Трудности перевода

      Отец дарил ему иностранные книги. Контрабанда, как ни взгляни. Секрет, который они хранили один на двоих. О нем не знала мать. Она была хорошей, понимающей женщиной, но всегда держалась несколько в стороне от мужа и сына. Отчасти потому, что так было принято. Отчасти потому, что в браке она была совершенно несчастна и роль супруги главы клана Камисато ее откровенно тяготила. В секрет не посвящали и сестру. Только потому, что она была девочкой. Даже в нежном возрасте Аято хорошо понимал, что это значит. Он наследник и будущий глава клана. Она цветок, который должен вырасти и расцвести в их доме, а потом покинуть его навсегда. К ней относились строже, но и требовали меньше. Она не получала от отца таких подарков, но и воспитанием ее он не занимался.       Аято до сих пор не мог понять, завидовал он ей тогда или нет.       Подарки отца были не так просты. В те времена Инадзума уже была закрытой страной и узнать, что творится по ту сторону океана было не просто. Цензура тщательно проверяла книги, которые поступали из других стран. Отметалось все, что могло разжечь недовольство. В умах подрастающего поколения тщательно взращивалась мысль, что жизнь за пределами островов ужасна, недопустима и страшна. В книгах, что приносил отец, все было иначе.       Аято зачитывался легендами о Мораксе. Существе столь могущественном, что он менял во время битвы ландшафт одним движением руки, и таком милосердном, что люди под его опекой не знали тревог. Аято никогда не видел Ли Юэ, но мог представить роскошные дома, переполненные людьми рынки и сотни кораблей торговцев, стремящихся в открытые для всего мира порты.       Нравились и сказания из Мондштадта. Города настолько свободного, что даже их собственный архонт не вмешивался в жизнь простых людей. Он не диктовал правила, не лез в политику и появлялся перед смертными раз в столетие. Причем, если конечно верить рассказчику, при этом он частенько бывал пьян.       Полный чудес Фонтейн. Ледяная Снежная. Интересного в мире было много, и хоть отец этого вслух никогда не говорил, а Аято хватало ума не задавать вопросов, цель этих книг была одна.       Показать Аято, что можно жить иначе.       Отец был не вечен. Главой клана рано или поздно должен был стать его сын, и в условиях процветающей бедности в Инадзуме он должен был быть готов действовать.       Аято казалось, что он готов. И кому в пятнадцать может показаться иначе? Он был богат, был знаменит и хорошо воспитан. Боги одарили его силой, люди любили за спокойный нрав и манеры. Женщинам нравилось его лицо. Мужчинам ум и хладнокровие. Он умел выступать на советах, организовать слуг, вдохновлять солдат. Он вырос точной копией отца. Таким, как тот хотел его видеть и каким должен был быть истинный глава именитого клана.       А потом отец умер, и Аято понял, что ни к чему он не был готов и, что самое ужасное, он ничего не хотел.       Жизнь сократилась до размеров рабочего стола. Порой Аято не видел ничего, кроме документов. Ситуация в Инадзуме накалялась. Его, молодого и неопытного, пытались сдвинуть с политической арены. Для того чтобы удержаться и не упасть, приходилось работать на износ. За его спиной была Аяка. После смерти родителей девочка замкнулась в себе. Неожиданно свалившиеся обязательства приняла с покорностью мученицы, которой ее обучали с самого детства. Он не мог, подобно наследнику клана Каэдехара бросить все и уйти. Аяка привыкла к роскошной жизни, и задача Аято была проста: найти для сестры достойного мужа, который будет ее уважать и ценить, который обеспечит ей тот уровень, к которому она привыкла и которого, несомненно, заслуживала.       Этого можно было добиться, лишь сохранив свой статус. Аято любил сестру и почитал память родителей. Для него не было пути назад.       В какой-то момент он ощутил, что добрался до границ собственных возможностей, и тогда Боги снова улыбнулись ему, подарив ту искру, что ему так не хватало.       