и ее длинные ногти, окончательно портящие обивку кресла.       Силко уговорил ее остаться до утра — на улице разыгралась настоящая буря — и был уверен, что девицы, взявшей на себя роль Джинкс, наутро уже не будет, как не будет и его кошелька.       И не прогадал. За исключением того, что деньги и все его вещи были на своих местах.       А вот на прикроватной тумбочке появилась записка — буквы были неровные, кривые, будто писались на ходу, и Силко узнал бы этот почерк из сотни других. Слов было много, но все они не имели значения — послание заканчивалось фразой «пожалуйста, не ищи меня».       Рядом лежала разукрашенная символами и буквами граната-кусака, точно подарок на память из сувенирной лавки. С пустым взглядом Силко взял ее в руку, повертел в пальцах — простая, но мастерская работа, убойная сила, пускай и не кажется угрожающе опасной, хоть таковой и является.       Силко с трудом раскурил сигару, промокшую в кармане его плаща, сделал самую глубокую жизни затяжку, чтобы табак ударил по горлу до заливистого кашля.       А потом выдернул из гранаты его Джинкс чеку и стал ждать.