Аратаки сжал кулаки, брови нахмурил, разозлился на миг, а потом решил, что если такая незначительная деталь, как чужой пол и ориентация, способны его смутить, то грош цена его любви и решимости.

— Отношения? Ты предложил мне стать твоим любовником и позвал в постель! Ты ни разу не говорил про отношения! И тут до Аято дошло, что, возможно, отличались не только их менталитет и воспитание. Вероятно, хоть это только предположение, в их отношения могла закрасться некая трудность перевода. Под словом «любовник» Аято имел в виду некую совокупность ролей: и возлюбленного, и ученика, и подчиненного, и брата... А Тома взял и понял все иначе.

Эти мысли мешали работать и спать. Всего за пару недель Аято потускнел, стал раздражительным и молчаливым. Аяка волновалась и заваривала ему травяные чаи. Тома пытался застать в одиночестве, обнять, губ коснуться, но в чужих руках Аято цепенел и замыкался в себе еще больше. Воспитание мешало ему поделиться наболевшим. Он не мог признаться даже Томе, самому близкому для него человеку, что он днем и ночью думает о чужом естестве и о том, что ради него Тома однажды уйдет.

У Дилюка сердце пропустило удар, когда Кэйя обернулся к нему и улыбнулся. В память навеки впечатался изящный силуэт на фоне горящего заката. — Я тебя люблю, — неожиданно для себя самого признался Дилюк. Кэйя ничего не ответил, только руками себя обнял. А ему и не надо было ничего говорить. Рагнвиндр вдруг совершенно отчетливо осознал, что Кэйя его всегда любил. С самого детства. Всего. Без причин и без следствия.

— Я никогда не говорил, что я бета, — раздраженно ответил Виктор, продолжая собирать искусственную металлическую конечность. Работа над ней сейчас забирала все его время. — Это ты так решил. Я омега. Не самая здоровая, конечно же. Сижу на подавителях с тринадцати. Тебя как своего альфу признал сразу же, но решил не говорить, чтобы не усложнять совместную работу. Однако, если теперь ее усложняет молчание, то стоит, пожалуй, это обсудить.