О том, что задержали нарушителя, Аято сообщили глубокой ночью. Он не спал и находился в кабинете, потому слуги решились побеспокоить его. Сначала Аято не понял, отчего поднялась такая шумиха. Бездомные часто забредали на территорию их клана, и слуги хорошо знали, что нужно обогреть, покормить и отпустить несчастного с парой монет в руке на все четыре стороны. Он все понял, лишь увидев нарушителя. Разобрать, что он из себя представлял, было не просто. С ног до головы незнакомец был покрыт грязью и тиной. Он трепыхался в руках стражи, кричал что-то на непонятном языке и вел себя настолько отвратительно, что Аято понял сразу.       Не местный. Местный бы лежал на земле и бился лбом о землю.       — Где вы его нашли?       Аято наклонил голову, пытаясь вглядеться в лицо незнакомца. Тот продолжал сопротивляться так, словно его убивали. Разглядеть лицо незнакомца Аято не смог.       — На берегу, господин. Кажется, он потерпел кораблекрушение и доплыл до острова.       — Не может быть, — категорично заявил Аято. — Мне не докладывали, что были замечены незарегистрированные корабли. Он бы не смог преодолеть такой путь, выжить и сопротивляться с такой силой. Отыщите следы. Узнайте, откуда он пришел.       Незнакомец вдруг замер, словно разобрал слова. Выпрямился гордо, в глаза Аято взглянул, и молодой глава клана понял, что пропал.       В глазах напротив были льды Снежной и мудрость Сумеру. В них горели пламя Мураты и дикий свободный дух Мондштадта. Все то, о чем Аято грезил, когда читал подаренные отцом книги, было в этих глазах. Все то, что он любил, что не понял до конца в силу менталитета и воспитания. То, о чем втайне мечтал и чего боялся, привыкнув к размеренной жизни на суровых островах Инадзумы.       Он знал, что как глава клана Камисато обязан отдать нарушителя полиции. Там разговор с теми, кто прибыл в Инадзуму подобным образом, был короткий, но одна лишь мысль о том, что эти дикие, волшебные глаза потухнут навсегда, ужаснула его, и впервые за шестнадцать лет он сделал то, чего от него никто не ожидал.       Он решил оставить незнакомца себе, как подаренные отцом книги, которые он до сих пор хранил в тайнике своего кабинета.       — Умойте его и накормите. Следите, чтобы не сбежал. Я поговорю с ним утром.       Уснуть не получалось. Аято был измучен работой, но крайне вдохновлен полученным подарком. В ту ночь он никак не мог определиться, чего именно хочет от незнакомца. Рассказов о земле, где он никогда не был? Для этого можно было направиться на Рито. Там было полно иностранцев, с которыми Аято не пересекался, но о которых был наслышан. Они, чтобы выбить льготы, и сказок бы ему рассказали, и театр устроили, и песен бы напели, но все было не то. Они были уже обкатанные, как гальки в море. Привыкшие к Инадзуме и к людям в ней. Хитрые, другие к ним не приплывали, а если и делали это, то надолго не задерживались.       Незнакомец же был не тронут этими местами. В нем была первобытность тех земель, откуда он уплыл, и Аято не терпелось запустить в этот сочный кусок свежего мяса свои зубы.       Ради этого он поднимается с петухами. Завтракает с сестрой, чтобы не показать слугам, как он заинтересован, а потом сразу же идет в темницу, и руки подрагивают в предвкушении.       Темница была небольшой и была предназначена больше для наказания слуг, чем для содержания преступников. Это была чистая светлая комната, которую от гостевой отличало лишь наличие решетки на окнах.       Незнакомец проснулся сразу же, как Аято вошел. Поднялся на футоне и уставился на вошедшего дикими, зелеными, кошачьими глазами. Аято сделал знак страже, что все хорошо и сопровождение не требуется. Те подчинились, с явной неохотой оставив молодого господина наедине с нарушителем.       Аято рта не успел раскрыть, как на него обрушилась иностранная тарабанщина. Незнакомец был едва ли старше его самого. Юнец с первым пушком на лице. Он не показался Аято сильным, и тем удивительнее был факт, что тот умудрился выжить в кораблекрушении. Слуги обошли все побережье, но не нашли других следов, из чего можно было сделать вывод, что какой-то корабль около Инадзумы все же проплывал и разбился в шторме. Редким везунчикам удавалось добраться до берега. О том, чтобы кто-то после устраивал сопротивление, Аято и вовсе не слышал.       