Спасибо

— Человек в черном балахоне принёс мне деньги и письмо с Императорским узором, — он отпивает пенного пива, чуть морщится от терпкости и горькости, шумно выдыхая. Капюшон качается вслед его движениям — краем глаза можно заметить маску морского бога [никто и не помнит уже придания, но все так трепетно и рьяно смотрят в твою сторону, стоит пройти мимо][богохульник][убийца]. — И тебе не показалось это странным? — Мидория поправляет свою маску. Журавлиный клюв свисает вниз смешным крючком. Себе он ничего не взял, поэтому периодически переминает в руках большие кожаные краги. В таверне шумно. Все рабочие подтянулись к вечеру, чтобы успокоить тягостные думы и урчащие животы — в Роквелле всё стабильно: дым с заводов заполняет небо, скрывая солнце, а фонари у шахт горят даже глубокой ночью. Пахнет потом, серой и железом, и маска не спасает. Впрочем, никто не жалуется. Что всех волнует больше, так это в очередной раз выросший налог — «скоро уже и за чистый воздух будем платить» хохочут тут и там. Бакуго вновь отпивает, чуть отодвигая с лица маску — хочется быстрее уйти и снять её. Мидория кидает пару взглядов в сторону незнакомца, пришедшего с Кацуки. — Показалось, — наемник, подняв маску, ухмыляется, показывая перечеркнутое огромным шрамом лицо. Для Бессмертного он привлекателен: Хворь не исказила его кожу и не добавила рытвин. Глаза его сияют точно всполохи костра. — Деньги не пахнут, слышал о таком? — Слышал, — вздыхает, искренне удивляясь чужой живучести и удаче. — И? Что в итоге? — Не видишь, — кивает в сторону незнакомца. — У нас пополнение. — Нельзя притаскивать людей в Орден просто так, — шипя, Мидория наклоняется вперёд, словно скрывая свои слова. Бакуго отодвигается, злобно сощурившись, уже намерившись высказать всё, что думает, как неожиданно высказывается незнакомец. — Я благодарен господину Бакуго, что он принял моё задание и высвободил, — спокойный голос, словно лёд, вгоняя в некий странный транс, зарубает конфликт на корню. Изуку садится на своё место, смещая фокус внимания. — Моё имя Тодороки Шото, позаботьтесь обо мне, Изуку Мидория. Кузнец смущается. Он привык, что в его руки вверяют жизни, но впервые это настолько искренне. Настолько с детской наивностью. «Очарован?», — ерничает Кацуки, допивая пиво, — «отвратное пойло». Улыбчивая официантка тут же подбегает к ним, держа поднос полный бражки и скупых, но жирных закусок — свиные уши да вяленое мясо. Милая кошачья мордочка смотрит на них с ожиданием, не торопя. Руки, ноги, шея — чистая юная кожа: так и манит чужие взоры непогрешимым идеалом, недоступным для многих. Хворь забирает не столько здоровье, сколько красоту. — Больше ничего не надо, мы уходим, — Бакуго кидает пару златых монет, встаёт и направляется к выходу. Изуку и Тодороки приходится его нагонять [как и всегда].

