Ее именем

      Силко ждал, когда станет легче, но легче не становилось. Клацанье металлических челюстей гранаты-кусаки участилось, но он не отпрянул, не разжал напряженной руки — только медленно прикрыл глаза и представил, как снова тонет, но теперь вместо пропитанной химикатами воды были ледяные порывы ветра после ночного дождя, а вместо рук Вандера — та самая записка, оставленная единственным человеком, ради которого он продолжал дышать.       Он задержал дыхание — теперь смысла делать выдох у него не было.       О чем обычно люди думают в последние секунды своего существования? Наверное, о незаконченных делах; о наследии, которое они оставят после себя; о людях, что будут горевать об их кончине. Силко не думал ни о ком (или снова думал, что не думал) — о его смерти вспомнят разве что Севика — она, возможно, будет винить себя некоторое время, но лишь некоторое, — и химбароны: устроят танцы на его костях, а потом поделят Заун на части, словно его империи никогда и не было.       Раньше Силко был бойцом, готовым выгрызть другому глотку, чтобы иметь возможность сделать хоть один вдох. Сейчас от этого человека осталась лишь смутно напоминающая о былом величии тень.       Теперь две тени смешались в одну, промелькнули по комнате прямо у него под носом; у этой тени было до жути знакомое лицо и длинные синие волосы: она же и выхватила у него из приоткрытой ладони гранату и за секунду до взрыва вышвырнула ее в открытое окно так далеко, как только смогла — кусака разорвалась в полете. Грохот спугнул рабочих в порту, паника поднялась сиюминутно.       Тень приобрела четкую форму, когда схватила Силко за оба плеча, и тряхнула так, что ему пришлось открыть глаза.       — Ты совсем рехнулся?!       Да, подумалось Силко, он совсем рехнулся. Джинкс увидела это в его ничего не выражающем взгляде, в беззвучно приоткрытом рту то ли от удивления, то ли просто потому, что ему было необходимо что-то сказать, но он так и не смог: у него не нашлось слов, а те, что нашлись, стали комом поперек горла.       Идеально выверенное время, безупречная реакция. Она всегда была рядом, его Джинкс. Наблюдала за ним, надеялась узнать, о чем он будет думать, но ситуация вышла из-под контроля в ту секунду, когда Силко привел механизм кусаки в действие.       Джинкс кинулась к нему в объятия; она пахла морем и горечью, а еще совсем немного — неисполненным чувством вины. Силко обнял ее в ответ медленно, провел ладонью по спине, пока ее губы прижимались к его лбу, будто не до конца веря в то, что перед ним была она из крови и плоти, а не плод больного воображения.       — Почему? — Силко выдавил из себя только это; Джинкс тряслась в его руках, по щекам тонкими ручейками текли слезы.       — Прости, прости, прости меня, — она тараторила из последних сил, Силко едва успевал за ходом ее речи. — Я думала, ты возненавидишь меня после всего…       Силко, опустив взгляд в пол, устало усмехнулся и проговорил неспешно, каждое слово по отдельности:       — Какая несуразная глупость.       Он отстранил Джинкс от себя для того, чтобы перехватить ее лицо пальцами, заглянуть в него и подарить одну единственную слабую, но улыбку. Только она знала, что Силко вообще умеет улыбаться.       И он надеялся, что его Джинкс не забыла об этом.       Силко стер ладонями ее слезы, краем глаза заметив ярко-черную татуировку под грудью, наполовину прикрытую кожаным топом. Ему не нужно было видеть изображение полностью, чтобы понять — это была Нагакейборос, Мать Змея. Джинкс заметила его неподдельный интерес и выпрямилась во весь рост. Ее кожа оказалась гораздо смуглее, чем Силко запомнил ее в слабом свете лампы вчера.       — Мне столько всего нужно тебе рассказать…       Силко ждал, когда станет легче; ему наконец-таки стало.       Он делает выдох.       — Тогда можешь начать прямо сейчас.