Незнакомец говорил громко. Кажется, не орал, просто был шумным сам по себе и совершенно не ведал о том, что такое манеры. Речь его то повышалась, то скатывалась в какое-то сопение. Он даже умудрялся жестикулировать, несмотря на связанные за спиной руки. Головой мотал, раскачивался в положении сидя и закатывал глаза на особенно важных моментах. За две минуты их знакомства он вывалил на Аято столько эмоций, сколько тот не видел за всю свою жизнь.       — Аято, — представился Камисато, когда блондин наконец-то затих. Он положил руку на грудь, давая понять, что это его имя, а потом повторил. — Камисато Аято.       Кажется, блондин его понял.       — Томас.       — Томасу, — повторил довольный Аято, но блондин замотал головой.       — Томас. Том...       — Тому? — Повторить имя оказалось сложно. Сложнее, чем предполагал Аято. Язык, на котором говорил блондин, был жестче. Лающий и не слишком приятный на слух. — Тома?       Блондин скорчил недовольное лицо, но согласился.        — Тома.       Так в жизни Аято появился свой собственный иностранец. К новой реальности Тома привыкал долго. Особенно тяжело ему было освоить незнакомый ранее язык. Слуги его не понимали, шарахались в сторону, когда он открывал рот и что-то им лаял. Они не принимали его, не понимали, что он тут делает. Этого никто не понимал. Ни Аято, который приобретению радовался, но совершенно не знал, что с ним делать, ни слуги, которые пугались одних лишь светлых волос, ни он сам. Он не пытался сбежать, ничего не просил и дурное отношение к себе принимал с улыбкой. Первым делом Аято решил, что у него не все в порядке с головой. Или родился таким, или при крушении ею тронулся, но чем больше он его узнавал, тем больше понимал, что этот позитив — часть его натуры. Тома улыбался всегда и везде. Любая еда казалась ему вкусной, любая погода хорошей, а все люди добрыми. Он быстро понял, как себя вести в поместье. Немного уменьшил громкость, подчинился режиму покорно и брался за любую работу, которую ему поручали. Он стриг траву, ровнял кусты, готовил еду и мыл посуду. Его запрягали прачки, когда нужно было нести белье на реку. Его звали рыбачить, потому что помимо физической силы он был очень удачлив и никогда не возвращался с пустыми руками. Он мыл полы, вытирал пыль. В общем, выплескивал в дело неуемную энергию у себя внутри. Через пару месяцев в поместье его уже любили, а он сам немного овладел языком и смог поведать, откуда он.       Впрочем, к тому времени Аято и сам догадался. Тома прибыл из Мондштадта. Откуда же еще. Духом свободы была пронизана каждая клеточка его тела. Приплыл он за отцом, который, как он знал, был где-то здесь, но почему-то не торопился его искать. Даже вспоминать лишний раз не хотел, и понадобилось время для того, чтобы Аято понял почему.       Тома увидел шторм. Заглянул в его черную пасть и понял, как мало у его отца было шансов ступить на эти земли живым и невредимым. В поместье Камисато он набирался опыта и сил. Каждый день Аято ждал, что Тома уйдет, но этого не происходило.       Они умудрились сдружиться. Рано или поздно это должно было произойти, потому что Тома обладал невероятным очарованием и плохо понимал чужие границы. Они не были детьми, и общего у них было мало, потому они нашли способ общения на тренировочной площадке.       Борец из Томы был посредственный. Он немного владел одноручным, немного управлялся копьем. Аято, признающий одни лишь крайности, велел определиться, и Тома остановил выбор на копье. Идеальное оружие для него, если подумать. Оно было острым с одной стороны и тупым с другой. Можно убить, а можно обезвредить мощным ударом в живот.       Аято полюбил тренировки с Томой. Несмотря на напряженный график, он всегда находил на них время, не чувствуя при этом стыда, что он занимается чем-то не тем. Он тренировался, оттачивал мастерство. Как глава клана Камисато он был обязан держать себя в форме.       