***

В кузнеце окатывает жаром, стоит только сделать первый шаг — Шото набирает в легкие побольше воздуха, будто боясь, что ему не достанется. Изуку сбрасывает маску, замирает, опомнившись о госте, и, обернувшись, несколько минут смотрит на него, не говоря и слова. Мидория не был Бессмертным, но и Хворь не обошла его стороной: красная, воспаленная кожа, перетекающая в сетку вздутых капилляров, за которыми почти не видно белка глаза. Пышный, узорчатый ворот скрывает шрамы от болезни; краги, уже надетые на руки, прячут обожженные, исчерченные пальцы. Но Шото не отстраняется, не уходит и не произносит и слова — сняв плащ и маску, он смотрит прямо, показывая всего себя. — Чужие изъяны меня не страшат, — задумавшись, он прикасается к шраму. — Полон и своих. — Да, — смутившись, отворачивается Изуку, ища глазами ни то инструменты, ни то спасательный круг. Кажется, стало гораздо жарче. — Точно, сложно найти сейчас кого-то, чьё лицо не испорчено Хворью. — Бакуго, — совсем просто, незатейливо разрушает чужие слова, точно башню из кубиков. Этот Бессмертный словно есть в каждой тени — его присутствие так ощутимо и в разговорах местных, и в убранстве Ордена, и во взгляде Мидории [шепчет через чужие уста][появляется фантомным кроличьим хвостом, маня побежать за поворот и прыгнуть в нору][сияет яркой направляющей звездой]. Тодороки отходит к стене, присаживается на скамью, наполовину захламленную рабочей одеждой, инструментами и книгами с блокнотами. Сидит он точно котенок — компактно, не шевелясь, направив свой взгляд вперёд и почти не моргая. Изуку никогда не страдал от неожиданных приступов умиления, но, похоже, всё бывает в первый раз. Кацуки врывается неожиданно — «эй, принц!» раздается его раздраженное, отбиваясь от каменных стен эхом. В руках у него сменная, рабочая одежда. «Принц?», — недоуменно уточняет Мидория, чувствуя легкое раздражение. Но Бакуго спокоен, словно ничего странного не происходило — ступает уверен, протягивая сверток, но, не дождавшись, пихает им в плечо, бросая. Тодороки растерян, моргая часто, переминает в руках. «Кто не работает, тот не ест», — Кацуки направляется уже к Изуку, выкладывает меч, пальцами проводит по поверхности, останавливаясь у скола. — Сломался, — и точка в конце. — Ты ничего не хочешь объяснить? — Изуку кивает в сторону Шото. Но Бакуго чуть трясёт перед ним мечом вновь. — Сломался, — повторяет. — Ты будешь меня игнорировать? — Мидория забирает меч, осматривает придирчиво скол, в голове приценивая что легче: сделать новый или заделать этот. — Я забрал его из императорского дворца, — словно это и правда что-то объясняет. — Украл, — поправляет Изуку, принимаясь за работу. Звонкие удары молота ставят точку в их разговоре. Кацуки чуть топчется на месте, а после садится рядом с Тодороки. «Спасибо», — кажется, что никто не услышит Шото, но Бакуго слышит и отвечает легким кивком [ты бы и правда нырнул с головой в кроличью нору][ты бы поплыл, строя курс по той горящей звезде][ты бы вверил всю свою жизнь в эти руки][но пока способен лишь на кроткое «спасибо»]. «Сочтёмся, двумордый», — ухмыляясь фирменной улыбкой, чуть повернув голову в его сторону.