В форму пришел и Тома. Он подтянулся, мышцы нарастил, окреп и вытянулся еще больше. Аято знал, что служанки шушукаются за его спиной и называют красавчиком.       Слухи эти его волновали по двум причинам. Первая заключалась в том, что это был его красавчик, его подарок судьбы, а делиться Аято не умел и не хотел. Вторая причина заключалась в том, что Аяка подросла и вступила в тот возраст, когда девушка превращается в невесту.       И она не могла не видеть рассекающего по поместью в обтягивающей черной майке молодого иностранца.       Проблема эта усугублялась тем, что они подружились. Нелюдимая, скромная Аяка прониклась пылающим жизнью Томой не меньше, чем ее старший брат. Не понятно, как она это сделала, если за ней постоянно приглядывали служанки и наставницы, но факт оставался фактом. Они спелись, и это ставило ее репутацию под удар. Как их безболезненно разлучить, Аято не знал. Он плохо понимал и свои чувства, а сестра и вовсе была для него загадкой. Одно он знал наверняка — потеря первого и единственного друга разобьет ей сердце, потому он долго перебирал варианты и неожиданно понял, что надо делать.       Он сделает Тому своим. Объявит любовником и сразу, на корню, перечеркнет любые слухи о Томе и его сестре. Его репутация при этом хуже не станет. В его кругу у многих мужчин до свадьбы были ученики, с которыми те делили постель. Считалось, что любовь к мужчине облагораживает дух, в то время как любовь к женщине всегда грязна и первобытна.       Аято уже было восемнадцать, Тома тоже ребенком не был. Они были знакомы два года, вместе жили, тренировались. Никого бы не удивила подобная новость, и почему-то Аято казалось, что и Тома не удивится этому предложению. Они же всегда были чем-то большим, чем друзья. Тома и так был ближе, чем обязывали правила приличия, но он удивляется, когда Аято вызывает его к себе.       — Стать любовником? — Он очень красив сейчас, когда растерян. Зеленые глаза стали еще больше, чем обычно. — Кажется, я не очень хорошо вас понимаю, молодой господин.       — Ты понимаешь все очень хорошо. Я предлагаю тебе стать моим любовником и делить со мной постель. Твой новый статус позволит тебе оставаться в поместье и дальше.       — А если я скажу нет… — Тома казался меньше, когда вжимал голову в плечи. — Мне нужно будет уйти? Почему?       — Ради Аяки. Твоя служба безупречна. У меня нет никаких нареканий к тебе как к подчиненному, но ваша с ней близость удивляет людей. Скоро начнут появляться слухи, что я потворствую внебрачной связи своей сестры и иностранца. Это плохо скажется на ее будущем и перечеркнет перспективы удачного замужества.       — Значит, я должен стать… Как бы женщиной, чтобы… Не вызывать подозрений?       Аято молча кивнул, и Тома вдруг оживился, выдохнул с облегчением.       — Так можно же просто всем соврать!       Аято изнутри обожгло, как кипятком, но он не подал виду. Сохранил лицо. — Я не буду врать. Я в тебе заинтересован как в любовнике.       Очень прямо и не совсем честно. Аято действительно хотел Тому, но не только в постели. Он желал его целиком. Всего. С волосами его светлыми, смешками глупыми, энергией запредельной, но ведь об этом так просто не скажешь. Аято учили говорить речи и зачитывать цифры. Никто не удосужился ему объяснить, как признаваться в любви.       — Я дам тебе время подумать. — Он поднялся было с места, чтобы закончить разговор, но Тома поступил так, как можно было от него ожидать. Он сжал кулаки, воздуха набрал побольше и громко сказал:       — Согласен.       — Но я даю тебе время все…       — Я согласен. — Он впервые Аято перебил. — На все согласен. Я не могу уйти сейчас. Оставить вас, Аяку, этот дом. Я не закончил работу над клумбой и обещал на выходных помочь Аяке сшить платье для кукол, которые она делает для сирот. Если так надо, я готов.       Тома врал. Он не был готов к происходящему, когда Аято взял его за руку и повел в тишине в свою комнату. Не был готов, когда его разложили на футоне и накрыли сверху тяжелым телом. Происходящее для обоих было в новинку, и от нервов Аято запомнил немного. В памяти осталось то, как Тома смотрел в стену от начала и до самого конца. Как губу прикусил до крови, когда Аято толкнулся в первый раз, и как он мял руками покрывало, чтобы чем-то занять руки.       Потом стало проще. Тома привык к тому, что с ним делают, а Аято набрался опыта. То, что происходило между ними ночью, никак не изменило того, что творилось днем. Статус Томы сменился, стал выше, но он все так же работал по дому, кормил бездомных собак и играл с Аякой. Попытки его разгрузить приводили к непониманию и обиде. Работа нравилась Томе, и он не спешил отказываться от нее.       А вот ночные обязанности его явно тяготили. Он менялся по вечерам, и Аято, как бы слеп к чувствам других он ни был, это замечал. В постели Тома был тихим и скромным. Полная противоположность себя, какой-то совершенно незнакомый человек. Он не лез целоваться первый, не проявлял инициативу, не давал Аято установить зрительный контакт. Ни разу глава клана Камисато не смог поймать его взгляд, и в какой-то момент он оставил эти попытки.       А потом политическая ситуация накалилась, и Аято перестал звать к себе Тому. Он теперь вообще редко бывал дома. Поместьем уже неофициально руководила Аяка. Слуги стали забывать, как выглядит их молодой господин. Теперь времени не было даже на тренировки. Тома отдалился, и, наверное, это было даже хорошо. Сам бы Аято не нашел в себе силы его отпустить, хоть и понимал, что душит его собою. Своей жадностью, своей любовью ко всему заграничному. Томе наверняка нравились девушки. Возможно, Аято боялся не зря, и блондину нравилась Аяка.       Судьба посмеялась, сделав их похожими внешне. Боги хохотали, наделив их настолько разными характерами. Аяка была доброй. Аято скорее жесток. Сестра полна любви к ближнему своему. Брат безразличен к человечеству как к виду. Она воплощение чувственности. Он безнадежно слеп.       Только дурак бы выбрал его, а не Аяку. Тома дураком не был, и потому, когда дела клана становятся хуже некуда, когда Камисато грозит арест, а возможно, и смерть, Аято снова вызывает блондина к себе. Уже под утро, и когда тот появляется на пороге, встревоженный и бледный, велит принести саке.       Тома не пьет. Странное решение для того, кто родом из города вина и свободы. Аято тоже к выпивке был непривычен. Не было у него времени для таких развлечений, но этой ночью он напивается и отпускает Тому на все четыре стороны. Освобождает от всех обещаний и обязательств, потому что, когда за ними придут, никому не будет легче от того, что в поместье будет на один труп больше. Аято брал всю вину на себя. Это он не дотянул, не вывез, пропустил удар. Подставил и себя, и сестру, и каждого слугу в поместье. Тома не обязан платить по чужим счетам. Он должен уйти прямо сейчас, пока не поздно. Спасти свою жизнь, найти отца, вернуться на родину.       Тома слушает молча, а потом, когда саке заканчивается, помогает Аято добраться до его спальни. Он не сбегает, а за ними не приходят. Кризиса удается избежать, а на утро разбитому похмельем Аято с гордостью показывают сияющий глаз бога.       Пиро. Что же, этого стоило ожидать.       Как только ситуация стабилизируется, они возвращаются к тренировкам. Одно дело махать оружием. Управлять стихией сложнее, и Томе, если он не хотел сжечь поместье Камисато, стоило научиться стихию себе подчинять.       В первый раз Тома едва не сжег пристройку с дровами. Аято вовремя успел потушить огонь, но по самооценке блондина это ударило. Тома снова умудрился измениться и повзрослеть. Аято это казалось удивительным, потому что он сам полностью вытянулся к шестнадцати и как личность сформировался. Тома же, вчерашний мальчишка, решил стать мужчиной за те семь месяцев, которые Аято провел в разъездах. Он окончательно обогнал Аято в росте, стал шире в плечах и крайне болезненно относился теперь к тем ошибкам, которые раньше вызывали у него улыбку.       Он оставался все также безупречно вежлив, но Аято не покидала мысль, что Тома с ним бодается. Территорию делит, границы свои устанавливает.       