***

Ночи в Ордене тихие — Тодороки вошкается, не в силах заснуть. Сердцу неспокойно. Видится будто наяву высокие потолки дворца, давящие на него инкрустированным витражом, рассказывающим о боге, великой воли и прочих отговорках, которыми объясняют Хворь. Чудится отцовская рука, горящая полымем, сжимаясь в кулак, она точно факел указывает во тьме куда-то — Шото смотрит, но не видит. Каждый уголок начинает пугать, словно за ним спрятаны чужие холодные, будто льдинки, голубые глаза. Судорожно встает, шатаясь идёт вперед, держась за стену, ощущая, как воздуха всё меньше и меньше, в конце концов падает на колени, хватаясь за горло, будто это поможет. — Эй, — его резко поднимают. — Двумордый, ты как? Что-то болит? — Я, — Шото замирает, концентрируя зрение. Бросает то в жар, то в холод. Тело будто не своё и не знает, как должно функционировать. Дрожит, желая согнуться-выгнуться, завернуться, чтобы занять минимум места. Бакуго поднимает его, ставит на ноги и берёт под руку, ведя до кровати — обеспокоенный взгляд то и дело возвращается к лицу Тодороки. Аккуратно посадив на матрас, опускается на колени перед ним, бережно прикасается к щеке, словно боясь разбить, взволнованно сморит, не силясь ничего произнести. Робость, не характерная ему, обуяв сердце, будто зашила нитками рот — точно святой мученик из книжек про хромую черепаху и священника [эта история назидание тебе, ему и всем живущим в королевстве][будто хворь сама по себе не божья кара][ты ищешь оправдания словно путник в пустыне воду][но вокруг лишь миражи]. «Эй, не умирай», — как-то по-глупому нелепо разрывает Кацуки тишину. «Не буду», — смеясь, отвечает Тодороки, почувствовав чужое тепло. Во сне он крепко сжимает в руках книгу. «Что это?», — детский, звонкий, будто весенний перелив голос [после него со щелчком лопаются мыльные пузыри][надежд, мечтаний и верований]. «Это любимая книга твоей матери», — эта странная женщина, одетая в серебро кружева и элегантность металлического отблеска колец, треплет по голове, говоря, — «хочешь я расскажу о чём она?». Активно кивая, он торопится сесть на огромное мягкое кресло, беззаботно хлопает рядом с собой, улыбаясь. Время историй — это его любимое время. В нём нет ни отца, ни пустынных дворцовых коридоров, ни масок, жутко глядящих пустыми глазницами. Ни его как «принца». Только магия слова. — Как-то священник встретил хромую черепаху и спросил, — заговорчески начала читать она, садясь рядом. — «Вокруг пустыня, уходящая за грань горизонта, не обойти мне её, так как это сделаешь ты?». Подняв голову, рептилия только ухмыльнулась. Старость вырезала на её теле, будто на обычном камне, огромное количество борозд. «Если же ты такая мудрая», — не унимался священник, — «покажи мне дорогу, которой ходишь к водоёму». Но черепаха ничего не ответила. Похромав, отошла на добрую милю. Он пошёл за ней. «Слова», — вкрадчиво заговорила черепаха, — «такие старые друзья, которые не виделись со мной, сколько я бы их не звала». — Что это значит? — Что она и не помнит, когда разговаривала с кем-то, — и тогда он понял: одиночество это не помнить, как звучат слова. Шото просыпается от того, что ему тесно и жарко. Откинув от себя руку Бакуго, он аккуратно встает. Солнечный луч падает через маленькое окошко на середину комнаты — напоминает часы, стоявшие в комнате королевского алхимика. Раз-два. Три-четыре. Тодороки поднимает взгляд, слыша скрип двери — Мидория заходит осторожно, держа в руках кружку, от которой отходит пар. «Успокаивающий чай», — поясняет тут же, подходя ближе. Он аккуратно забирает кружку — «слишком добр» то ли смущается, то ли правда находится в замешательстве. Изуку мотает головой, присаживаясь рядом, оглядываясь на спящего Кацуки. Непривычно спокойный — Мидория не может не умилиться. — Я видел его таким только в детстве, — взгляд теплый, и Шото чувствует неловкость, словно застал то, что не должен был. — Он очень дорожит тобой. — А ты им, — резонно подмечает Тодороки, отпивая. Горчит. — Вами, — поправляет. — Я всего лишь человек. Не Бессмертный. — Но силы в тебе не меньше, — берёт за руку, чуть сжимает, словно говоря «я тут». — И кто из нас теперь слишком добр? — Смеясь, Изуку ловит чужой обеспокоенный взгляд, и уже готовясь произнести благодарность, чувствует как чья-то сильная хватка опрокидывает его на кровать. — Заткнитесь, я сплю, — рычит Бакуго, обнимая их. Шото чуть противится, а потом успокаивается. Мидория сразу же прикрывает глаза. [как в истории с священником и черепахой][кто-то слишком много вопрошает, ища ответ] [а кто-то то слушает сердце] [в нём «люблю» робко и нежно стучит, завязываясь точно весенние почки] [ещё чуть-чуть][и зацветут цветы]