Тренировки стали серьезнее. Теперь Тома не стеснялся показывать силу и призывать стихию. Когда они сходятся во второй раз, пламя попадает на верхние одежды Аято, и тот едва успевает их сбросить. Не успел бы — ожог на всю спину бы остался. Стихийный огонь был куда злее огня природного, потому обладателей пиро глаза бога в Инадзуме не очень-то и любили.       Тома отчего-то смутился и по старой привычке отвел глаза от Аято, оставшегося в белоснежном нагадзюбане. Камисато показалось это странным, но о странности чужой он не задумался. Боем увлекся.       Он давно отказался от Томы, подарив тому полную свободу действий, и теперь подумывал о том, что пора бы ему начать подыскивать себе невесту. Претенденток было много. Богатых, красивых, воспитанных. Проблема Аято была в том, что крохотные птички родной страны его не очаровывали. Они казались ему скучными и предсказуемыми, да они такими и были. И таким же был и он.       Генетика — удивительное дело. Многовековое выведение породы привело к тому, что все благородные семьи в Инадзуме так или иначе состояли в родстве. Все были похожи внешне, воспитывались на один манер. Из мальчиков делали воинов. Из девочек невест. Вот и все различие. Невесту можно было даже не выбирать. Брать любую. Все равно разницы особой не было.       Тома другое дело. В нем намешано было крови столько, что он мог удивлять собою до старости. Один раз он не брился неделю и к ужасу Аято зарос настолько, что перестал напоминать человека. Его рост и вовсе оставался загадкой. Судя по всему, он собирался расти как крокодил, до самой смерти. Иначе Аято не мог объяснить то, что его слуга, с которым они поначалу одну одежду могли носить, вдруг стал выше почти на голову. Он был мягок. Всегда, сколько Аято его помнил, но в бою в нем просыпалось какое-то дикое чудовище и добрый взгляд щенка стервенел.       С Томой нельзя было быть уверенным ни в чем. В эту его черту Аято влюбился и за нее он продолжал его любить.       Это чувство теперь было частью его сущности. Чем-то незыблемым и вечным, как и положено тому, кто посвятил свою жизнь служению неизменности сёгуна.       А все меняется. Так, как меняться было не должно. Аято не было дома, когда до него дошли слухи о происшествии на Наруками. Тома не просто не подчинился воле их божества. Он восстал против сёгуна, объединившись с путешественником. Всего за пару часов история обросла подробностями. Тома уже представал перед слушателями в роли иностранного агента, змеи ядовитой, что пригрелась на груди клана Камисато. Бросок копья наделал немало шума. Аяка затаилась, не давая никаких официальных заявлений. О судьбе беглецов никто ничего не знал. Суета поднялась невообразимая, и Аято, воспользовавшись ею, удрал и вернулся домой. Не в поместье. Аяка не была так глупа, чтобы спрятать Тому у них дома. Блондина следовало искать здесь, в их секретном месте, и когда Аято входит в дом, его едва не сбивает с ног глухая тишина.       Его здесь нет. Возможно, Тома уже схвачен и убит. Возможно, прямо сейчас его пытают, подвесив за ноги к потолку.       Аято исследует одну комнату за другой. В них нет Томы, но есть воспоминания. Тут они когда-то справляли день рождения Аяки, и Аято умудрился уговорить Тому отведать живого осьминога. А вот в эту комнату он убежал, когда его начало тошнить. На полу этой комнаты они однажды переспали, а в этой Тома показывал им мондштадские танцы, похожие на судорогу умирающего.       Тишина убивала Аято изнутри, и он уже готов был дать волю эмоциям, когда в очередной комнате на него набросились. Сгребли в объятия, к себе прижали резко. Аято носом ткнулся в чужую шею и замер, хоть следовало бы отчитать Тому как следует за нарушение субординации.       — Я так боялся, — выдохнул Тома. — Так боялся не увидеть вас в последний раз.       — Я бы не позволил тебя убить. — На это его влияния могло хватить. Аято держался за эту мысль, чтобы не разрыдаться. Он бы спас его, вытащил бы. Без глаза бога, после порки на главной площади, но выцарапал бы, выкупил, вымолил. — Не драматизируй.       Тома вдруг схватил его за плечи и резко от себя отстранил. Взглянул неприятно сверху вниз и завелся за секунду буквально. Почернел даже как туча.       — Скажи, ты меня хоть когда-нибудь любил?       Аято не знал, что его удивило больше: вопрос или то, как Тома его озвучил. Зло, с ненавистью как будто.       — Ты… — Его перебили. Тома стиснул пальцы сильнее и подался вперед, сминая чужие губы своими. Так они еще не целовались. Тома ни разу не проявлял инициативу, только отвечал, и разница была очевидна. То, что они делали сейчас, было куда более откровенным, чем все их половые акты вместе взятые. Тома одним поцелуем умудрился Аято испачкать, опошлить и вытряхнуть из брони, которая давно уже ему стала как вторая кожа.       — Хоть на человека теперь похож, — пробормотал Тома, когда отстранился, и по лицу Аято рукой провел. Нежно, словно перед ним женщина была. Камисато быстро собрался, убрал с лица глупое счастливое выражение и впечатал кулак в чужой живот.       Тома согнулся в три погибели, громко ругнулся на своем языке, но за что получил понял и наказание оспаривать не стал.       — Я уже говорил, что заинтересован в тебе как в любовнике. — Внешне Аято был спокоен, но внутри царили шторма Инадзумы. — Не вижу смысла в твоем вопросе.       — Прошло уже восемь лет! — Всего восемь, а Тома уже в нем сомневается. Удивительный народ эти дети ветра.       — Не вижу смысла в отношениях короче этого срока.       Тома выпрямился и вдруг рассмеялся.       — Отношения? Ты предложил мне стать твоим любовником и позвал в постель! Ты ни разу не говорил про отношения!       И тут до Аято дошло, что, возможно, отличались не только их менталитет и воспитание. Вероятно, хоть это только предположение, в их отношения могла закрасться некая трудность перевода. Под словом «любовник» Аято имел в виду некую совокупность ролей: и возлюбленного, и ученика, и подчиненного, и брата. Он называл вещи так, как это было принято в Инадзуме, и был заранее уверен в том, что Тома все поймет как надо.       А он взял и не понял. Воспринял по-своему, обиделся, чувства в себе придушил.       Окончательно Тома плюет на субординацию, когда и до него эта гениальная мысль доходит. Он прижимает Аято к стене, телом в него впечатывается, целует так, что еще немного и Аято задохнется.       Камисато дважды ошибся. В первый раз с формулировкой. Во второй с распределением ролей. Тома явно не был ведомым. Вот чего он бодался, вот почему на тренировке так выкладывался. Ему нужно было быть главным, вести в танце, брать, завоевывать, подчинять. К такому повороту Аято не был готов, но ему хватило ума, чтобы не показать этого. Тома был напряжен и взвинчен, как дикое животное. Сделаешь движение — сбежит, следы спутает, и не догонишь. Он явно ждал отказа, и потому торопился. Одежду с Аято чуть ли не срывал, матерился на родном вперемешку с местным наречием и затих, лишь когда они оба оказались обнажены.       Кожа к коже. Ближе некуда. Теперь Аято было поздно отступать. Куда, нагишом-то.       Тома это понимал тоже. Стал мягче. Красовался в поцелуях. Узнать бы, где научился, да сейчас не хотелось думать о ком-то третьем.       Аято верил в цикличность истории и мира, потому к тому факту, что теперь его укладывают на спину, как женщину, он отнесся с философским спокойствием. Нервничал Тома, который знал, что делать, но он, растеряв смелость, вдруг стал неуклюж. Блондин долго искал смазку, которую потом разлил, вымазал их в масле с ног до головы и чуть не вывихнул ногу, когда менял позицию, поскользнувшись. Было больно, очень стыдно и нелепо настолько, что Аято не знал, смеяться ему или плакать.       Одно он знал точно. Лающий, неприятный язык Мондштадта ему стоит выучить. Хотя бы для того, чтобы лучше понимать этого невыносимо горячего мужчину. Еще одна ошибка грозила сжечь их обоих дотла, а позволить себе такое Аято не мог. В конце концов, у него была работа. И у Томы тоже.       Кто-то же должен был убрать разлитое масло.